Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим

Текст печатается по изданию Albert Bonniers förlag, Stockholm 1916.

Lars Molin

Lasse-Majas besynnerliga öden.

Av honom själv berättade

© Ольга Вронская, перевод на русский язык, комментарии, 2025

© Татьяна Кормер, оформление обложки, 2025

© ООО «Издательство Альбус корвус», издание на русском языке, 2026

От российского издателя

Перед вами – первая русскоязычная публикация подлинных воспоминаний знаменитого в свое время шведского вора и авантюриста, написанных им самим во время пожизненного заключения в Карлстенской крепости. Ларс Мулин (1785–1745) получил прозвище Лассе-Майя за то, что нередко действовал, переодевшись в женское платье и выдавая себя за женщину, что с точки зрения лютеранской морали в Швеции начала XIX века уже само по себе считалось неприемлемым и скандальным.

Однако в народе отчаянного Лассе-Майю полюбили. Он стал героем анекдотов и карикатур, его именем называли гостиницы и рестораны, оно сделалось, что называется, мемом, и даже название детективного агентства «Лассе & Майя» в современной шведской детской книжной серии Мартина Видмарка и Хелены Виллис явственно отсылает к достопамятному господину Мулину.

Помимо увлекательной истории самого Лассе-Майи, которую с полным правом можно сравнить с плутовским романом, для нас воспоминания его представляют собой своего рода энциклопедию шведской жизни первой трети XIX века. Они изобилуют множеством редких и любопытных деталей и подробностей. Здесь и крестьянский быт, и жизнь привилегированных сословий, и положение женщины, довольно независимое для той эпохи, и существовавший тогда довольно жесткий полицейский паспортный контроль. В связи со всем этим мы сочли целесообразным снабдить книгу комментариями, которые помогут лучше представить себе атмосферу описываемых событий.

Мемуары Мулина выдержали пятьдесят переизданий в XIX веке и еще полдюжины – в первой трети XX века. И все это время считались самым популярным чтением в шведской провинции наряду с Библией. Причем текст в этих изданиях несколько варьируется, вероятно в зависимости от господствующих читательских предпочтений. Нами выбран наиболее благопристойный из всех вариантов.

Данный перевод сделан по изданию: Lasse-Majas besynnerliga öden. Av honom själv berättade. Albert Bonniers förlag, Stockholm, 1916. Сквозной текст ради удобства чтения разбит нами на главы и снабжен соответствующими подзаголовками, как это было принято в подобных хрониках и романах XIX века.

Титульный лист шведского издания 1916 года

Единственный достоверный прижизненный портрет Лассе-Майи, эта литография 1836 года впервые была опубликована во втором издании его мемуаров с уточнением «Рисовано с натуры»

Титульный лист издания 1840 года «Бесштанный авантюрист, или Удивительные похождения и житейские превратности повсеместно известного Лассе-Майи (чье подлинное имя – Ларс Мулин)»

Глава I

Мое рождение и предопределенность моей судьбы. – История моей семьи. – Обучение грамоте

Старые гадальщицы утверждали, что знак, под которым я родился, будто бы предопределил мою дальнейшую судьбу. Что же это был за знак такой? Овен? Вряд ли я похож на тупого барана. Телец? Сиречь бык – тягловая скотина, это тоже ко мне не относится: ибо не для подневольного труда появился я на свет божий. Стрелец тоже не мой знак, никогда не лежала у меня душа к охоте. Может, Козерог? Нет, поскольку я сильно уступаю ему в проворстве. И уж тем более не Водолей, отродясь не было у меня склонности к чрезмерным возлияниям. Рак скорее мне подходит, ибо все мои самые хитроумные замыслы выходили задом наперед. Дева! Как же я ее-то упустил? Именно длинный девичий наряд прославил меня на весь свет и за обликом барышни помог скрываться лукавому пройдохе. Кабы не проклятая черная щетина, я бы и сейчас за разбитную безмужницу сошел.

Ну, а если ближе к делу, родился я не в крестьянской избе, по рождению я принадлежу к более высокому сословию: мой отец был из числа почтенных горнозаводчиков, и в свое время его уважительно величали «господин патрон». Умер он, когда мне было восемь лет, и оставил мне в наследство свой титул, однако тот не принес мне ни малейшего прока и пропал впустую, как это водится за патронами, ежели те холостые. За три года судебных тяжб заимодавцы обобрали мою матушку до нитки, однако ей посчастливилось вновь обрести супруга и покровителя. Мне было одиннадцать лет, когда я первый раз подошел к ручке новоявленного моего батюшки. Пришлось мириться с привнесенными им методами воспитания, от которых порой трещал мой чуб, даже если я всего лишь по неосторожности опрокидывал тарелку за столом. Телесные мои экзерциции не прекращались, так как я то и дело участвовал в побоищах с другими мальчишками и нередко покидал поле боя израненный и окровавленный. Мне предсказывали, что из меня выйдет добрый солдат.

Но вот пришла пора ученья. Случилось это скорее поздно, чем рано, ибо занятие оное было противно душе моей. Я прибегал ко множеству уловок, лишь бы избежать этой участи. Наш пастор должен был обучить меня грамоте и наставить, как отвечать на вопросы, задаваемые в день конфирмации. Но, увы, мои родители были жестоко обмануты: потому что, выйдя утром из дома с немалым мешком провизии, которую собрала мне матушка, я встретил кое-кого из своих товарищей, и они мне сказали:

– Идем лучше с нами, Лассе, с нами повеселее будет, чем с пастором.

Дважды приглашать меня не пришлось. Я развернулся и отправился с товарищами, мне дали колоду карт и осведомились, не желаю ли я поучиться грамоте по такой книге. «Еще как желаю!» – прочитали они в моих загоревшихся глазах. Я сразу же запомнил трефового валета и проникся беззаветной любовью к картам. Домашние мои долго не подозревали обмана. Неделя незаметно пролетела в этой честно́й компании. Дома меня спрашивали, чем со мной занимается пастор. Я отвечал, что пастор меня учит читать и я уже изрядно в этом преуспел. А на самом деле мое ученье состояло в том, чтобы угадывать карты на руках у моих товарищей, и эта наука стоила мне потери всех монет, каковые до той поры водились в моих карманах.

Глава II

Разоблачение обмана. – Вероломство друзей

В воскресенье родители мои отправились в церковь, и пастор озадачил их вопросом:

– Никак Лассе захворал? Я не видел его ни разу за всю неделю.

Родители, понятно, опечалились, они рассказали пастору, как Лассе каждый день уходил из дома, и они были уверены, что он в соответствии с договоренностью обучался у него грамоте. Батюшка с матушкой попросили господина пастора пожаловать на воскресный ужин. Я предвидел, что мой обман неизбежно вскроется, поэтому заблаговременно ретировался на сеновал и в щели наблюдал оттуда возвращение родителей вместе с пастором. Первым делом пастор полюбопытствовал, где Ларс. Меня стали громко кликать: «Ларс! Дитя мое!» Однако Ларс был не такой простак!

Стемнело, и пастор уехал восвояси. Но тут подобралась новая напасть, а именно голод. Я прокрался на чердак, набрал там съестных припасов, взял штоф водки да поскорее вернулся в свое убежище, где время тянулось мучительно долго. Следующей ночью вновь предпринят был набег на кладовую, и, конечно, опять я прихватил штоф водки. Мне вспомнились не оправдавшие себя впоследствии слова управляющего господским имением: «Нынче ты угостишь товарищей, зато в другой раз они напитают тебя под кровом своим». Я взял угощенье и направился прямо к тем самым товарищам, туда, где они имели обыкновение собираться. На мой громкий стук дверь тотчас отворили.

– Где ты пропадал, Лассе? – удивились друзья. – Тебя все искали. Заходи!

Я выложил перед ними все, что мне удалось стащить из родительской кладовой, снедь пришлась по вкусу моим товарищам, а в особенности штоф водки, они то и дело к нему прикладывались, покуда он не опустел.

Мы улеглись спать, а наутро я впервые изведал, сколь коварен мир, в котором я живу. Те, что накануне пили мое вино и клялись в вечной дружбе, препроводили меня домой и предали в руки родителей. Сломленный, принял я свой жребий; приговор был таков: ежели я впредь хочу избегать порки, надобно слушаться родителей. А в утешение добавили: дескать, из дому тебя никто не гонит, но пора уже пособлять по хозяйству.

Глава III

Мое взросление. – Доступ к родительскому наследству

Я рос, и жизнь моя изобиловала весельем. Если не танцы, то игры, если не игры, то пирушки на лужайке. Иногда приходилось красть родительскую водку, чтобы попотчевать дорогих друзей; в карточной игре достиг я изрядного мастерства, хоть и стоило мне это ощутимых денежных потерь и участия в бесчисленных драках. Со временем наладился и источник дохода: кроме одного или пары четвертаков, что удавалось стянуть у матушки, батюшке тоже, без его, правда, ведома, пришлось тряхнуть мошной. А наши достопочтенные соседи тем временем не гнушались покупать у меня родительское зерно, когда удавалось мне до него добраться. Этаким манером немало нашего зерна перекочевало в соседские закрома. Но все это можно считать за детские шалости. Настоящие подвиги были еще впереди. Так прошло несколько лет, и начал я засматриваться на девушек.

Мне минуло шестнадцать лет, и друзей у меня водилось хоть отбавляй. Был среди них и бедный кузнец, которого я, почитай, спасал от голодной смерти. Он-то и преподал мне первые уроки воровского искусства.

Родителям моим досталось наследство от матушкиных родителей. Сорок мешочков, набитых серебряными риксдалерами, медный котелок, наполненный серебряными монетами меньшего достоинства, и несколько пачек бумажных ассигнаций. Батюшка с матушкой при мне их пересчитывали. Ах! Блеск этих дивных монет стоял у меня перед глазами. Деньги хранились в шкафу, а ключ от шкафа батюшка держал при себе. Товарищи беспрестанно спрашивали меня, не придумал ли я способа добраться до этих вожделенных монет. Но куда там!

И вот мой друг-кузнец вызвался мне помочь. Он научил меня взять кусок плотного теста и сделать оттиск ключа, тогда кузнец сможет изготовить такой же. Я сделал все, как он велел, и кузнец вручил мне новенький ключ, точь-в-точь батюшкин.

Теперь денежки у меня не переводились. Я взял по нескольку ассигнаций из каждой пачки, перво-наперво щедро отблагодарил кузнеца и с той поры являлся в любую компанию с гордо поднятой головой. Серебряной мелочью из котелка тоже не пренебрегал. Я и риксдалеры таскал по малости из каждого мешочка и прятал их в тайнике, который устроил в старой подвальной стене. Долго я жил припеваючи, пока не обнаружил, что мешки с монетами заметно полегчали. На беду, в один из дней обронил я кузнецов ключ. Батюшка, нашед его, подивился, кто бы это мог обронить такой красивый ключ. Принялся он совать его во все замочные скважины, и ключ аккурат подошел к шкафу с деньгами.

Однако наличия магнетического притяжения между деньгами и ключом батюшка тогда и не заподозрил.

Глава IV

Пропажа денег вскрылась. – Коварная гадальщица. – Бегство. – Временное прибежище в доме торпаря[1]

Спустя недолгое время приехала к нам в гости матушкина сестра, моя тетушка. Выдающаяся была женщина, с мужским нравом и повадками, носила охотничий наряд, была отличной наездницей, стреляла дичь и предавалась занятиям, более свойственным сильному полу, нежели слабому. Она спросила батюшку, успел ли он уже поменять серебряные монеты. Когда же батюшка ответил, что до сей поры у него еще руки не дошли, она посоветовала не медлить с этим, так как сейчас самое время: нынче менялы хорошую цену за них дают. Матушка принесла большой оловянный поднос, и батюшка выложил на него денежные мешки. «Я пропал, сейчас все раскроется», – мелькнуло у меня в голове. Батюшка проверил один мешочек и был обескуражен: в мешочке недоставало четырех риксдалеров; батюшка повторно пересчитал деньги, итог был тот же. В другом мешке не хватало трех риксдалеров; батюшка покачал головой, но ничего не сказал. В конце концов обнаружилась убыль в каждом мешке. Тогда батюшка взялся за пачки ассигнаций; но и в них также обнаружился недобор.

Батюшка предался размышлениям; он справедливо вывел, что в шкаф с деньгами наведывался кто-то из своих, а не какой-нибудь залетный архиплут: тот не стал бы отщипывать по кусочку – унес бы все разом, а наш вор всегда находился подле денег. Тут батюшка вспомнил про ключ и учинил дознание, он допросил домочадцев, всех до единого, но до правды так и не докопался.

Тогда батюшка решил прибегнуть к иному способу. Он призвал старуху, известную даром ясновидения. Она немедля явилась на зов и изрекла следующее:

– В доме приключилась пропажа денег, но эта беда поправимая. Подайте мне кофею, и я выведу вора на чистую воду. Он должен быть где-то здесь. – При этих словах она остановила взгляд на мне.

«Старая ведьма! – подумал я. – Как ты узнала, кто прикарманил денежки?» Я густо покраснел, тем себя и выдал. Больше старуха ничего не сказала, однако я подстерег ее, когда она отлучилась из горницы, и бросился к ней с мольбой:

– Матушка, ежели вы знаете больше, чем знают они, сделайте милость, не выдавайте вора!

На счастье, при мне было три риксдалера, я вложил их ей в руку, сказав, что это только задаток. Старуха усмехнулась лукаво:

– Знаю, что это твоя работа. Но не беда, я тебе помогу.

Старухе принесли кофею, собрались все обитатели усадьбы. Напившись кофею, старуха выплеснула из чашки подонки на блюдце и стала читать по кофейной гуще. Все затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово. Она еще раз опрокинула чашку, и наконец говорит:

– Вижу, вор ваш сейчас здесь, в горнице.

Я покраснел до корней волос. Она в другой, третий раз перевернула чашку, да и не чашка это уже была, а сосуд правды. «Неужели у старой ведьмы хватит подлости показать на невиновного?» – подумал я, мне и в голову не могло прийти, что, приняв мзду в три риксдалера, она выдаст меня и глазом не моргнет. А старуха тем временем говорит:

– Вор в горнице, вон он, у самой двери, – и указывает на меня.

«Ага, – подумал я, – вот как дело обернулось, пора убираться подобру-поздорову», – и шасть в дверь! А куда бежать, не знаю. Первым делом подался в лес. Видать, всех в горнице сковал ужас, потому как погнались они за мной не вдруг. Скоро, однако, сколотили они ватагу и пустились за мной следом. Лес, где я укрылся, был невелик, изловить меня в нем ничего не стоило, если бы не моя природная смекалка.

Как лис, притаился я в кустах, но когда увидал приближавшихся по полю людей, меня обдало жаром, уши вспыхнули. С другой стороны тоже надвигалось деревенское воинство. Я оказался меж двух огней. Мне не оставалось ничего другого, как вскарабкаться на ближайшую ель и спрятаться среди ее мохнатых лап. Преследователи несколько раз прошли мимо моего укрытия, и я слышал их разговор: «Не иначе он оборотень, а то бы мы давно уже его схватили». Глупцы, ни один из них не додумался задрать голову и посмотреть на верхушки деревьев, невдомек им было, что оборотень превратился в птицу. Не стоило удивляться тому, что они хотели поскорее поймать меня, иначе под подозрение в воровстве подпадали работники нашей усадьбы.

С приближением вечера толпа рассеялась, и я смог наконец спрыгнуть со своей ветки на землю. Голод давал о себе знать, но где же было раздобыть пищу? Прячась, я побежал к дому, но на подступах к нему стояли караульщики и поджидали моего возвращения. Они чуть было не схватили меня, но быстрые ноги спасли меня и на этот раз.

Внезапно мне на ум пришел мой друг кузнец. Но и у его дома стояли дозорные. Я счел за лучшее поскорее дать оттуда стрекача. И тогда отправился я во двор местного торпаря; крадучись, таясь за углами дома, я убедился в том, что нет ничего подозрительного, и лишь тогда решился постучать в дверь. Мне отворила хозяйка, жена торпаря, и впустила в дом. Она хотела было зажечь свечу, но я остановил ее, потому что вся округа кишела ищейками. Мы договорились с хозяевами, что они спрячут меня на несколько дней и получат от меня хорошее вознаграждение. Недаром у меня в стене нашего подвала хранился клад. Я намеревался в самом скором времени пробраться к нему и выгрести его содержимое.

Глава V

Майя – дочь торпаря. – Примерка женского платья. – Первые шаги в женском обличье. – Благодаря счастливому случаю я становлюсь горничной в господском доме. – Назойливый жених

У торпаря была дочь по имени Майя, чрезвычайно предупредительная, а по отношению ко мне, так особенно; она обихаживала меня, как почетного гостя, хоть я и квартировал не в доме, а в сарае, ибо не было для меня о ту пору места надежнее.

Майя сделалась моим лазутчиком. Что ни день ходила она в деревню, стараясь выведать намерения моих поимщиков. После докладывала мне: мол, караул снят, можешь пробраться к своему тайнику. Я даже было попытался проникнуть в кладовую моих родителей, но попыткой дело и кончилось, все двери были заперты крепко-накрепко. На душе у меня было пасмурно, когда я кружил вокруг нашего дома, не смея войти. Что было делать, беда да и только. И все же я надеялся, что родители не предадут меня в руки закона, иначе дурная слава обо мне разнесется по всему приходу и каждый начнет показывать на их дитя пальцем. Я размышлял, куда бы мне податься. Отсиживаться у торпаря я больше не мог, хоть мне и предоставили более удобные покои: теперь вместо сарая я смог перебраться в каморку на чердаке.

В один из дней посетила меня мысль примерить на себя Майино платье. Она как раз поднялась ко мне на чердак и, увидев меня, ахнула. «Боже мой! – воскликнула она. – До чего же ты красив в женском наряде!» Она кликнула родителей, чтобы поднялись на чердак и полюбовались на Лассе. Торпарь и его жена согласились, что женское платье мне к лицу. Тогда-то я и решил сменить мужское платье на женское, чтобы свободно бродить по белу свету неузнанным. Мне раздобыли женскую одёжу, за которую я щедро заплатил; не менее щедро отблагодарил я и своих хозяев. У меня все еще было довольно денег, а потому я попросил собрать мне добрую котомку снеди и вышел со двора, не зная толком, куда направиться. Майя вызвалась немного меня проводить. Я проходил мимо родительского двора, и глаза мне застилали слезы: ибо не знал я, доведется ли мне когда-нибудь снова увидеть отчий дом.

Ранним утром, одетый как деревенская девушка, я направился в Эребру. Мне встретились кое-кто из наших соседей, им оказалось со мной по пути, но ни один из них меня не признал. Добравшись до Эребру, я целую неделю слонялся без дела, выдавая себя за дочь кузнеца из Бергслагена. Мне даже посчастливилось встретить в городе родителей, душа моя дрогнула, на глаза навернулись слезы, когда я оказался рядом с ними на площади. Старики меня не узнали, а я не решился себя обнаружить.

Из Эребру я двинулся в Арбугу. По пути, однако, заглянул в усадьбу одного крестьянина. Хозяева спросили, куда я держу путь, я ответил, что я работница из Бергслагена, ищу место служанки. Хозяева обрадовались, поскольку им как раз нужна была работница; так меня и наняли на работу.

Про себя я, однако ж, подумал: вот чертовщина, я ведь к женской работе не приучен. Вечером надо было доить коров, с этим я кое-как справился: молока у них было в изобилии – дергай за сосцы, делов-то; потом стали печь, и это у меня получилось; лиха беда начало – и другие женские работы осваивал я играючи. Прожил я в доме того крестьянина три месяца и служил хозяевам верой и правдой. Наступило лето – развеселая пора! Бойкая и неутомимая девушка из Бергслагена всем пришлась по нраву. В воскресные дни отправлялись мы гулять к господскому поместью и уж там отводили душу. Господа были добросердечные и не мешали нашему досугу. Поместьем владели три барышни, хохотушки и проказницы.

Однажды воскресным вечером качались мы на качелях, и барышни с нами, вдруг одна из них соскользнула с качелей и неминуемо убилась бы, не подхвати я ее за талию, упредив тем самым беду. Оправившись от испуга, она сказала:

– Боже, до чего ты сильная, прямо как мужчина! Я этого не забуду, за спасение тебе полагается награда.

Здесь же случился сынок местного заседателя; внезапно, от избытка чувств он сорвал с моих губ поцелуй.

– Фу! Сами из господ, а ведете себя, как мужлан, – возмутился я. – Хоть я и бедная девушка, но прошу впредь избавить меня от таких вольностей.

Он оправдывался, мол, не сдержал нахлынувших чувств, ибо жаждет соединиться со мной священными узами любви. Но его извинения не возымели на меня никакого действия. Воспитанные люди не начинают сватовство с непрошеных поцелуев: лишь надлежащее поведение может дать надежду заслужить сердечную склонность благонравной девицы. Мой ответ так воодушевил его, что он принялся осыпать меня подарками, которые с лихвой искупили вину за украденный поцелуй. Задержись я в тех краях на более долгий срок, не знаю, как бы я выпутался из этой оказии, особенно если учесть, что мой так называемый жених стал то и дело ко мне наведываться.

Тем временем я перебрался в господское поместье, куда меня позвали горничной при барышнях, положив достойную плату. Мой новоявленный жених провожал меня, когда я покидал двор прежних хозяев; он пожелал мне счастья на новом месте, но был глубоко опечален моим отъездом. Я пообещал, что до нашего счастливого воссоединения пройдет не больше года, и в утешение подарил ему еще один поцелуй, чтобы хоть как-то подсластить горечь разлуки.

Я ступил на новую стезю – превратился в горничную: пришлось учиться мести пол, стирать, убирать, а также раздевать и одевать барышень. Я обзавелся приличным платьем и пользовался расположением окружающих. Поистине, эта служба мало мне подходила, ибо я вынужден был присутствовать при раздевании и одевании моих госпож, а стало быть, видеть то, что вовсе не предназначалось для глаз непричастного наблюдателя. Из всех моих обязанностей эта была чистая пытка! Я с трудом продержался шесть недель, да и суженый мой совершенно не оставлял меня своим вниманием. Он из лучших побуждений подарил мне сережки, чем лишний раз убедил меня в том, насколько любовь слепа, – в особенности та, что несет свои дары недолжному предмету.

В один из вечеров мне пришлось ретироваться из господских покоев, настолько я распалился при виде прелестей моих трех граций; а когда вернулся, на меня вдобавок обрушился поток самых обидных упреков. Сносить неудовольствие барышень было тем более горько, что я действительно был небезупречен.

Ночью, в постели, я размышлял, не доведет ли меня это место до беды, не пора ли убираться отсюда подобру-поздорову, и чем раньше, тем лучше. Я выбрался из постели, быстро оделся, собрал все лучшее из туалетов моих хозяек и захватил кое-что еще из предметов женского обихода.

Глава VI

Возвращение в родные края. – Дружба с Майей. – Воровской налет на кладовую богатого горнозаводчика

Мне опять предстояло пуститься в дорогу, платье на мне было совершенно новое и непривычно нарядное. Преобразился я неузнаваемо – из скромной девицы превратился в бойкую мамзель[2]. Побег из усадьбы состоялся глубокой ночью. Перед моим мысленным взором не было ни одной ясной цели, куда бы мне податься. Чужой в этих краях, без рекомендаций, – где мне было искать пристанища! Оставалось одно: вернуться в родные места. Едва начинало светать, как я прятался в лесу из страха преследования. До нашей деревни я добрался только через неделю. Поскольку мне приходилось выбирать окольные пути, я не раз плутал, сбившись с дороги. Но в конце концов впереди показался родительский дом. После всего, что я успел сотворить, мне было боязно даже проходить мимо него до наступления вечера.

Поневоле пришлось стучаться в дом к моему старому доброму торпарю, где меня в моем изящном наряде никто не узнал, даже Майя поначалу не поняла, кто я, но потом воскликнула:

– Батюшки, да никак это Лассе! Господи боже мой, до чего ты хорош собой!

Торпарь с женой были поражены не меньше дочери. Майя заявила, что мне больше не следует носить мужское платье. Словом, встретили меня радушно, хозяевам не терпелось услышать про мои приключения. Но изнуренный голодом и жаждой, я нуждался прежде всего в пище и водке, мне было не до рассказов. Последняя была добыта, причем Майя купила ее у моих же собственных родителей. На мой вопрос, вспоминают ли меня дома, мне ответили, что там решили, будто я записался в солдаты где-то в Стокгольме, однако это был всего лишь слух. Мне рассказали, что каждый раз при упоминании моего имени матушка горько плакала, и, услышав это, я тоже не сдержал слез. Не один раз я мечтал, чтобы она заключила меня в свои нежные объятия! Увы, судьба отказала мне во всем! А Майя продолжала рассказывать, что матушка после моего побега день ото дня чахла и говорила, что предпочла бы лечь в могилу, нежели увидеть меня приговоренным к наказанию и обреченным на бесчестье. Это меня опечалило. Детская любовь к матери еще жила в моем неприкаянном сердце. Я стремился к матушке всей душой. Поэтому мы с Майей в один из вечеров отправились к дому, где прошло мое детство, мне хотелось хотя бы в окне увидеть дорогой моему сердцу силуэт. Вот матушка приблизилась к окну. Мучительная тревога о блудном сыне не оставила ни кровинки на ее лице. Я с трудом подавил горестный крик: «Матушка, не проклинай своего несчастного сына!» Мне хотелось припасть к окну, я было рванулся к нему, но Майя вовремя меня остановила, и мы вернулись в дом торпаря.