Немчик

Всё началось с того, что Василий позвал сына на кухню. Пьяным заплетающимся языком он назвал его по имени. Рома слышал, но продолжал смотреть мультики в зале, игнорируя папашу. Второй раз имя прозвучало более требовательно — сердце мальчика предательски дрогнуло от надвигающейся угрозы, и всё же Ромка заставил себя не двинуться с места. Третий окрик сотряс весь дом, и тогда вмешалась мать.

Олеся вбежала в зал и села рядом на диван, шёпотом прося сына отреагировать. Вид у неё был безумный. Некогда красивая женщина стала похожа на пациентку психушки: волосы её топорщились, под глазами залегли круги, кожа посерела, а белки глаз усеялись красными паутинками. Она забросила косметику, потому что отец запретил, и начала носить убогие домашние халаты, лишь бы не привлечь ненароком взгляды чужих мужчин.

— Сыночек, иди к нему… — она притянула Рому за футболку, дыша ртом. — Иди, не зли его! — Олеся нервно рванула ткань, тут же отпуская.

Мальчик молча отодвинулся и продолжил наблюдать за Чипом и Дейлом на экране. Боковым зрением он видел, как мать закрыла лицо руками и всхлипнула, перемещая ладони на волосы.

— Рома, не испытывай судьбу! — взмолилась она, сползая на пол перед ним и тормоша сына за плечи. — Он же!.. Он не прощает такого! — Женщина осеклась, слыша возню, и быстро проговорила, всё ещё надеясь уладить ситуацию.

Ромка перевёл пронзительные карие радужки на мать. Он боялся. Боялся того, во что превратил её этот человек за какие-то полгода. Перепуганная, забитая, лишённая радости, она лишь отдалённо напоминала прежний образ матери. Он боялся псины в вольере, который занимал его любимое место для игр, боялся задержаться из школы, внезапного молчания пьяного отца, его сбивчивых шагов, когда тот валился с ног, допившись до предела. Страх сковал его, врос в него, вынудил защищаться, изворачиваться. Однако намного сильнее был страх за мать. Он уже несколько раз вставал между ней и отцом, когда тот избивал её в пьяном угаре.

Василий переключался на сына и добавлял ему новых синяков на теле. В школе Рома врал, что упал с велосипеда, или выдумывал истории активных игр с ребятами.

«Если ты мужик, то и веди себя как мужик! Стучат только сопляки и маленькие девочки!»

Фраза папаши въелась в мозг намертво. Рома молчал. Он сносил побои, оскорбления, сам напрашивался на тумаки, но тем самым гораздо меньше доставалось маме. Мать была ему единственным близким человеком, и одна только мысль о том, что она может пострадать, вызывала в нём ужас.

Ромка спрыгнул на пол и обогнул мать, по пути погладив её по волосам. Он вышел на кухню, шагнув под тусклый свет лампочки Ильича. Отец сгорбился над столом, как уродливый тролль, рука его сжимала пустой гранёный стакан. Он почти засыпал и встрепенулся, качаясь на стуле и щурясь при попытке сфокусироваться на сыне.

— Ты что же… щ-щенок! — выплюнул он, скользя по лицу мальчика стеклянными глазами. — Тугой на уши? Сколько раз я тебя позвал?

Рома поджал губы. Карие радужки затопила ненависть, переплетаясь со страхом. Тельце словно стянули цепи, утяжеляя и не позволяя сдвинуться. Он так и стоял, вдыхая зловонный запах перегара и жареной рыбы, которую мать готовила совсем недавно. Лопатками он нащупал стену и прислонился к ней, чтобы чувствовать хоть какую-то опору.

— Ты чё, сучонок, издеваешься?! — Последнее слово разбилось так же, как стакан, влетевший в дверной косяк недалеко от Ромы. Стекло будто взорвалось, протаранив голубую краску в стене и обнажив штукатурку. Звон летящих осколков пошатнул воздух, ударяя по перепонкам. Рома внутренне порадовался, что надел спортивные штаны, потому что мелкие куски стекла повредили только ткань, не добравшись до кожи. — Отвечай, когда я с тобой говорю, блять!

В ответ Ромка лишь втянул губы так, что те зажались между зубами. Он смотрел на отца в упор, будто бы кидая тому вызов. Мальчик не знал, откуда в эти моменты в нём берётся запал сопротивляться, но повиновался порыву, до последнего отстаивая свою линию. В коридоре раздались робкие шаги. Олеся выглянула из-за угла, во все глаза наблюдая за происходящим. Отец сорвался с табурета, на котором сидел, и ударил наотмашь, вложив в это действие всю ярость. Рука его проскользнула по воздуху, как небольшая коса, и со шлепком упала на лицо сына.

Ромка не устоял на ногах, рухнув на пол. Затылок больно стукнулся о тумбу, и в голове запульсировала кровь. Щёка и нос горели, будто Рома подержал их над огнём. Он чувствовал, как область удара наливается жаром. Делая вдох, мальчик понял, что втягивает носом что-то жидкое. Он шмыгнул, слыша влажный хлюп, и прислонил тыльную сторону ладони под ноздри. Поднеся руку к глазам, Ромка сглотнул, узнавая кровь. Сын исподлобья посмотрел на отца. Нутро его трепетало от несправедливости, злобы и горькой обиды. Белки глаз подёрнулись красным, лицо сделалось пунцовым. Он заплакал беззвучно, почти не моргая, продолжая сверлить родителя смесью гнева, боли и горечи.

Как же ему хотелось, чтобы отец исчез. Просто взял и растворился, будто его никогда и не было. Им с матерью жилось намного лучше без него. Когда Василий наклонился к нему, обдавая сына смрадным дыханием, Рома мельком оглядел область груди папаши, свободную для обзора из-за майки-алкоголички. Ничего. Волна облегчения пронеслась по душе: родимое пятно точно не передалось по линии отца, иначе бы мальчишка вырезал его кухонным ножом или исцарапал камнем, лишь бы не иметь никакой связи с Громовым.

— Я тебя, выродка, научу меня уважать… — процедил он, удерживая сына за шею. Тут перед ним возникла Олеся, повиснув на плече.

— Васенька! Не надо, Васенька! — лепетала она, сглатывая слёзы. — Что в школе скажут? Долго отговариваться не получится, Вась!

— Заткнись! — Ромка вздохнул, так и оставив рот открытым, когда отец впечатал мать в стену, скинув с себя, как мешок с картошкой. — Ты воспитала его плаксой! Бабе нельзя доверять воспитание мужика! — Он замахнулся, Олеся прикрыла голову руками.

Ромка не думал. Красный индикатор в его голове забил тревогу — необходимо было защитить мать. Быстро оглядев пол, он нашёл крупный осколок от стакана и схватил его. Не медля ни секунды, мальчишка рванулся на отца и полоснул его по нижней части спины. Василий выгнулся, заорав на всю кухню, и повернул остервенелое лицо к сыну.

— Мамку тронешь, я тебе этим кишки выпущу! — Рома держал перед собой треугольный осколок двумя руками. Адреналин сотрясал его тело, он весь артачился, как зверёныш, и сверкал чистым гневом во взгляде. Прозрачное стекло вымазалось в крови, что стекала ему на пальцы. Василий неожиданно замер, сканируя эмоции на лице сына, а потом вдруг ухмыльнулся.

— Вот… теперь вижу, мой сын! — не без гордости изрёк он, покачнувшись от избытка алкоголя. Пошарив по карманам, Василий вынул пачку сигарет и вставил одну в зубы. — Приберись тут, — бросил он матери, подхватывая бутылку и выходя из кухни.

Рома размышлял обо всём случившемся. Был ли он хотя бы наполовину таким же, как отец? Параллель с этим человеком совершенно не вызывала восторга у мальчика. По рассказам матери отец представлялся ему героем, едва ли не рыцарем в латных доспехах, а на деле это оказался бездушный, жестокий подонок, понимающий только грубую силу. Для таких, как Василий, существовал лишь язык насилия. В серых радужках папаши чётко угадывалось признание, когда Ромка ответил на понятном ему языке. Но мальчик сделал это не затем, чтобы доказать что-либо человеку, по трагичной случайности приходящемуся ему родителем. Это был порыв защитить мать. Сам Рома не испытал ни грамма удовольствия от того, что натворил. Выброс адреналина, животный страх за маму, предчувствие расправы за этот выпад, а потом… грызущее чувство вины. Он сожалел, что причинил кому-то боль. Пусть это и чудовище в виде его отца.

За спиной послышались шаги. Громов-старший толкнул дверь в комнату сына и встал на пороге. Ромка повернул голову, чтобы следить за ним боковым зрением.

— Пойди в магазин и купи коньяка на вечер. Люди придут, а на стол поставить нечего… — пьяно растягивая слова, пробурчал отец.

Мальчик насупился. Он прекрасно знал, о каких людях речь. Папашу нередко навещали мутные типы, с которыми они потом вершили грязные делишки. Если в посёлке что-нибудь пропадало, то Рома не сомневался, с чьей помощью.

— Давай деньги, — выдохнул мальчик, устав за сегодня выяснять отношения.

— А ещё чё тебе дать? Пойдёшь и найдёшь.

— Где я тебе найду? — взвился Рома, поднявшись на ноги. — Они на дороге не валяются!

— Мне похуй где! — рявкнул отец, заставляя Рому вздрогнуть. — Залезь и стащи, значит! Но без коньяка домой можешь даже не соваться!

Он хотел было выпалить что-нибудь в ответ, но за спиной отца возникла мать. Олеся мотала головой, как бы прося не накалять обстановку, и сын выдохнул поток негодования через ноздри. Мальчик взял с кровати любимую чёрную олимпийку с тремя полосками и просунул руки в рукава.

— Молодец… Время у тебя до шести вечера, балбес! — Василий несильно хлопнул его по затылку, когда Ромка проходил мимо.

На это мальчишка резко развернулся, метнув предупреждение во взгляде, но папаша лишь рассмеялся:

— Ну, волчонок, а! Такого волчару можно вырастить!

Пришлось снова сдержаться. Голубые радужки матери смотрели на него с мольбой, и мальчик молча сунул руки в карманы кофты, влезая в кроссовки.

******

Ноябрь вот-вот перетёк бы в декабрь. Погода снаружи испортилась, и теперь небо затянули тёмно-серые тучи, а ледяной ветер пронизывал до костей. Опавшие коричневые листья ударялись о лицо, Рома едва успевал дышать от мощных порывов ветра. Он втянул шею в плечи, пытаясь унять дрожь. Организм отчаянно хотел спастись от холода, вызывая самую настоящую тряску.

Рома не представлял, куда идти. Воровать он не собирался, но и подводить мать не имел права. Отец бы обязательно отыгрался на ней, зная слабое место отпрыска. Мальчик бесцельно бродил по улицам посёлка, хаотично соображая, что предпринять. Сначала он подумал о Жожике, но его мать снова ушла в запой, и всё время он уделял ей, следя, чтобы та не наворотила дел.

За спиной Рома услышал рокот мотора и отошёл на обочину, позволяя машине проехать, однако по мере приближения к мальчишке автомобиль ехал всё медленнее. Ромка посмотрел через плечо назад и насторожился, хмурясь. Милицейский «уазик» настиг его, плавно тормозя на обочине с противоположной стороны. Из опущенного окна высунулся лейтенант Воронцов, одетый в бушлат и шапку-ушанку с кокардой.

— Ты шо это здесь блукаешь, пацан? — сказал он низким прокуренным голосом. — Вышел шакалов покормить? — Карие глаза милиционера сощурились, когда тот заметил, насколько легко одет ребёнок.

— Вам-то какая разница? — ощетинился мальчик, так же сужая глаза. — Я нарушил что-то? Нет? Вот и езжайте, куда ехали.

Воронцов усмехнулся, качнув головой. Сколько он уже успел повидать подобных сорванцов за годы службы. И милиционер прекрасно знал семейство Громовых. Василий был приметным криминальным элементом до того, как попал в Афганистан. Вова учился с ним и Олесей в одном классе. Уже тогда Громов сколотил банду из себе подобных, устраивая разбой и мелкие кражи. У Василия был брат, которого застрелили на одной из разборок. Он и покойный брат Николай были детьми такого же бандита, каким стал Василий. Семейный подряд, чтоб его. По сей день Владимир не понимал, что Олеся нашла в этом ублюдке.

По синякам и опухшей щеке Ромы Воронцов догадался, что одноклассник применяет те же методы воспитания, что и когда-то отец Василия. Руки сдавили руль в приступе внезапной ярости, но опытный милиционер совладал с эмоциями.

— Забирайся, подвезу. Скоро дождь начнётся, а ты тут маячишь, как тополь на Плющихе.

— В помощи ментов не нуждаюсь! — крикнул Ромка, но тут же почувствовал укол в груди. Считал ли он так на самом деле? Из рта выскочило «убеждение», вбитое отцом. Почему-то мальчик запоздало побоялся обидеть Воронцова.

На это милиционер лишь закатил глаза и перегнулся через коробку передач, надавливая на ручку двери со стороны пассажирского сиденья.

— Слышь, малец, пьесу сворачивай и бегом в машину, — проговорил лейтенант, делая тон командирским. Его специфичный говор позабавил Рому. Буква «г», которая из уст мужчины звучала как нечто среднее между «г» и «х», словно брала разгон напрямую из гортани, оглушая зычностью. — А то шакалы задницу отхватят, мамке шо потом скажешь?

Под напором милиционера мальчик всё же пошёл к автомобилю, всем видом изображая великое одолжение, хотя внутренне был рад наконец попасть в тепло. Едва он запрыгнул в «уазик», то вжался в спинку сиденья плечом и стыдился, что не может унять дрожь.

Воронцов поджал губы, делая вид, что внимательно смотрит на дорогу. Он передвинул ползунок на печке в центр, и поток горячего воздуха хлынул на Рому. Машина тронулась, неторопливо ползя по разбитой дороге. Владимир держал руль одной рукой, а вторая по-барски покоилась в районе колена, отбивая ритм по серо-голубым брюкам. Он искоса глянул на попутчика, проверяя, насколько тот согрелся. Ромка совсем расслабился, подставляя ладони под самую печку. Пальцы его были багровыми от мороза, и мальчик шипел, явно чувствуя болезненные покалывания от смены температур.

— Тебя куда? Домой?

— Нет! — вдруг выпалил Рома, широко распахнув глаза, но тут же осекся. — То есть… я же только вышел, погулять хочу… — Он надеялся, что достаточно убедительно сказал, однако лейтенант прищурился, и его взгляд затопило понимание.

— И как тебе гуляется на морозе? Нос ещё не отпал? — привычным строгим тоном изрёк Воронцов, кивая на тонкую олимпийку. — Мамка шо там? Нормально всё?

— Нормально… — выдохнул Рома, опуская глаза. — Да какая вам разница? Как хочу, так и гуляю! — Он вскинул голову, сдвигая брови на переносицу.

— Одна любит, другая дразнится, вот и вся разница! — Владимир повторил его мимику, зыркая на мальчишку, но крылатое выражение смягчил, дабы поберечь детские уши. — Давай-ка не кобенься! Батю я твоего со школы знаю. Он в своё время так же «прогуливался», когда дед твой его из дома вышвыривал.

Ромка стиснул челюсти и посмотрел себе на кроссовки. Пальцы сдавили обивку сиденья. Как же унизительно было всё это. Он скитался по улицам, как бродяга, опасаясь возвращаться в собственный дом.

— Голодный небось? — голос лейтенанта стал мягче, но всё равно звучал повелительно.

Будто соглашаясь с ним, живот Ромы заурчал, на что мальчишка втянул его, придавливая к спине в надежде, что тот замолкнет.

— Нет! — огрызнулся Ромка, вызывая у Воронцова смешок.

— Не бреши, — кинул лейтенант, улыбаясь, и повернул в направлении участка.

*****

В кабинете Воронцова Ромка принялся с аппетитом поглощать еду. Рядом с канцелярской утварью, стопкой исписанных бумаг и чёрным стационарным телефоном стояла белая керамическая тарелка с синей каймой, в которой лежали бутерброды с сыром и копчёной колбасой. Их милиционер сделал ещё утром перед выходом из дома. Он собирался перекусить, вернувшись в участок, но судьба подбросила ему по пути голодного ребёнка, что сейчас аж прикрывал от удовольствия глаза, смакуя каждый кусок. В металлической кружке пах бергамотом сладкий чай. Рома запивал им, делая осторожные глотки, дабы не обжечься.

По обыкновению щурясь, Воронцов ещё раз посмотрел на мальчишку. Скинув кроссовки, тот забрался на стул по-турецки, сидя вплотную к широкому рабочему столу лейтенанта. Ближе к щиколоткам штаны имели посеченные полосы, как от мелких лезвий. На руках и шее виднелись отметины, как если бы его кто-то грубо хватал или бил. Милиционер напрягся, опуская брови на глаза. Не должен мальчик двенадцати лет переносить такие испытания.

Невольно вспомнилось собственное детство, отчего желудок сжался. Отец Владимира тоже был милиционером и работал в те времена, когда эта профессия считалась почётной и престижной. Это обстоятельство накладывало обязательства на подрастающего Вову. Как сын капитана милиции, он должен был блистать во всём, начиная от оценок и заканчивая спортивными соревнованиями. В том случае, если Вова отклонялся от идеала, отец наказывал его, увеличивая нагрузку.

Бывало, Воронцову приходилось отжиматься триста раз, пока родитель считал, сидя рядом, и заставлял начинать сначала, если сын недостаточно низко опускался. Он устраивал для него раннюю пробежку, задавал решать задачи, опережающие школьную программу на год, оставлял на морозе на полчаса в одном свитере, чтобы закалить организм. С возрастом сын начал огрызаться, выказывая личное мнение, и тогда в ход шли затрещины, усмирявшие пыл. Впрочем, несмотря на периодическую трёпку, Вова продолжал гнуть свою линию, ударяя по авторитету отца непослушанием.

Его кабинет не отличался ничем вычурным. Широкий рабочий стол с ящиками, стационарный телефон на нём, лампа, стопки документов, шкафы с папками и настенные часы квадратной формы, к которым Воронцов сидел спиной. В комнате витал устойчивый запах синего «Винстона» и древесно-цитрусовых духов милиционера. Этот аромат преследовал мужчину, куда бы он ни шёл. «Уазик» пропах им насквозь, как и бушлат, как и череда голубоватых милицейских рубашек.

Ромка прищурился, заостряя внимание на медной статуэтке человечка на лошади. Она стояла недалеко от лампы. Человечек был одет в шаровары с чётко выведенными лампасами, гимнастёрку и папаху. Над губой у него виднелись густые усы, а из-под папахи выглядывал чуб. Одной рукой он держал повод, а вторую занёс над головой, вытягивая шашку.

— Что это? — мальчик кивнул на предмет, проглотив кусок бутерброда.

— Это донской казак, — Воронцов улыбнулся уголком рта. — Сувенир с малой родины. Я-то сам из Ростова. А сюда попал лет в четырнадцать, когда отца по распределению направили.

— Выглядит грозным… — задумчиво выдал Ромка, продолжая смотреть на статуэтку.

— А то! Характерные ребята! — Лейтенант хрипло усмехнулся. — Наелся?

— Да, спасибо, дядь Вов.

В тарелке не осталось ничего, кроме редких крошек. Кружка тоже опустела. Рома откинулся на спинку стула, сложив руки на животе.

— Так вы, значит, казак?

— Ну, скорее потомок. Дед ещё казаковал, а мы вот… В другое русло подались с батей, — лейтенант стянул бушлат и повесил его на спинку кресла.

Рома замолчал, обводя глазами помещение. За шкафом для формы блеснул гриф гитары, прижатой к стене.

— Играете? — мальчик кивнул на инструмент, и Воронцов перевёл взгляд в направлении кивка.

Привычным прищуром он смотрел на гитару, словно в пригласительном жесте склонившую гриф набок. Воронцов начал играть ещё будучи пацаном, подсматривая технику у местных дворовых гитаристов. Методом проб и ошибок он сам научился перебирать струны, чтобы выходило вполне себе сносно. Постучав ногтем по крышке стола, милиционер поднялся, будто всё же решившись, и обогнул рабочее место, подойдя к шкафу и обхватив рукой гриф.

Гитара оказалась в его руках, легонько брякнув. Самая обыкновенная классическая, светло-коричневого цвета, с нейлоновыми струнами, небольшая по размеру. Ромка с интересом проследил за ней, когда мужчина прошёл мимо него и взялся за кресло, вытягивая его в центр комнаты. Лейтенант сел, уложив инструмент на бедро, и его пальцы левой руки заскользили по аккордам, пока правая размеренно дёргала струну за струной. Низкий голос с хрипотцой весьма кстати подошёл песне "Позови меня" группы Любэ.

Ромка поймал себя на мысли, что сидит на стуле, обхватив колени и поставив на них подбородок. Он бы всё отдал, чтобы это мгновение длилось вечно. Не было страха, не было гнетущих мыслей о завтрашнем дне, был только кабинет, лейтенант и чарующая, отдающая чем-то родным и сокровенным песня.

Карие радужки наблюдали за движением мозолистых пальцев Воронцова. Вот бы и Ромке так же однажды научиться играть. Музыка действовала как живительный источник, воскрешая всё лучшее внутри и навевая приятные размышления. Голос лейтенанта взвился, срываясь в полёт постепенно, и так же поэтапно стих, приземляясь.

Раздался настойчивый стук в дверь. Воронцов прекратил играть и метнул прищур в её сторону.

— Да.

В проёме показался Дементьев. Упитанный мужчина с седыми усами заглянул внутрь, держа в пальцах какие-то бумаги.

— Не помешал?

— Заходи, Алексеич, — милиционер махнул кистью, приглашая, и отставил гитару, уперев её в стол.

Дементьев вошел, быстро оценивая обстановку. Он задержал взгляд на Ромке и протянул Воронцову отчет. Лейтенант пробежался зрачками по строчкам, прежде чем цокнуть и чуть ли не брезгливо швырнуть их себе на стол.

— Блять, пианино?! — ругнулся он, позабыв о присутствии мальчишки, но потом скривился, приложив руку к груди, как бы извиняясь. — Пианино-то как они вытащили? А главное, пёрли как? На горбу, блять?!

— Та пёс его знает! Я только от потерпевших, свидетелей опросили — никто ничего не видел, никто ничего не знает.

— Короче, пианино у нас ноги отрастило и гуляет по посёлку, — изрёк лейтенант, выуживая сигарету из пачки, и подкурил её зажигалкой. — Ладно, скажи Аристову, пусть мальца домой отвезет, а мы разбираться будем.

И тут Ромку прошибло, словно кто-то выронил ему на затылок обух топора. Который час? Глаза мальчика устремились на квадратные часы. Он сглотнул, понимая, что стрелка неумолимо движется к шести, а коньяк он так и не достал. Его снова затрясло, но теперь уже не от холода.

— Малец, всё нормально? — голос Воронцова тлел где-то на задворках, пока мальчишка отчаянно соображал, как ему быть.

— А? Д-да… Всё нормально… — как в трансе ответил тот, чем вызвал острый прищур у лейтенанта. — Перемёрз, наверно…

— Дома чаю горячего пей побольше и под одеялом сиди, — бросил милиционер, набирая номер Аристова на диске телефона. — Алло, Витя? Зайди ко мне.

******

Трёпки было не избежать, это уж точно. Всю дорогу, что они ехали домой, Ромка думал об этом, и органы скручивало всё сильнее. Сердце рвалось наружу, молотя в рёбра, тело пробирала жуткая дрожь. За окном УАЗика мелькали дома, почти полностью голые деревья, прогибающиеся под ноябрьским ветром. Рома снизу вверх посмотрел на бесцветное выражение лица Виктора Аристова и еле сдержался, чтобы не броситься умолять его развернуться. Если бы милиционер повернул сейчас голову в его сторону, то заметил бы блеснувшие на нижних веках слёзы. Рома топил их в себе, но те просачивались, будто потешаясь над ним. По неведомой причине мальчик вернулся мыслями к Воронцову. Посторонний человек был так добр к нему, проявлял участие, разговаривал с ним на равных, а не из позиции надсмотрщика. Как бы он хотел, чтобы за рулем оказался дядя Вова, а не смурной Аристов, всем видом показывающий презрение к пассажиру. Водитель открыто игнорировал присутствие мальчика, словно на соседнем сидении никого нет, а сам он просто едет патрулировать. Рома попытался пару раз завести с ним разговор, но тот ограничивался короткими ответами по типу «да» и «нет».

УАЗика затормозил у двора Громовых, и Аристов молча поднял брови, как бы спрашивая, почему мальчик всё ещё в машине. Сглотнув ком, Рома трясущейся рукой открыл дверь и выскользнул на улицу, обнимая себя за плечи.

— Спасибо… — прошептал он, однако вряд ли Аристов слышал, тронувшись моментально, как только мальчишка оказался за пределами служебного автомобиля.

Перед мальчиком вырос неприветливый угрюмый дом, над которым зловеще сгущались черные тучи, обещая самый холодный и яростный дождь. А ведь не так давно он был его тихой обителью, той самой крепостью, где душа находит отдохновение. До того, пока эту крепость не занял враг. Псина в вольере разрывала глотку лаем, наскакивая на сетку-рабицу. Звенья щелкали после каждого толчка лап; было слышно, как пёс берет разгон из одного края вольера и на полном ходу врезается в другой, одержимый жаждой крови. Так хотелось заткнуть эту тварь, чтобы не привлекала внимание деспотичного хозяина. Сорвалась первая капля, с глухим стуком упавшая Роме на ухо. Он посмотрел в небо, обхватил себя руками и зажмурился, когда заряд капель начал приземляться на олимпийку и лицо. Небо будто опрокинулось на него тропическим ливнем, за секунды вымочив до костей. Вода ощущалась как бурная морская волна, поглощающая с головой. Дождь барабанил так, словно ненавидел крыши домов, заборы, землю, окна и людей, которым не повезло в этот момент оказаться снаружи. Пробиваясь через черноту непогоды, на крыльце дома загорелся желтый свет. Ромка вздрогнул, предчувствуя, как отец выходит из дома и сползает по ступенькам шаткой походкой. Он уже приготовился получить затрещину, слизывая с губ дождевую воду. Среди какофонии шипящих капель мальчик разобрал торопливые шаги, голубая калитка скрипнула, и встревоженное лицо матери показалось из-за неё.