Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим

Глава VII

Золотых дел мастер. – Бегство от погони. – Благополучное возвращение

Я был не робкого десятка и каждый день сам проводил рекогносцировку на местности. Лишь только убедившись в полном отсутствии засады, отправлялся на зимние ярмарки. В одну из таких поездок меня пригласил к себе на постоялый двор золотых дел мастер, он осыпал меня самыми пылкими знаками внимания и показывал все свои сокровища: золотые безделушки и драгоценности. Вещицы мне очень нравились, но делить с ним постель мне не хотелось вовсе. Стараясь добиться моего расположения, он откупоривал одну бутылку вина за другой, но, когда его гостья твердо заявила, что будет спать одна на единственном в комнате диване, а в ином случае поднимет крик и будет громко звать на помощь, он от меня отступился.

Я дождался, чтобы он крепко уснул, тихонько проскользнул мимо его ложа, устроенного прямо на полу, взял его кошелек и даже подержал в руках ключ от его шкатулки с драгоценностями, но обобрать этого простофилю дочиста у меня рука не поднялась. Я прокрался к лестнице, спустился в сад, но выйти из него оказалось не так-то просто. Я пытался найти хоть какую-то лазейку, но все было тщетно. У меня даже мелькнула малодушная мысль подняться наверх и вернуть кошелек на место. Погруженный в эти размышления, я заметил пешню, схватил ее, разворотил камни под воротами, выбрался вон и отряхнул прах постоялого двора от ног своих.

В кошельке, помимо золотой цепочки, оказалось пятьсот риксдалеров всех денег. Путь я продолжил со всею поспешностью: уже занимался день и за спиной у меня слышались громкие голоса. Как я узнал после, золотых дел мастер не обнаружил утром кошелька и разослал поимщиков во все стороны. А поскольку шел снег и голоса слышались совсем близко, я сообразил свернуть с дороги и перемахнуть через изгородь, за которой моих следов было уже не разглядеть. Укрытием мне стал большой валун – не лучшее прибежище. Валил густой снег, и я продрог до костей. Но это не помешало мне уснуть прямо на снегу, а когда я проснулся, оказалось, что меня с головой замело снегом. Моя снежная постель хранила тепло, как перина. Я ждал темноты, чтобы продолжить путь.

С наступлением вечера я тронулся дальше, и мне несказанно повезло: возле знакомого трактира стояла лошадь, запряженная в сани. Не мешкая, я позаимствовал и то и другое вместе с оставленным в санях суконным кафтаном. Развернув сани, я вытянул хорошенько лошадь пару раз кнутом, отблагодарив за то, что так вовремя попалась мне под руку.

Я благополучно добрался до нашего торпа. Майи дома не было, она вернулась лишь несколько дней спустя. Моя подруга бродила по ярмарке и искала меня. Все в городе судачили про украденные деньги и про некую женщину. Майя испугалась, что больше никогда меня не увидит, и, найдя меня дома, была несказанно счастлива. Мы обнялись, как брат с сестрой после долгой разлуки.

Глава VIII

Отбытие в Стокгольм. – Знакомство с квартальным надзирателем. – Новые места для экономки и служанки. – Судьба отставной мамзели

Всю зиму я осваивал женские занятия. Мне пришло в голову отправиться весной в Стокгольм и наняться экономкой. С этой целью я обзавелся множеством красивых нарядов, приличествующих даме, привычной к хорошему обществу. У меня, правда, не было ни одного рекомендательного письма. Майя сумела разрешить это затруднение: знакомый солдат написал на красивом отпускном листке похвальный отзыв на ее имя и добавил метрику от пастора.

И вот наступил день моего отъезда. Я сложил свои пожитки и тронулся в путь. Вроде как экономка с безупречной репутацией отправилась искать места в Стокгольм. Поблагодарив за гостеприимство торпаря и его семью (хотя, к слову сказать, они всю зиму жили за мой счет), я сверх всего оставил им десять риксдалеров за оказанные мне услуги. Прощание наше было самым сердечным. Майя проводила меня до Арбуги. Старик, ее отец, довез меня до ближайшего постоялого двора, откуда мне предстояло следовать дальше уже на наемных лошадях. Майю принимали за мою служанку, потому что она обращалась ко мне не иначе, как «ваша милость». Никогда в жизни мне не оказывали таких почестей. Все извозчики, приветствуя меня, снимали шапки и получали в ответ щедрые чаевые. Нельзя сказать, чтобы я вовсе не чванился своим богатством, иные люди были бы на моем месте куда скромнее.

Дальше наш путь лежал в Феллингсбру. Извозчик высадил меня у двора небогатого крестьянина, с каковым крестьянином я уговорился, чтобы отвез нас с утра на своих лошадях несколько миль далее[3], а пока решили заночевать у него. После обеда я прогуливался по его маленькому саду, что граничил с садом квартального надзирателя. Когда я гулял, господин квартальный надзиратель собственной персоной вышел из дома в сад проверить свои цветы. Он глянул в соседний сад, увидел меня и, как он впоследствии мне признался, с первого же взгляда настолько потерял голову, что подошел к забору и не мог глаз от меня отвести. Наконец квартальный набрался смелости и спросил имя прекрасной незнакомки. Незнакомка ответила, что происходит из хорошей семьи, но родители ее умерли, а она, оставшись без их поддержки, служит экономкой и сейчас направляется в Стокгольм на поиски более выгодного места. Квартальный еще более осмелел и спросил, не возьмется ли мамзель управлять его домом, ему нужен человек, на которого можно положиться, так как сам он часто бывает в разъездах и ему не на кого оставлять хозяйство. Я ответил, что моя поездка в столицу – дело решенное, ибо рассчитываю, что столичные господа положат мне жалованье повыше, а хлопот будет поменьше, чем в сельской усадьбе, где надо работать не покладая рук. В конце концов он сказал, что ему не важно, платить червонцем больше или червонцем меньше, в подчинении у меня будут четыре служанки, мне останется только приказы раздавать. Тут он узнал, что со мной едет Майя, расстаться с которой мне никак нельзя, тем более что ее родители взяли с меня слово глаз с нее не спускать, а посему бросить невинное дитя на произвол судьбы я права не имею, из чего следовало, что, если он хочет заполучить в дом опытную экономку, ему придется нанять служанкой и Майю. Он мое условие принял и посулил достойное вознаграждение. Майя могла остаться при мне, что отвечало и ее, и моему желанию. От господина квартального требовалось обеспечить нам обеим стол и жалованье, при этом единственной обязанностью Майи будет обслуживать свою госпожу.

Я отвел Майю в сторону и спросил, довольна ли она такой договоренностью. Майя чистосердечно заверила меня, что ни о чем ином, кроме как находиться рядом со мной, она и не мечтает. Единственное, что ее беспокоило, – это отсутствие у нее рекомендаций.

– Тебе-то хорошо, – сказала она. – Для тебя я бумаги выправила честь по чести, а мне, горемычной, как быть?

Я успокоил ее и научил, что отвечать, когда у нее спросят рекомендации.

– Ты пообещай тотчас их принести, а потом расплачься и скажи, что дорогой их потеряла. А я поручусь за тебя и за твою благонадежность.

Потом я обрисовал ей наше положение.

– Я прослежу, чтобы тебе платили приличное жалованье, но рассчитываю на безусловную преданность с твоей стороны, если паче чаяния выдашь меня, худо будет нам обоим. Зато со временем, может статься, обстоятельства позволят мне обнаружить мою мужскую природу и соединиться с тобой в законном супружестве, чтобы дальше жить покойно и счастливо.

Майя обняла меня и поклялась служить мне верой и правдой, а также хранить молчание.

Далее мы последовали за квартальным в его дом. Перво-наперво он отменно накормил нас, потом разговор зашел о жалованье. Мамзель поведала, что на прежнем месте ей платили сто риксдалеров, не считая дорогих подарков на праздники, а посему на меньшее она не согласится. Что до Майи, ей платили двадцать пять риксдалеров в год. Эта сумма показалась ему, однако, непомерной, мол, в здешних краях никто прислуге столько не платит. Сотню риксдалеров мамзель будет получать сполна, но платить Майе больше шестнадцати риксдалеров он наотрез отказался. Когда дело это было улажено, он перешел к предмету деликатного свойства, что можно было расценить как сватовство: дескать, мне можно и должно было почитать его добро как свое собственное и посему делить с ним все хозяйственные заботы. В своем воображении он уже нашел спутницу жизни – утешительницу и опору в трудную минуту. На мои недоуменные вопросы, как он, мужчина в расцвете лет, до сих пор не обзавелся женой, он объяснил, что лишь недавно навел порядок в своем доме, наладил хозяйство и теперь наконец готов взять в жены достойную его особы спутницу.

Он провел меня по всем покоям. Везде царил порядок. Комнаты были обставлены красивой мебелью. Да и на всем чувствовалось прикосновение заботливой руки рачительного хозяина. Будь я особа другого пола, на меня его предложение жениться произвело бы самое благоприятное впечатление; однако дела обстояли не совсем так, как виделось квартальному надзирателю. А что до пресловутых бумаг, то он их и не спросил вовсе, любовь ко мне настолько затмила ему разум, что до подобных пустяков ему и дела не было.

Наши вещи предстояло перенести из дома крестьянина, у которого мы останавливались. Когда я известил хозяев, что нанялся к их соседу, квартальному надзирателю, экономкой, а Майя станет прислуживать там же на кухне, жена крестьянина всплеснула руками.

– Бог ты мой! О чем только мамзель думала, нанимаясь к такому скряге, он лишнего куска для прислуги жалеет! – воскликнула она. – У него никто не задерживается дольше полугода. Одна мамзель удостоилась чести вести у него хозяйство аж несколько лет. Хозяин соблазнил ее, обещал жениться. А теперь прелести ее поувяли, и он, видать, надумал от нее избавиться. Бьюсь об заклад, если мамзель останется у него хотя бы на год, то окажется с прибытком, как и прежняя.

Я рассмеялся:

– Не на такую напали! А что до его жадности, так я тоже не лыком шита, враз отобью охоту скаредничать. Придется господину квартальному надзирателю смириться с тем, что пока домом распоряжаюсь я, его слуги будут есть досыта.

Тут явился малый с лошадью, посланный за мной квартальным. Мы погрузили мои вещи, и, хотя дом квартального был совсем рядом, я оценил щедрость хозяина, предоставившего мне лошадь с повозкой.

Квартальный встретил меня и проводил в нарядную комнату, объявив, что отныне та в полном моем распоряжении. Майя разместилась на кухне, вместе с другими служанками.

Вечером в мою комнату явилась бледная женщина и стала накрывать на стол. Ее лицо еще хранило следы красоты, но выглядела она замкнутой и хмурой, когда с притворной любезностью пожелала мне счастливого новоселья. Я спросил, работает ли и она тоже в этом доме.

– Работала, – ответила она. – Завтра я должна покинуть усадьбу и ее бесчестного хозяина, который отнял у меня невинность и загубил мою жизнь.

При этих словах вошел квартальный и прервал нашу беседу. Он велел женщине поторопиться, и угощение немедленно внесли, ибо уже совсем свечерело.

Глава IX

Виды квартального на новую экономку. – Спасение голодающих работников. – Попытки пробудить в квартальном надзирателе отцовские чувства

Мы были одни за столом, и разговор по большей части касался дел любовных. По окончании трапезы бессовестный квартальный сорвал у экономки поцелуй. Пришлось бросить на него такой испепеляющий взгляд, что он, покраснев, попросил прощения. Мамзель заявила ему, что он первый мужчина, кто посмел осквернить ее непорочные уста. Он умолял забыть его дерзкий поступок и дал слово, что впредь будет держать себя в руках, потом показал мне шнур от колокольчика, которым я смогу вызывать свою служанку, после чего ретировался. Я потянул за шнур, и через несколько мгновений явилась Майя.

– Ну, что ты скажешь о новом месте? – спросил я ее.

– Слуг здесь кормят так, что непонятно, как они до сих пор ног не протянули, – ответила Майя со смехом. – Я уже отведала здешней кухни. Хорошо, что у прежних хозяев впрок наелась, а не то худо бы мне пришлось. Лишнего куска у них точно не дождешься: работники так вычищают посуду, будто век не ели. Надеюсь, когда ты приберешь к рукам хозяйство, эта диета прекратится.

– Тише ты, как бы нас не подслушали. А что вообще обо мне говорят?

– Да они только спросили, новая экономка такая же скаредная, как прежняя, или не станет работников голодом морить. Прежняя мамзель без зазрения совести урезала им порционы, вообразила уже себя полноправной хозяйкой. Они надеются, что новая мамзель увеличит их довольствие хотя бы на самую малость.

– Хорошо. Теперь иди и ложись, будь осторожна, главное, не выдай нас.

Я лег в постель, но спал весьма беспокойно, меня и во сне тревожила мысль, что я взвалил на себя непосильную задачу. Но что сделано, то сделано. Мои познания в стряпне мне сейчас весьма пригодятся, а остальному научусь – глаза боятся, руки делают. Как только стало заниматься утро, хозяин отправился на охоту.

Одевшись, я покинул свою светелку и огляделся, мой взгляд привлекла кухня. Она была не заперта. В ней спала Майя с другими девушками. Тут открылась дверь другой комнаты. На пороге показалась вчерашняя мамзель, ее удивило, что я так рано уже на ногах. Она учтиво попросила меня зайти к ней и известила меня о том, что нынче же должна покинуть пределы этого дома. Я спросил, как долго она здесь прожила. Пять лет, был ответ. И за эти пять лет она родила троих детей.

– Хозяину следовало бы благодарить меня за те годы, что я берегла его покой, а он вместо благодарности, презрев былую любовь, выгоняет меня на улицу, голу и босу.

Экономка предостерегла меня, что с господином квартальным надо быть начеку.

– Не беспокойтесь, я умею за себя постоять, ничего у него со мной не выгорит. Я его близко к себе не подпущу.

Мы простились, я направился в кухню, Майя уже проснулась.

– Доброе утро, дитя мое, как тебе спалось? – спросил я.

– Спасибо, ваша милость, спала как убитая, – ответила Майя.

«Отлично, что ты не выходишь из роли», – мысленно одобрил я Майю. Остальные девушки встретили меня приветливо, только недоумевали, почему их милость поднялись ни свет ни заря. Пришлось объяснить, что утренний воздух обладает целебной силой, к тому же здешние окрестности радуют глаз, чего, однако, не сказать о кухне. С этими словами мамзель удалилась к себе. Квартальный вернулся с охоты, хотя еще и пяти часов утра не было. Он с порога ввалился в кухню и возвестил о своем прибытии громким рыком; мне с непривычки подумалось, что таким окриком в самый раз будить матросов на корабле или команду им отдавать.

Весь дом пришел в движение, я позвонил в колокольчик, явилась Майя, рассказала, что шум поднял господин квартальный.

– Никак твои новые подруги страдают тугоухостью, – предположил я, – видать, без рупора их не добудиться?

Майя рассмеялась и сказала, что это не наша забота.

Тем временем явился квартальный собственной персоной. От получившей отставку мамзели он узнал, что я давно на ногах, и любезно поинтересовался, как мне спалось. Весьма довольный моим ответом, он сообщил, что ему необходимо уехать по делам, а потому он хотел бы оставить мне ключи и дать несколько наставлений по хозяйству. Мы прошли в гостиную; кроме нас, в ней находился юноша приятной наружности – приказчик. Выпивши кофею, мы отправились в кладовую, где хранилось такое изобилие съестных припасов, что я понять не мог, почему хозяин так неохотно отпускал продовольствие своей прислуге. Тем не менее он доходчиво мне объяснил, сколько хлеба в его отсутствие должно приходиться на каждую душу. Я, однако, встал на сторону прислуги и изрек расхожую истину, что людей надо кормить досыта. Такой взгляд на дело представлялся господину квартальному нецелесообразным расходом запасов. Мужчин среди прислуги не было, они разбежались из-за скудного рациона, только один торпарь ходил за лошадьми и работал во дворе. Зато он в коровнике выпивал столько молока, что хватило бы на всю прислугу. Отдав распоряжения, подлежащие неукоснительному исполнению, хозяин уехал. А его прислуга приступила к трапезе, на этот раз куда более сытной, чем он мог себе вообразить.

Пришла моя предшественница, готовая покинуть усадьбу. За руку она вела трехлетнюю девочку, двух других детей в доме видно не было. Она все еще продолжала пугать меня, предрекая мне жалкое существование в доме квартального: мол, мой изысканный гардероб скоро износится, а что касается жалованья, на него я могу не рассчитывать, в лучшем случае буду получать грошовые подарки, если соглашусь выполнять все прихоти хозяина. На службе у квартального надзирателя она лишь загубила свои прекрасные наряды, с которыми сюда пришла, а теперь в чем есть должна отправляться на все четыре стороны. Оттого она и не видит большого греха в том, чтобы поживиться кое-чем из его добра, на преумножение коего положила столько сил; и ведь этот негодяй – отец ее детей, которых ей теперь не на что кормить и воспитывать.

После этой тирады она потребовала у меня ключ от буфета: в нем, дескать, находится принадлежащее ей серебро. Но поскольку я теперь отвечал за сохранность имущества в доме, я не мог позволить ей распоряжаться им по своему усмотрению, а потому предложил дождаться возвращения хозяина и с ним разбираться, что кому из них принадлежит. Со своей стороны я предложил снабдить ее провизией в дорогу, но она предупредила, что моя доброта мне только боком выйдет.

Бедный ребенок начал громко звать отца, надрывая материнское сердце.

– Несчастное дитя, у тебя больше нет отца! – горестно воскликнула отставная мамзель. – Тигр относится лучше к своему детенышу, чем твой отец к собственному ребенку, выгоняя его на улицу! И хотя моей любви следовало бы обратиться в ненависть, я все равно не желаю, чтобы этого человека настигло наказание за все то зло, что он нам причинил!

Эта искренняя боль настолько тронула меня, что я стал просить ее оставить дочку в доме. Ответственность за благополучие ребенка станет моей святой обязанностью, и я сделаю все, чтобы пробудить у отца чувство долга по отношению к дочери. В конце концов после долгой душевной борьбы мамзель сдалась. Она получила из моего гардероба одну из лучших шелковых шалей и в придачу три риксдалера денег. Сперва она не хотела их брать, но после долгих препирательств мне все-таки удалось всучить их ей. Мамзель горячо поцеловала меня, потом – дочь и удалилась из дома своего теперь уже бывшего хозяина.

После обеда вернулся из поездки квартальный. Я встретил его во дворе, поздравил с благополучным прибытием, помог вылезти из коляски. Такое обхождение пришлось ему по душе, он расценил его как предвестие моей любви. Квартальный взял меня под руку и повел в сад показать, как там все устроено. После этого он перешел к подробному рассказу о заведенных в доме порядках. Для начала мы обстоятельно осмотрели кладовую. Теперь уже не торопясь, он рассказывал мне, какими правилами должна руководствоваться экономка, и тут – ах! – хватился миски с молоком, которым я сдобрил скудную трапезу прислуги. Обстоятельства пропажи выяснились, и недоразумение было улажено, по моему мнению, наилучшим образом. Я заверил его, что чем сытнее кормить работника, тем меньше он будет думать о еде, а работать будет больше и прилежнее. На этот раз спорить со мною он не стал.

Из кладовой мы отправились в гостиную, навстречу нам выбежала девочка с радостным криком: «Тятя! Тятя!» Господин квартальный нимало не разделял радости дитяти, лишь злобно спросил, неужели эта несносная особа еще не убралась отсюда. Я заверил его, что мамзель давно уехала, но ребенок нуждается в попечении отца. Прозвучавший ответ квартального в последнюю очередь был продиктован отцовскими чувствами:

– На что мне сдался ее ребенок?

Мне пришлось ответить, что заботу о благополучии и безопасности девочки мамзель возложила на меня, а если он не желает вскармливать свою плоть и кровь, у меня достанет средств содержать его дочь. Впрочем, ничто не мешает ему высчитывать из моего жалованья долю на содержание малютки. Слова мои сокрушили его дух.

– В этом нет нужды, – пробурчал он.

Итак, я приступил к ведению хозяйства, руководствуясь собственными правилами, и прислуга стала получать то, что ей причиталось, невзирая на установленный для нее хозяином полуголодный рацион. Приказчик во всем меня поддерживал, и мы при необходимости держали круговую оборону. Конечно, нередко хозяин гневался, однако стоило мне изобразить умильную мину, и буря рассеивалась. Моими стараниями он стал добрее и по отношению к дочери, особенно когда заметил, что это способствует моему к нему расположению.

Глава X

Самоуправство мамзели и приказчика. – Роковые последствия Майиной несдержанности. – Господин квартальный надзиратель замыслил недоброе

Пуще всего господин квартальный надзиратель бдел над своими запасами водки. Я же считал, что, если люди трудятся на износ, стопка водки большой беды не наделает, а потому по сговору с приказчиком в отсутствие хозяина был совершен набег на хозяйские закрома, и, продав полмеры зерна, мы закупили водки. На собственные деньги я купил кофей, чтобы иногда побаловать девушек.

Однажды квартальный потребовал выдать ему ключ от кладовой, каковой я немедленно ему предоставил. Однако показалось мне это странным, в связи с чем ноги промыслительно привели меня к кладовой. Дверь была приоткрыта, изнутри доносились голоса. Насколько я мог уловить, разговор шел обо мне и приказчике. Одна из служанок, пользовавшаяся особым доверием хозяина, доносила ему, что мамзель с приказчиком сделались закадычными друзьями и по обоюдному сговору продали хозяйское зерно, на вырученные деньги купили кофею и водки, а также замечены в прочих непотребствах. Служанка рассказала, что я хотел подкупом понудить ее к молчанию. Хозяин похвалил ее за преданность и самоотверженную службу, а также посулил щедрую награду.

Встретившись со мной, квартальный и виду не подал, что осведомлен о моих бесчинствах. Мамзель была с ним весьма любезна, но он сохранял серьезность. Зато потребовал от приказчика рассказать все о тайном сговоре между ним и мамзелью. Юноша отвечал коротко, мол, невдомек ему, о чем господин спрашивает. На том разговор тогда и кончился.

С этой поры почувствовал я со стороны хозяина заметное охлаждение. Мое доброе отношение к прислуге и беднякам пришлось ему совсем не по вкусу. Тем не менее любовь его ко мне угасла не полностью, и он неоднократно подтверждал это своим поведением, что вынуждало меня все время быть настороже.

В конце концов злая судьба моя все-таки меня настигла. Поскольку до сих пор все мне сходило с рук, я вообразил, будто мне все дозволено. С той служанкой, что доносила хозяину о моем самоуправстве, я держался надменно и обращался с ней не слишком ласково, зато Майе, безоговорочно преданной мне, я отдавал явное предпочтение даже и перед всеми остальными служанками, за что они стали ей завидовать, а меня невзлюбили.

Наступила пора жатвы, хозяин нанял много работников для уборки урожая, и решил я попотчевать их добрым пивом. За ним нужно было спуститься в подвал. Майя и та самая доносчица по имени Кайса, поднимаясь из подвала по лестнице, поскользнулись и разлили бочонок пива без остатка. Вне себя от ярости схватил я метлу и начал лупить их обеих. Как же я жестоко поплатился за свою горячность!