Лекарство (#1)
– Церковь святого Павла, смотритель Лоренси слушает.
– Здравствуйте, – прочищаю горло. – Это Сильвер. Мне бы отца Николаса, если он рядом.
– Сильвер? Я думал, отец Николас предупредил тебя.
По спине пробегают мурашки. Почему-то у меня дурное предчувствие.
– О ч-ч-чем?
– Он уехал в прошлый четверг в Северную Каролину. Сказал, у него там дальний родственник, которого он хотел проведать.
У меня упало сердце.
– Но этого не может быть. Дядя не мог уехать, не предупредив нас.
– Он сказал, что оставил письмо.
Какое еще письмо? Не было никакого письма!
– Это точно? Вы не ошиблись?
– Нет, я сам проводил его на самолет в четверг пополудни.
Чувствую, как трубка в моей руке начинает дрожать.
– Алло?
Как так? Если дядя улетел неделю назад, кто вчера вез меня в машине? Нет, не может такого быть. Я же его видела!
– Ты здесь?
Нажимаю на кнопку отбоя. Бледное лицо, остекленевшие глаза, красные пятна на белках… Каждое воспоминание приносит буквально физическую боль. Блуждающий взгляд, мертвое выражение лица, темные вены. Прекрати прокручивать это в голове! Нет, я не сошла с ума. Нет-нет. Я нормальная, только мысли ненормальные. Все вокруг ненормальные. Они, он, везде. Только не я. Не я.
***Бессонная ночь прошлась по мне табуном, растоптав желание когда-либо вставать с кровати. Усталость, вялость и апатия – фирменный коктейль сегодняшнего дня. Только теперь к ним прибавилось что-то еще. Какое-то странное, необъяснимое чувство осело внутри сгустками сплошных нервов, словно предвестие надвигающейся бури. И оно никак не исчезает. Оно едет со мной в автобусе, тянется за мной по коридорам, сидит рядом на лекциях. Оно вспыхивает каждый раз, стоит мне услышать скрип тормозов или чей-то резкий голос. Я пыталась убедить себя, что все дело в недосыпе, но чем сильнее старалась думать о чем угодно другом, тем настойчивее мысли возвращались к одному и тому же месту.
Третье занятие – урок живописи. Задание простое – рисунок с натуры. Я выбрала муниципальное здание напротив. Четыре стены, два столба, черепичная крыша со шпилем. Проще некуда. Но каждый раз рука добавляет лишние детали: вытянутая дверь, круг с циферблатом, арочные окна, крест на шпиле – церковь. И снова течение мыслей возвращается к прежнему руслу. Черт... Комкаю рисунок и отбрасываю его в сторону.
– Эм, знаешь, я не могу рисовать того, кого не вижу. – Карандаш ударяет по альбому. – Конечно, некоторые художники рисуют портрет по памяти, но я пока такой магией не владею. Так что сделай одолжение. – Она приподнимает мой подбородок, заставив смотреть на нее. – Вот так!
Изи никогда не отличалась талантом, и портреты, к сожалению, – далеко не самый убедительный аргумент в пользу ее обучения в академии искусств.
– Почему ее глаза похожи на арахис? – Голова Майкла показывается за ее плечом. – Это современное искусство, или ты просто не завтракала?
– Это просто контур, бестолочь.
Обессиленно опускаю альбом. Как ни старайся, рисовать не получается. Вокруг шуршит бумага и двигаются кисти, но мысленно я не здесь. Я все еще в лесу, среди почерневших стволов и разбитой в дребезги машины.
– Еще как похожи, гляди, – Майкл дорисовывает в глазах точки, как в арахисовой скорлупе.
– Эй, руки! Вот увидишь, портрет будет зашибенным. Ты еще не видел мой Тауэрский мост. Когда я его закончу, все в классе челюсти будут поднимать с пола.
В альбоме Майкла возвышается академия: суровые стены, четкие готические шпили, витражи, тяжелый арочный вход, напоминающий портал в иной мир. Но даже архитектурное мастерство Майкла не позволяет разглядеть моим глазам то, что с недавних пор они видят везде: купол, часовня, крест – церковь, неприметный бугорок на лице вечно дремлющего Фрейзера.
Хоть я решила оставить все в прошлом, голос совести решением разума не заглушить. И сейчас этот голос вовсю кричит: я должна туда вернуться. Только так я смогу выяснить, было ли это все на самом деле. После занятия я почти не помню, как собирала вещи, но помню, после занятия вместо дома я попросила водителя высадить меня на дороге... неподалеку от того самого леса. Итак, соберись и постарайся вспомнить все до мелочей.
Дядин кадиллак проезжал здесь, затем направо и вглубь леса. Бреду между деревьями, спускаюсь вниз, в чащу. Иду по следу размытых воспоминаний, будто следую за призрачным эхом того, что стало моим самым большим кошмаром. Но из-за вчерашней вьюги отыскать дорогу оказалось сложнее, чем я думала. Наконец я замечаю что-то, что привлекает мое внимание: раздавленный куст, покореженные деревья, яма – свидетельства недавней аварии. Значит, я на верном пути. Память уводит все дальше, заставляя картинки в голове обрастать деталями. Тропа становится тоньше, а нить воспоминаний все туже натягивает нервы. Заметив ободранные деревья, сворачиваю налево. Выхожу к громадной ели, метров сорок в высоту. Ствол, наполовину вдавленный внутрь. Это то самое дерево. Здесь машина наткнулась на острые еловые лапы! Но кадиллака нет. Куда он подевался? Ведь он должен быть здесь!
Глаза вылавливают смутное сияние в сугробе. Разгребаю руками снег и достаю боковое зеркало дядиной машины. Значит, это все было на самом деле! Тогда где автомобиль? Капот был расплющен, двигатель поврежден. Он не мог просто исчезнуть! Осматриваюсь, прохожу возле дерева, бреду дальше по чаще, но чем дальше ухожу от места аварии, тем отчетливее ощущается чувство неправильности. Здесь все как-то не так. Слишком тихо, чересчур чисто. Ни следов борьбы. Ни крови. Даже снег вокруг ели будто кто-то успел разровнять. Тревожные мысли разлетаются в стороны подобно стае перепуганных синиц, пока позади не раздается отдаленный шум. Хруст веток, слева, справа. Будто кто-то пробирается сквозь заросли. От страха трогаюсь с места и бегу до тех пор, пока шум не тонет в скрипе снега под ногами.
Останавливаюсь перевести дыхание и вижу перед собой поляну. Я знаю это место. В школьные годы я часто приходила сюда после занятий и однажды обнаружила руины: две колонны, каменные стены, половина сводчатой арки, обугленные балки, торчащие, как ребра мертвого зверя – все, что пощадило время. В окружении рощи эти каменные останки показались мне настоящим кладом, затерянным среди вечно растущей зелени. Правда, сейчас руины погребены под пеленой белой мглы. Воспоминание о школе напомнило мне о том, что я выпустила из памяти – о моем маленьком тайнике.
Направляюсь к колонне, сажусь на корточки и начинаю рыть до тех пор, пока из-под белой пыли не выныривает контур плинта, затем цветочный орнамент, а за ним четыре плиты. Надавливаю на одну, и та выдвигается, оголяя спинку резной шкатулки. Стоит отодвинуть крышку, как из тени ящичка, словно из самого прошлого, выныривает фотография. Семейное фото, одно из немногих, на котором мы все вместе. Не знаю, почему их так мало, может, из-за того, что мама не любила фотографироваться, или потому, что папа редко бывал дома. Командировки – неотъемлемая часть работы журналиста. Она была для него такой же важной частью жизни, как и семья, тогда как для мамы имели значение только мы с Эми. Как трогательно и грустно смотреть на этот снимок. Трогательно потому, что на нем мы выглядим, как настоящая семья. Грустно потому, что в тот день папа в кои-то веки отменил поездку, чтобы провести время с нами. День, когда к нам в дом ворвались грабители, перерезали горло маме и уволокли папу в неизвестном направлении (нас с Эми мама успела спрятать на чердаке). Единственный день его короткой отсрочки от бесконечных неотложных дел. Лучше бы он тогда уехал.
Зачем хранить вещи у черта на куличках, да еще и посреди леса, спросите вы? Не знаю, наверное, чтоб сделать эти вещи особенными. Чтоб к ним нужно было добираться, как к какому‑нибудь сокровищу, преодолевая путь, полный опасностей и препятствий. По крайней мере так я думала в детстве, а вот сейчас я уже в этом не уверена.
Ныряю рукой в дыру, выгребая содержимое тайника. Изначально в мои планы не входило сюда приходить. Я даже не подозревала, что место аварии так близко к руинам. В планах был поиск машины, но, мчась сквозь рощу, движимая инстинктом самосохранения, я сама не заметила, как оказалась здесь. Это похоже на инстинкт паникера. В горящем доме первым делом хватаешься спасать самое ценное и только потом себя. К счастью, в лесу пожара нет, а в моем тайнике кроме фотографий, маминого обручального кольца и пустого папиного портсигара, спрятан также карманный нож. На всякий случай. Засовываю вещи в рюкзак и уже собираюсь бежать к дороге, когда шорох за спиной мигом сметает мои планы.
– Какого черта ты здесь делаешь?
Дориан вырастает за спиной, словно из воздуха. Откуда он взялся? Я даже не слышала, как он подошел.
– Могу задать тебе тот же вопрос.
И правда. Поляна находится в десяти километрах от Фрейзера. За все годы я не встречала здесь никого. Тогда как об этом месте узнал парень, недавно переехавший в город? Он осматривает меня с ног до головы и... просто уходит. Сама вежливость и очарование.
– Ты что, так и уйдешь?
Ноль реакции.
– Эй! – Бегу за ним следом. – Нельзя просто появиться посреди леса и исчезнуть без объяснений!
– Можно. Смотри, как это делается.
– Ты всегда такой дружелюбный или сегодня особый день? В конце концов, я ведь ничего тебе не сделала.
– Достаточно уже того, что ты здесь.
– Вообще-то, это ты следишь за мной. Так что это я должна злиться.
Он резко оборачивается. Слишком. Каждое его движение, как выточенное острием ножа. На секунду мне даже кажется, что он сейчас что-то в меня бросит.
– Я ни за кем не следил.
– Тогда как ты здесь оказался?
– Ты не вправе что-либо требовать.
– А ты не вправе уходить, не объяснившись.
То ли удивление, то ли раздражение вспыхивает на его лице. Словно я вообще не имею права с ним говорить. Да кем этот парень себя возомнил?
– Ну так что? – Откидываю я кончик шарфа за спину. – Объяснишь, чем я тебе не угодила?
– Я не желаю иметь ничего общего с Блумами.
Из его уст это прозвучало как низшее из оскорблений, но удивляет меня совсем не это.
– Я не называла своей фамилии.
Он отворачивается и ускоряет шаг. Будто хочет поскорее оказаться подальше от меня.
– Постой! – Хватаю его за руку и вдруг замираю. Сегодня на нем нет перчаток, что позволяет мне разглядеть то, что он пытался скрыть все это время: шрамы. Запястье, кисть, предплечье – все в одинаковых, багровых отметинах, похожих на давние синяки. Да здесь живого места нет! Боже, что с ним произошло?!
Мое прикосновение прожигает его словно током, и он тут же вырывает руку, пряча ее в карман.
– Лес – неподходящее место для прогулок в одиночестве. Это может иметь прискорбные последствия. Ты ведь не хочешь неприятностей?
Это предупреждение или угроза? В любом случае рядом с ним оставаться не хочется. С этим парнем явно что-то не так. Глухой шорох за спиной ломает витающее в воздухе напряжение вместе с остатками моего самообладания.
– Ты слышал? – Оборачиваюсь я.
Чувствую, как напрягаются ноги, готовясь пуститься в бег.
– Похоже, мы здесь не одни.
Шум повторяется, уже ближе. Кажется, я что-то вижу, за кустами. Не знаю, что это, но мне это не нравится.
– Эй? Дориан?
Поворачиваюсь и понимаю, что говорю сама с собой. Новенький исчез так же, как и появился. Прекрасно. Я снова посреди леса в полном одиночестве. Или, быть может, не совсем. Не дожидаясь, пока из-за кустов покажется то, что издавало шум, бегу к дороге и торможу проезжающий автобус. Только опустившись на потертое сидение, чувствую, как напряжение в груди отпускает. Что это, черт возьми, было? Как он мог меня оставить? А вдруг там, в роще, притаился медведь или волк? До чего мрачный тип. Хотела бы я знать, зачем он вообще приходил на поляну. Но пока что мне известно лишь одно: у этого парня явно проблемы.
Глава 3. Куда приводят страхи
Сегодняшний день помог мне понять две вещи. Первое – Блэквуд полный псих, который явно что-то скрывает. Второе – я ему не особо нравлюсь. Если честно – он меня ненавидит. От одного его взгляда становится не по себе, будто мне вскрывают вены заржавелым гвоздем. Едва появившись в академии, он объявил мне войну, хотя увидел впервые в жизни. Будто он не просто невзлюбил меня, а узнал во мне что-то, за что уже давно вынес приговор. Чтобы влюбиться, достаточно одного взгляда, а чтоб возненавидеть? Нужно ли больше? Оказывается, нет. Ненависть с первого взгляда. Холодная, точная, острая, как лезвие у горла. Такая, от которой не хочется спорить или защищаться, а лишь скрыться подальше, пока есть возможность.
Ноги скользят по мощеной дорожке. За спиной захлопывается входная дверь. Наконец-то я дома. Все страхи остались в лесной чаще, но не здесь. Здесь я в безопасности. В гостиной меня встречает Оскар – единственный дневной обитатель этого дома. Чешу его за ухом, но сквозь мяуканье вдруг слышу совершенно непривычный для моих ушей звук – шум работающей микроволновки. Включена? Значит…
– Привет. Кофе? – Эми выныривает из-за угла, протягивая мне чашку. На шее гремит связка ключей, золотистые волосы все еще стянуты в рабочий пучок.
– Ты что здесь делаешь?
– Живу уже двадцать восемь лет как. Ты вроде в курсе?
– Разве ты не должна быть на работе?
– Взяла выходной.
– Сегодня что, Рождество?
– Брось, это так удивительно?
– Вообще-то, да. – Скидываю сапоги у входа я. – Не помню, когда последний раз заставала тебя дома.
Оливковые глаза потупляются в пол, боясь повстречаться с моим взглядом. И не нужно, я и без этого чувствую всю гамму ее неловкости.
– В последнее время я и вправду много работала.
Ну вот. Теперь виноватой чувствую себя я, ведь она работает столько не из прихоти, а чтобы содержать нас обеих.
– Ладно, не бери в голову.
– Так ты кофе будешь или нет?
Забираю чашку и жадно отпиваю. Уф, горячий.
– Ты чего так поздно? Занятия закончились два часа назад.
– Захотелось немного пройтись.
– Знаешь, эта привычка гулять в лесу рано или поздно может плохо кончиться. – Она плюхается на диван и включает телевизор. На экране местного канала мелькают знакомые улочки: бетонный короб академии, городская площадь и готическое здание с крестом, в котором я недавно укрывалась от снегопада после уроков.
«…происшествие, которое заставило жителей мирного городка Фрейзер содрогнуться от ужаса…»
– Сделай громче!
Эми тут же нажимает на кнопку пульта.
«…вчера вечером. Установить личность удалось по опознанию свидетеля. Николас Нэймон, местный священнослужитель, был найден мертвым в глубинах старого леса случайным прохожим».
– Вечером я выгуливал собаку. – На экране появляется мужчина с залысиной, нервно потирающий подбородок. – Обычно я не захожу так глубоко, но в этот раз Кори потянула меня в чащу, словно напала на след, пока я не увидел… Это было ужасно. Преподобный был милейшим человеком. Никогда бы не подумал, что кто-то способен на такое.
«На запястьях, – продолжает репортер, повернувшись к камере, – обнаружены синяки и мелкие колотые повреждения, а на теле – глубокие рваные раны, предположительно нанесенные крупным диким животным. По предварительному заключению, смерть наступила около пяти дней назад в результате массивной кровопотери. Вид хищника пока установить не удалось. В связи с произошедшим жителям Фрейзера настоятельно рекомендуют не ходить в лес в одиночку».
Как-то раз в детстве мы с Эмили посчитали забавным взобраться на трухлявый дуб неподалеку от дома, не обращая внимания на тревожный треск. Эми струсила на середине, а я добралась до самой верхушки – пока ветка не обломилась подо мной, и я рухнула вниз с десятиметровой высоты. Удар о землю был таким сильным, что на какое-то время меня оглушило. Горло перехватило, сердце подпрыгнуло до самого горла, и мне даже показалось, что я сейчас его выплюну. Было непонятно, где я и что происходит. Сейчас ощущение было тем же, только раскололось не дерево, а вся моя жизнь. Дядя Ник мертв. Неужели это правда?
Но ведь он не мог умереть пять дней назад. Во вторник он подвозил меня домой! Как они могут говорить, что он тогда был мертв? Они ошиблись! Эти чертовы репортеры ошиблись! Или… ошибаюсь я? Но если дядя умер за три дня до аварии, кто сидел рядом со мной в машине?
По спине прокатывается волна страха. Старый лес. Я была там сегодня, вместе с кое-кем другим. Человеком, появившимся в городе накануне странных событий, чье загадочное исчезновение не может не бросать тень на его личность. Блэквуд. Связан ли он с убийством дяди? Мне не хочется в это верить, но будем честны. Он не так давно приехал во Фрейзер. Никто о нем ничего не знает. К тому же он оказался возле места аварии. А еще эти садистские отметины на его запястьях. Откуда они и связаны ли с синяками на руках дяди? Тягостное чувство вновь засосало под ложечкой. С самого утра оно не давало мне покоя, но я не могла понять, что это за странное ощущение. Теперь же знаю: это было предчувствие.
– Пообещай мне, что больше не будешь гулять в лесу, – шепчет Эми одними губами. – Пожалуйста.
– Обещаю.
Глава 4. Подозрения с запахом крови
Утро четверга. Первый ряд амфитеатра пустует. Блэквуд не пришел на занятие, чем лишь подкинул дров в разгорающееся пламя моих подозрений. После последней встречи у меня есть все основания подозревать его если не в убийстве, то хотя бы в сокрытии информации. Изи опаздывает. Когда она появляется, миссис Стедстоун уже объясняет основы композиции, поэтому Изи удается незаметно проскользнуть к последнему ряду. По ее взгляду я понимаю сразу: она знает, что случилось.
– Ты смотрела вчера новости? – Достает учебники она.
– Мы с Эми смотрели.
– Боже, это ужасно! Кто мог сотворить такое с преподобным?
Горло стягивает тугим спазмом.
– У меня есть предположение…
– Мисс Блум, – прерывает нас преподавательница, – вы считаете, что уже достаточно знаете о композиции? Тогда, быть может, просветите остальных?
Миссис Стедстоун поворачивается ко мне, а вместе с ней пол-аудитории. Раскрываю рот, но голос проваливается куда-то в живот вместе с уверенностью.
– В таком случае мы продолжим, если вы не против.
– Позже, в кафетерии.
Изи молча кивает. Ее лицо сосредоточено как никогда, но поджатые губы выдают, что она взволнована не меньше меня. К концу занятия напряжение внутри меня уже бурлит, как вода в закипающем чайнике. Поэтому, едва мы садимся за столик в кафетерии, я тотчас начинаю говорить.
– Я должна тебе кое-что рассказать. Я встречалась с дядей за пару дней до того, как он… Как все произошло. Во вторник вечером он подвозил меня домой и…
– Мать моя оперная дива! Ты видела его за день до убийства?!
– Да, но это…
– Как? Что ты вообще делала вечером в церкви?
– Неважно. – Напряженно потираю переносицу. – Но дядя был не в себе. Говорил, что я особенная и скоро за мной кто-то придет.
– Кто придет?
– Не знаю. Мне кажется, он бредил. Может, его кто опоил или еще что-либо сде…
– Спокойно, Сив. Дыши глубже.
Впиваюсь руками в край стола. Пальцы начинают болеть от напряжения.
– Кроме этого ты не заметила ничего странного? Запаха алкоголя или…
– Да он сам был сплошным клубком странностей! Будто с ума сошел.
– Думаешь, он хотел увезти тебя от преследователей?
– По правде говоря, я не знаю, что думать.
– Я… просто… очуметь! Это же ужасно! – едва выдыхает она, хватаясь за голову. – Это даже хуже, чем заплатить три тысячи баксов за сумочку от Dior, а получить дешевую китайскую подделку.
Наконец Изи поняла, каково мне. Но, принимая во внимание ее беглый взгляд, побывавший за пару секунд во всех уголках кафетерия, у нее нет понятия, что с этим делать.
– Святой Сен-Лорен7! – Ее пальцы ныряют в карман кожаной сумки. – Мы должны сию секундочку сообщить об этом полиции.
– Что? Нет! – Хватаю ее за руку я. – Никто мне не поверит.
– Почему это?
Самое время придумать, как намекнуть ей о нестыковке во времени. Ведь кто поверит, что дядя подвозил меня во вторник, если его официально признали мертвым с субботы.
– Понимаешь, – нервно откашливаюсь, – у меня мало доказательств, что мы виделись. Если честно, их нет.
– Да ты прикалываешься что ли! И о чем ты только думала? Нужно было сразу об этом сообщить!
Может, она права. Тогда мне удалось бы… Стоп. Удалось что? Объявить, что я проблемный подросток с тараканами в голове? В репортаже ясно сказано: дядя Ник умер пять дней назад. А значит, тот человек в машине, кем бы он ни был, не мог быть им.
– Это еще не все. Вчера я гуляла в старом лесу и наткнулась там на Блэквуда.
– Что?! Как он… ты… Что ты там забыла?
– Главное, что он там был. Думаю, он имеет к этому отношение.
Глаза Изи удивленно округляются.
– Почему ты так решила?
– Он был на месте преступления, как раз в тот день, когда нашли дядю. И я понятия не имею, зачем.
– А ты чего там вертелась, грибы собирала?
– У меня были причины.
– С чего ты взяла, что у него их не было? Может, он просто вышел прогуляться, осмотреть район, так сказать.
– Да, а сегодня не появился на занятиях.
– Милая. – Она наклоняется ко мне через стол. – На улице минус двадцать четыре. Пол-академии не пришло. Будешь обвинять парня в том, что у него есть инстинкт самосохранения?
– Изи, я серьезно.
– А я что, шуточки здесь шучу? – Откидывает прядь белых кудрей она. – Стейси похожа на барби-переростка. Див играет на банджо. Майкл носит кожаные брюки. А кто-то одевается, как гот, и гуляет один в лесу. Вокруг полно фриков, но ты не можешь обвинять первого встречного потому, что он тебе не нравится. Речь ведь идет не о простом розыгрыше, а… – она оглядывается, словно боится, что нас кто-нибудь услышит, – об у-би-й-стве!
– Знаю, но…
– Ты слышала, как погиб преподобный? Его растерзал какой-то зверь! Каким образом Блэквуд мог это сделать, превратившись в убийцу-оборотня?! – Качает головой она, беря меня за руку. – Я понимаю: ты в шоке, но не хочу, чтоб ты подкинула свинью ни в чем не повинному парнишке. Поэтому возьми себя в руки и выброси это из своей темной головки. Ладно?
В горле сжимается комок вины. Возможно, Изи права: после гибели близкого человека легко начать подозревать весь город. Но что-то внутри все равно не отпускает. Не могу описать причину этого беспокойства, но с Блэквудом явно что-то не так. И я обязательно выясню что.
***На следующий день на нас с Эми обрушивается лавина вопросов от полиции, на которые приходится отвечать. «Нет, я не видела его больше недели. Не знаю, почему в церкви считали, что он улетел в Северную Каролину. Понятия не имею, кто мог желать ему смерти». На вопрос, были ли у него враги, молча качаю головой. Какие враги? Он ведь был служителем церкви, а не главой американской мафии. «Не знаю» – этим ограничивается большинство моих ответов. Да и что я могу сказать? «Отец Ник? Да, он подвозил меня в лес на прошлой неделе, завез в лес и пытался задушить, неся какую-то чушь о ключах и границе. В общем, обычный вечер, ничего особенного».
Последующие три дня выдались невероятно тяжелыми: день допросов, день воспоминаний и день похорон. Все прошло тихо. Родственников у дяди почти не было, зато проститься с ним пришла половина города. Последующая неделя пролетела, как падающая звезда, быстро и бесследно. За ней последовали другие темные вечера и рабочие будни. Длинные, пустые, бесконечные витки, тянущиеся сплошной витой лентой, на которой хочется повеситься. Каждый день, словно уже прожитый, проходил по заранее написанному сценарию: просыпаюсь, еду на занятия, возвращаюсь в пустой дом, из которого выветрилось былое тепло, как запах имбирного печенья через приоткрытую дверь.
После смерти дяди Эми еще больше отдалилась, нырнув в омут рабочих ночей и будней. Будто до этого было мало. Раньше я ее почти не видела. Теперь и вовсе словно живу одна. Когда родители были живы, все было по-другому. Дни рождения запоминались на всю жизнь. В отличие от Эми, мама не забывала, сколько мне лет и какой торт я люблю, а папа всегда привозил из командировок милые бесполезные подарки. Однажды он подарил мне целого слона. Игрушечного, конечно, с крошечным барабаном. Я до сих пор храню его в шкафу, хотя ткань давно потрепалась и выцвела. Теперь и дяди не стало. И я осталась одна. Снова. Со дня похорон прошло одиннадцать дней, а по ощущениям – полжизни, за которые я повзрослела, состарилась, умерла и вновь родилась, воскреснув к жизни. Вот только стоило оно того?
Расследование продолжалось недолго. Спустя пару недель экспертиза подтвердила предварительную версию: смерть от массивной кровопотери вследствие нападения дикого животного, вероятнее всего волка. Удобное объяснение, вот только меня оно не успокаивает. Звери не убирают разбитые машины, не маскируются и не заметают свои следы. В отличие от людей, которые без всякого объяснения оказываются поблизости. Но это еще не самое странное. По заключению медэксперта на теле дяди обнаружились как свежие раны, так и рубцы многолетней давности. Их характер и расположение позволяют предположить, что он наносил себе повреждения самостоятельно, причем регулярно. Вот только поверить, что дядя многие годы страдает селфхармом, не смог бы ни один здравомыслящий человек в городе. Он же был священником! Он бы никогда не изрезал себя просто так или, что еще хуже… ради удовольствия. Я понимаю: полиция просто искала логичное объяснение его увечьям, но в этом деле логика – не главный помощник. Когда речь заходит о странностях, лишь немыслимые и абсурдные догадки могут привести к решению.