Немчик

— Рома! — она на выдохе подбежала к сыну и приобняла его за плечи, подталкивая во двор. Они вдвоем шлепали по лужам, взбегая на крыльцо. — Солнышко, да ты весь промок! — Женщина была на грани плача, руки её дрожали, пока она стаскивала насквозь мокрую олимпийку.

— Я не принес… — голос по-дурацки вибрировал из-за трясучки, и со стороны казалось, будто Рома заикается.

— Не думай об этом, — мать отмахнулась, взгляд её стал железным. — Скорее в дом!

Она буквально втолкнула ребёнка в его родной дом, встречая сопротивление на пороге. Дверь за Олесей закрылась, поглотив шум воды. В нос ударил прогорклый запах табака, но он разительно отличался от того, что Рома унюхал в кабинете Воронцова. У лейтенанта был терпкий аромат, кружащий облаком в аккордах духов, а запах в доме раздражал слизистую, протягивая щупальца зловонного яда в легкие. В нем четко угадывалась примесь дешевых смол, придающая душок горелой резины. Из кухни раздавались пьяные голоса и звон рюмок; проходя в свою комнату, Рома уловил нотки порезанного на дольки лимона и шоколадно-древесную горечь напитка. Так мог пахнуть именно коньяк.

Задавая немой вопрос, Ромка обернулся на мать. Та медленно моргнула, поджимая губы. Она сама достала выпивку, поняв, что сын не успеет ко времени. Глаза мальчика сощурились, а брови сбились на переносице, образуя силуэт орлиных крыльев. Он буравил радужками свежий, замазанный тональным кремом синяк над верхней губой матери. Когда Рома уходил, этого точно еще не было.

— Не обращай внимания, пустяки, — Олеся помотала головой, пытаясь улыбнуться, но это скорее походило на спазм нерва. В этой жуткой пародии на улыбку Ромка заметил пустоты там, где ещё днём были верхние резцы.

Слёзы подкатили к горлу, щипая ноздри, но мальчишка проглотил их, топя в недрах живота. Нельзя проявлять слабость. Он так берег мать, так старался защитить, и сейчас будет ошибкой сплоховать и разреветься при ней. Они вместе сидели в комнате Ромы; мальчик забрался на постель с ногами, а мать расположилась полубоком, с тревогой поглядывая на дверь. Олеся подвинула к нему стопку сухой одежды, и Ромка тут же облачился в длинные шорты и черную футболку. Дверь на кухню была распахнута, и обрывки разговоров долетали до их слуха довольно четко.

— Ну ты мочишь, Папирус! Пианино! — говоривший закашлялся сквозь смех, выражая потрясение. — Ты как его скомуниздил-то вообще?

— А тебе скажи, — прыснул второй голос, — ловкость рук, так сказать.

— Та у него ключ от хаты был, он же раньше с этой тёлкой жил, вот и воспользовался случаем! — каркнул отец, вызывая дребезжание других смешков. — Завтра загоним на рынке в Дивнодольске, менты и почесаться не успеют.

— Нам бы по-хорошему чем посерьезнее заняться… — четвертый, судя по звуку, затянулся сигаретой. — Надо будет перетереть с человечком одним, может, наладит мосты…

— Слышь, братва, а время сколько?

— Дык уже семь, а что?

На это отец лишь злобно усмехнулся, чиркая зажигалкой, чтобы прикурить.

— Олеся! — рявкнул Василий, и мать как по команде вскочила на ноги, с готовностью выбегая в коридор.

Ромка фыркнул, отворачивая лицо к ковру на стене. Дрессированная, как псина в вольере. Он до безумия любил мать, но в ту же минуту испытывал к ней что-то среднее между жалостью и отвращением. Как она так может себя вести? Почему никогда не дает отпор?

Очень скоро по коридору разнесся топот. Василий с ноги толкнул дверь в спальню сына и прошагал в центр, сверля того стеклянными мутными глазами.

— Опоздал, — на смешке выдал он, однако веселости в этом не было. Только предвестник скорой экзекуции. — Еще и за бухлом мать ходила. Не стыдно, блять?! — Он подался вперед, продавливая авторитетом, заставляя сжиматься в комок и отводить взгляд первым. Но Ромка продолжал смотреть, тараня ладони сжатыми намертво пальцами. — Вставай! — прошипел отец, распаляясь еще больше от упрямства сына.

— Васенька! — Олеся снова попыталась докричаться до голоса разума в пьяной голове, за что и поплатилась. Муж хлестнул её наотмашь, ногой выпинывая в коридор. Женщина издала сдавленный выкрик и затихла у стены, прикрывая себя руками. Дружки на кухне продолжали звенеть рюмками и беседовать, будто ничего не происходило.

— На этот раз мамаша тебе не поможет. Вставай, сучонок! — Василий не мог допускать, чтобы отпрыск ставил под сомнение его авторитет. Непокорность и своенравие Ромы выводили его из себя; матёрый бандит привык, что ему подчиняются безропотно, а если нет… Всегда можно сломать. Видя, что пацан не реагирует, он схватил его за шкирку и потащил на улицу мимо матери у стены и пьяных дружков на кухне.

Громов вёл мальчишку как приговоренного на казнь, совершенно не заботясь о его комфорте. Он тряс его, рывками уводил из стороны в сторону, встряхивал, чтобы наверняка подавить в нем эту раздражающую привычку пререкаться.

— Пусти! — во всю глотку крикнул Рома, изворачиваясь в жесткой хватке отца.

Василий размахнулся и откинул сына так, что Рома стукнулся о землю и прокатился по ней метр, счесав кожу на руках и на щеке. Мужчина поравнялся с вольером, щелкая замком. Пёс тут же послушно подполз на брюхе, виляя обрубком хвоста. Громов обхватил коричневый кожаный ошейник и дернул пса вверх, побуждая встать и выйти наружу. Он вырос перед Ромой, прижимая к ноге ротвейлера. Пёс утробно рычал, навострив уши в направлении мальчика, но всё посматривал на хозяина, не решаясь двинуться. Василий неотрывно следил за эмоциями на лице Ромки, выискивая там страх или хотя бы испуг, но видел лишь настороженность. Ему это не нравилось.

— Взять! — распорядился Громов, отпуская ошейник. Пёс рванул к мальчику; Рома инстинктивно прикрыл лицо, отползая. — Ко мне, Граф! — гаркнул он, когда между псиной и ребёнком оставались ничтожные сантиметры. Ротвейлер сменил курс, возвращаясь к ноге хозяина, будто его швырнуло назад рикошетом. Пальцы снова обвили ошейник.

Рома дрожал. Это выходило само собой. Резкий выброс адреналина вызвал настоящие конвульсии, на что Василий довольно усмехнулся.

— Взять! — Псина опять ринулась к мальчику. Рома вскрикнул, снова закрывая лицо. — Ко мне! — В голосе отца сквозила настоящая улыбка. Он поглаживал пса по макушке, наблюдая, как трясется нижняя губа мальчишки в рыданиях.

Ромка стоял на четвереньках, упираясь ладонями в землю. Карие радужки темнели на фоне покрасневших белков глаз, слёзы срывались, как дождь, что сейчас немного затих. Он закусывал губу, уговаривая себя прекратить, но не помогало. Он был напуган и не мог ничего сделать.

— Надеюсь, ты понял, кто здесь главный? — Василий насмешливо вскинул подбородок, глядя на отпрыска свысока. — В следующий раз команда будет только одна, — метнул он явную угрозу и завёл ротвейлера обратно в вольер.

******

В этот четверг он всё же решил посетить школу. Сиваконь какое-то время промывал Ромке мозги насчет успеваемости, но довольно скоро осознал, что это без толку. Учителя шокировало падение показателей ученика, когда еще в прошлом году Рома уверенно держался в хорошистах. Классный руководитель звонил домой, вызывал мать на личную беседу, которая обычно заканчивалась обещаниями проконтролировать ситуацию, но по итогу менялось лишь платье Олеси в каждую новую встречу.

Затем пошли систематические прогулы. Роме попросту не хотелось, чтобы одноклассники в очередной раз пялились на новые синяки и ссадины, шушукаясь между собой. Большую часть времени он проводил на улице, слоняясь по посёлку с Жожиком, а если и появлялся в стенах школы, то не упускал возможность обобрать какого-нибудь одинокого ученика или сорвать на ком-то злость. Последняя накопилась в нем с избытком. Отец требовал выпивку и избивал сына в том случае, если тот возвращался с пустыми руками. Для этого нужны деньги, и выход мальчик нашел в «поборах», стряхивая рубль-другой у школьников. Он научился давить силой, внушать страх и шел до конца, утратив чувство тормоза.

Главным атрибутом стал охотничий нож, подаренный отцом, когда тот был в хорошем расположении духа, что случалось редко. Возможно, это и подстегнуло мальчишку промышлять разбоем. Всяко проще запугать, имея при себе оружие. Нож работал безотказно, стоило Роме сверкнуть им у лица жертвы. Перемены в нем определенно произошли, это в первую очередь отметили в школе. Обычно тихий добрый Рома вдруг обернулся настоящим зверенышем, огрызаясь с учителями, сбегая с уроков, терроризируя других учеников. Он уже попадал с ножом в кабинет директора, но по неизвестной причине покидал его без особых последствий после звонка отцу. Тот что-то эмоционально говорил директору в трубку, а затем секретарь просто выставлял мальчика за дверь.

Вскоре весь педагогический состав просто махнул рукой, устав с ним бороться. Никакие походы к директору и разговоры с родителями не возымели эффекта. Отныне бывший хорошист Рома занимал нишу отпетого хулигана школы вместе со своим верным другом Гошей Лимом. Второй проявил себя после того, как их дуэтом стал руководить Ромка. Они и раньше хорошо общались, а теперь стали не разлей вода.

И всё же была в его жизни та самая звезда пленительного счастья. Среди непроглядной тьмы, упавшей на его судьбу кляксой дёгтя, сияли призывной синевой глаза Юноны Евсеевой. Исключительная девочка. Не похожая ни на кого, кто посещал эту школу. Она перешла к ним в класс недавно, переехав из города Заречного. Местный травник и фельдшер на пенсии дед Тихон взял внучку на попечение после трагической гибели её родителей. Как правило, никто не расспрашивал её о подробностях, не принято было поднимать такую страшную тему, но Ромка слышал от местных сплетниц, что это была автомобильная авария.

Юнона изумила Ромку в первую очередь особой, утонченной красотой. Она походила на Наташу Ростову своими повадками — вроде бы так звали героиню из фильма, который как-то смотрела мать по телевизору. Не то чтобы Рома слыл заядлым любителем литературы (тогда бы он точно знал, что персонаж фильма взят из книги), но запомнил её поведение на экране, пока ждал, когда же закончится это нудное кино и начнутся мультики.

Среди ватаги привычных, возможно даже посредственных одноклассниц Евсеева казалась ему белым лебедем. Что-то новое, диковинное, приятное глазу. Она виртуозно управлялась со скрипкой, знала поименно почти всех музыкальных классиков, была увлечена Шекспиром, но ни в какую не хотела увлечься Громовым. Как Ромка ни пытался обратить на себя её внимание, всё заканчивалось провалом. С другой стороны, он понимал, что ему никогда не угнаться за ней. Куда ему, неотесанному и приземленному? Однако упрямая его часть противилась, требуя признания. Чем он хуже? Он и постоять за неё сможет, и цветы преподнести, и ещё кучу всяких дурацких глупостей, которые так любят девчонки.

Он подкараулил её у школьных ворот, хотел проводить домой. Жожик задержался, чтобы помочь Аристовой подежурить после уроков, и Рома тоже решил не терять время понапрасну.

— Привет, красотка! Позволь проводить тебя! А то, сама знаешь, ходят тут всякие, — он уже в сотый раз репетировал, подбирая более выгодную интонацию, и оттачивал жест, с которым это скажет. Вот оно! Расправит плечи, вскинет подбородок, прошествует перед ней как крутой парень из маминых сопливых сериалов и обязательно подмигнет — точно! Это определенно её сразит.

Самодовольная улыбка рассеялась, когда Ромка повернулся лицом к зданию школы. Юнона вышла на улицу, откидывая за спину каштановые волосы, и стала крутиться на месте, словно ожидая чего-то. Или кого-то. Не позволяя волнению захлестнуть с головой, Ромка помчался к ней, скользя по ушлому слою льда под снежной порошей.

— Привет! — На этом он едва не распластался перед девочкой, но вовремя сообразил ухватиться за колонну. — П-позволь п-проводить тебя!.. — Боевой настрой таял под хладнокровным, даже враждебным взглядом. — А то… сама знаешь… — Он будто был актером, забывшим реплику в самый ответственный момент, и поглядывал себе за плечо, словно в поисках воображаемого суфлера.

— Гром, чего тебе? — голос её, обычно нежный и мелодичный, вдруг сделался нервным и острым, как лезвие его ножа.

— Да я… п-проводить…

— Себя проводи, Громов, — отрезала она, делая новый взмах волосами, — нам с тобой говорить не о чем. Достал уже всюду за мной бегать! Как собачонка! — Она скривила нос, выказывая абсолютное омерзение на лице.

Это здорово пошатнуло Рому. От растерянности он даже не сразу придумал, что ответить. Мальчик раскрыл рот, выразительные карие глаза в смятении распахнулись, подбрасывая ввысь острые густые брови. Из горла выходили выдохи, что так и не смогли полноценно перерасти в слова.

— С-собачонка?.. — прохрипел он, всё ещё затуманенный внезапным напором девочки.

— Собачонка, — отчеканила она, смиряя его взглядом, — приставучая, наглая дворняжка. — Бросила она это так ядовито, что Рома отступил на шаг. Евсеева повернула лицо к дверям, когда те скрипнули, и на улицу вышел Альберт Елецкий. Девчонка как по команде изменилась в лице. Она излучала такое дружелюбие и доброту, что Ромка ужаснулся. Не она ли секунду назад была готова перегрызть ему глотку? — Алик!

Громов проследил, как Юна подбежала к Елецкому и протолкнула свою руку ему под бок, обхватывая его предплечье. Она тут же принялась увлеченно щебетать ему что-то тем самым сладким, как патока, голоском. Елецкий улыбнулся ей и перевел насмешливый взор на Громова.

— Что, Громик, заблудился? Или ищешь, кого обчистить?

— Язык прикуси, ржавый! — понизив голос, рыкнул Ромка, сверля того исподлобья.

— Ха! Оригинально… — Елецкий хмыкнул, бросая многозначительный взгляд на Юну, которая ответила тем же. — Ну ладно, Гром, не будем отвлекать тебя от гоп-стопа, бывай! — проговорил Альберт, проходя к воротам под ручку с Юноной, и щелкнул пальцами на прощание.

Ромка стиснул нож в кармане кожанки. Так хотелось догнать этого козла и вырезать ему язык! Нижняя челюсть буквально срослась с верхней, так сильно он сжимал их, воспламеняя глазами следы этих двоих на снегу.

Собачонка? Дворняжка?

Мальчик сглотнул ком в горле. Пара соленых слезинок-таки успели прорваться через дамбу его выдержки. Он тут же вытер их ледяным рукавом кожанки, поднимая лицо к небу и шустро моргая. Елецкий был сынком местного владельца ларьков. В одном только поселке стояло три таких с вывеской «Боярин», а уж за его пределами штук шесть в Дивнодольске. Это были небольшие магазинчики с продовольствием, и они приносили прибыль предпринимателю Елецкому. Пусть даже время было непростым, но покупатели все равно захаживали туда за булкой хлеба или пачкой масла. Семья Елецкого уж точно не нуждалась, в отличие от большинства других жителей в поселке, коим месяцами могли не выплачивать зарплату. Должно быть, тоже дворняжки?

В этот день чувства Ромы к Юноне всерьез пострадали. Он прежде не видел её с такого ракурса. Она, конечно, и до этого общалась с Елецким, да и Ромка делал кучу попыток с ней сблизиться, но так полоснуть она позволила себе лишь сейчас. Евсеева выбрала рыжего из-за отцовского кошелька — это ясно.

— Ромыч, я закончил! Ты чего тут булки морозишь, ёпта? — Рома даже не сразу услышал Жожу, пыхтящего за его спиной как локомотив. Корейчик согнулся, пытаясь отдышаться, и смотрел на друга снизу вверх. — Ты че это?.. — Лим нахмурился, замечая мрачное настроение Громова.

— Пошли домой, Жожик. Настрой — аж выть охота… — Он поник, сунув руки в карманы кожанки, и пошел вперед, хрустя снегом.

Гоша выпрямился и принялся изучать местность взглядом, будто сыщик, собирающий картину происшествия по деталям. Вдалеке ещё виднелись спины уходящих Юны и Альберта; Жожик смекнул, что здесь явно что-то было, но даже не мог предположить, что такого мог сказать Елецкий, чтобы довести Ромку до состояния едва ли не скорби. Он зашагал следом, становясь по правую руку от Ромки, и осторожно посматривал на тяжелый задумчивый профиль друга, пока они молча шли по проселочной дороге. Гоша не спрашивал, но и молчание между ними затянулось, вызывая желание как можно скорее его прервать.

— Ромыч, че тебе эта рыжая падла ляпнула? Давай догоним и хохотальник ему разрисуем, ёпта?! — Он взмахнул кулаками, с боевой готовностью смотря в ту сторону, где были Юнона и Альберт.

— Юнка с ним ушла, — выдохнул Рома, — он у нас жених завидный, ему деньги ляжки жгут.

Жожик с минуту переваривал сказанное, а потом вдруг залился визгливым заразительным смехом, вынуждая Ромку вытаращиться на него.

— Ха-ха-аа! Ромыч, да ты радоваться должен, ёпта! Тебе зачем такая шкура? Даже если бы срослось чего, она бы тебя все равно кинула, бля буду, ёптить!

— Думаешь? — Брови Ромки стали понемногу разглаживаться.

— А че, не видно? — хмыкнул Жожа с иронией. — Она только что при тебе капусту выбрала!

Ромка сместил радужки на снег под ногами. Слова Жожика звучали правдиво и вполне себе логично. К тому же Рому здорово шокировало поведение девчонки, вышибая напрочь ассоциацию с белым лебедем. Тем временем Жожа продолжил:

— Вот посмотришь! У Ели бабки закончатся — она и его кинет!

— Что? Ели? — Ромка хохотнул, щурясь.

— Ну а че? Ты его видел? Сухостой в пиджаке! — прыснул Гоша, показательно втянув щеки, как бы подчеркивая высокий рост и худобу Елецкого.

Рома уже вовсю смеялся, качая головой. Карие глаза его заблестели от веселья; он был искренне благодарен судьбе за такого друга. Стоило Жоже заговорить — проблемы и переживания тут же складывались в бумажный самолётик и улетали в закат.

— Еля-пустомеля! — добавил Лим, хохоча вместе с другом.

Ларёк «Боярин» высился по левую сторону от них, выделяясь на фоне блеклых домов оранжевой кровлей. Ромка оглядел его хмуро, а Жожик придирчиво изучал вывеску, кривя губы.

— Не дерзи царю, боярин, будешь палкой отхуярен, — выдал Жожа, поведя плечом, и скосил глаза на Ромку с плутовской усмешкой.

Мальчики несколько секунд помолчали, прежде чем загоготать на всю улицу как пара безумных гиен.

******

Лейтенант чиркал ручкой по желтоватой бумаге, заполняя очередной протокол. Из освещения была настольная лампа и голубой свет луны в окне. Ткнув стержнем в лист, чтобы поставить точку, Воронцов мельком посмотрел на часы. Стрелки показывали полночь. Мужчина отложил ручку и потёр большим и указательным пальцами переносицу, зажмурившись. До этой минуты он не замечал тягучей усталости в мышцах, которая теперь растекалась подсолнечным маслом в руках, спине и веках. Он скосил глаза на окно. Снаружи пурга разносила выпавший снег, вздымая его, и потрошила свежие сугробы. Разворачивалась настоящая буря, напоминая непроглядной стеной снега песчаную в пустыне. Стёкла дребезжали, ветер проникал в помещение, свистя и завывая. Лейтенант укутался в бушлат и застегнул его на все пуговицы; он вышел из-за стола, щелкнул кнопку на электрическом чайнике и потёр затекшую шею ладонью. Работы предстояло много — было бы паршиво, если бы он заледенел здесь к утру.

Едва Воронцов опрокинул горстку чая в кружку, как раздался монотонный стук в дверь. Милиционер вскинул подбородок, упираясь прищуром в проем.

— Да.

Получив разрешение, Дементьев протиснулся внутрь, на мгновение впуская в кабинет шумы из коридора. Кто-то настойчиво звонил дежурному, и тот чертыхался, бросая бутерброд и хватая трубку, лишь бы прекратить назойливый звон. Мужчина как-то неуверенно топтался на месте, прокручивая в пальцах шапку-ушанку.

Вливая кипяток в кружку, Воронцов приподнял брови, как бы говоря, что слушает.

— Вов, там это… — грузный мужчина ткнул пальцем себе за спину.

Лейтенант перевел на него усталый взгляд, не моргая, глядя в ожидании продолжения, но Дементьев только пыхтел на весь кабинет.

— Алексеич, ты играться пришел или шо? Давай рожай активнее! И без сопливых скользко, а ты тут вспоминаешь про первый поцелуй! — Кружка с чаем грохнула о крышку стола, за малым не растеряв содержимое.

— Да там… мальчишка этот… Громов… возле дежурного сидит…

Милиционер свёл брови, рисуя зазубрины из морщин. Он снова посмотрел на Дементьева, взгляд лейтенанта подернулся глубокой задумчивостью и чем-то колким.

— А от меня шо требуется? Благословить тебя, чтобы ты его домой довез? Ну шо за ясельки, в самом деле! — Воронцов ударил по столу ладонью, на что Дементьев сглотнул.

— Вова, он к тебе, — почти прошептал Алексеич, выдавая смутную тревогу.

И тут лейтенант задумался. Изнуренный мозг просто упустил одну важную деталь: сейчас ночь, на улице отвратительная погода, а мальчишка слоняется без присмотра. Стопка листов, которые еще предстоит заполнить, взирала на него тяжким грузом, но в коридоре сидел ребёнок и ждал помощи именно от него. Внутренне опасаясь того, что может увидеть там, Воронцов обошел Дементьева и шагнул за дверь.

Подойдя к стойке дежурного, Владимир наткнулся на Рому, сидящего на скамейке. Тот прятал лицо, глядя в пол. На нем был бессменный спортивный костюм и кожанка, на голове — черная шапка, совсем не прикрывающая уши. Не самый теплый наряд для погоды за окном.

— Малец, — позвал Воронцов, Рома вскинул голову в ответ, — шо по ночи блукаешь?

— Я… — радужки его забегали, пока Ромка придумывал правдоподобную речь. — Я гулял и заблудился. Темно ведь… Можно я у вас побуду?

Такая неискусная ложь, конечно же, плавала на поверхности. Милиционер вздохнул и пересекся глазами с дежурным, покачавшим головой. Они поняли друг друга без слов.

— Заходи, шо уж там. Чаю попьешь, а то вон… дрожишь, как цуцик, — Воронцов показал на него ладонью, тут же опуская руку.

В кабинете Ромка тут же разместился на стуле, на котором сидел в прошлый раз. Дрожь понемногу унималась, его внимание привлекла кружка со столбиком горячего пара. Воронцов прошагал к столу и подвинул ёмкость ближе к мальчишке. Ромка с неким опасением и смущением взглянул на лейтенанта, задрав голову.

— Пей, пей, отогревай косточки! — В уголках глаз милиционера скопились морщинки, образуя гусиные лапки, когда он слегка улыбнулся.

Рома придвинул к себе кружку, обнимая её ладонями, вбирая в себя сладостное тепло. Он втянул ноздрями запах, и столбик пара устремился ему в нос. Душистый аромат бергамота. Мальчик отхлебнул немного, чувствуя, как чай затапливает грудь и живот горячей лавиной.

— У чая зачетный запах… — протянул Рома, смакуя.

— Мой любимый, — отозвался Воронцов, — обожаю бергамот. Ещё бабушка моя поила меня этим чаем в далеком детстве.

— Он вам бабушку напоминает? — догадался Рома, усмехнувшись.

— Да… есть такое… — с легкой грустью вздохнул милиционер, на короткий миг окунаясь в тот самый домик с окнами в сад на правом берегу Дона. — Ты мне вот шо скажи, ты как ночью на улице оказался?

Блеск в глазах Ромки помутнел. Он спрятал улыбку и откинулся на спинку стула, скрещивая руки и хмурясь. Что он мог сказать? Что папаша в очередной раз допился до белочки и выгнал его в темень?

Впрочем, Воронцову не требовались объяснения. Он слишком хорошо знаком с порядками этой семейки. Ответ на его вопрос был таким же очевидным, как прозрачная гладь озера Байкал в ясный день. Он искренне жалел Ромку — как-никак это ребёнок женщины, которую лейтенант нежно любил в школе. Олеся расцвела раньше всех в классе и своей красотой будоражила умы парней. Она могла выбрать любого — только руку протяни, но по итогу бесшабашный Громов, можно сказать, урвал её напористостью и самоуверенностью.

Вова был слишком воспитан и сдержан для безрассудства и запредельных касаний пониже поясницы, а вот Василий брал всё, что хотел, и не принимал отказов. Дальше трогательной дружбы у Воронцова и Ермолаевой, каковой Олеся была до замужества, дело не зашло.

— Громов сегодня не в настроении… — вдруг выдал Ромка через губу.

Воронцов приподнял бровь, подаваясь вперед так, что черные волосы залил свет настольной лампы.

— Громов? — Интонация лейтенанта подпрыгнула. — Это ты так отца называешь?

— Да какой он мне отец?! — Ромка дёрнулся в раздражении. — Нам с мамкой без него жилось отлично… Солдафон херов…

— Громов, за языком следи! — отчеканил милиционер по слогам и заострил черты лица.

— Вы вообще знаете, что он устроил?! — Мальчишка выбросил на стол ладони, перегибаясь к лейтенанту. — Опять своих дружков вонючих привел! А с ними такие же вонючие тёлки! — На этом Воронцов поджал губы, глаза его предупредительно сверкнули, но он не остановил поток речи мальчика. — Сидят сейчас там и бухают! А мамка у них как прислуга! Унеси, принеси, отвали… И она ни хрена с этим не делает! — Рома распалялся с каждым новым словом, вываливая на милиционера тяжесть невзгод, а Владимир внимал ему, откинувшись в кресле и вытянув ноги под столом. Рассудительный взгляд был прикован к лицу мальчишки, считывая мельчайшую деталь, любую перемену в смеси этих непростых эмоций. — Громов меня из дома выкинул, потому что я с какой-то тёлкой не поздоровался! — Он хлопнул по столу и сразу же закрыл лицо руками. — Я устал, дядя Вова… Я очень устал…