Гоги_и_его_дороги

Кто рисовал? Зачем? О чём думали, стоя на этом берегу, глядя на это озеро?

О том же, о чём я.

О жизни. О выборе. О том, куда идти, когда все дороги ведут в никуда.

Указатель: «Кинерма — 15 км».

Сердце сжимается.

Пятнадцать километров.

Полчаса езды.

И я увижу её.

Айно.

Четвёртую.

Или — никакую?

Что она? Дверь? Зеркало? Женщина? Ведьма?

Не знаю.

Знаю только: она ждёт. Всегда ждала. Не меня — Карху. Медведя. Духа леса, которого я изображаю десять лет.

Ложь.

Длинная. Добрая. Взаимная.

Она придумала мне легенду. Я играю роль. Мы оба довольны. Никто не задаёт лишних вопросов.

Удобно.

Комфортно.

Фальшиво.

Дорога сужается. Асфальта нет. Только накат. Только снег. Тундра ползёт. Сорок. Тридцать.

Лес сомкнулся. Ветви над головой — арка. Тоннель. Как в том сне.

Десять километров.

Сворачиваю. Грунтовка. Узкая. Между елей.

Пять километров.

Сердце бьётся — громко, часто. Руки потеют, хотя в машине холодно.

Один километр.

И вот — Кинерма.

Деревня.

Древняя. Первое упоминание — пятнадцатый век. Шестьсот лет. Шестьсот зим. Шестьсот вёсен.

Дома деревянные. Старые. Покосившиеся, но живые. Двадцать домов. Может, тридцать. Не больше. Половина — жилых. Половина — музей.

Церковь на холме. Деревянная. Шатровая. Без единого гвоздя — срублена топором, подогнана так, что держится сама. Трёхсотлетняя.

Тишина.

Абсолютная.

Как будто время остановилось и забыло пойти дальше.

Въезжаю.

Снег на дороге — нетронутый. Никто не ездил. Никто не ходил. Только я.

Первый. Или последний.

Дом Айно — на краю. Самый маленький. Самый старый. Изба — настоящая, не стилизация. Брёвна потемневшие, мох между ними, крыша из щепы. Окна маленькие — три на четыре, не больше. Через них не видно, что внутри.

Труба дымит. Значит, дома.

Паркуюсь. Глушу двигатель.

Сижу.

Не выхожу.

Боюсь.

Чего?

Встречи. Разговора. Правды, которая прячется за ложью. Выбора, который надо сделать.

Или — себя? Того, кем стану, когда войду в эту дверь?

Дверь открывается.

Айно.

Стоит на пороге. В длинном платье — сером, домотканом. В платке. В валенках. Как сто лет назад. Как триста.

Волосы распущены. Русые с сединой. Прямые, длинные — до пояса.

Лицо... лицо невозможно описать. Не старое, не молодое. Вне возраста. Морщины есть — вокруг глаз, у рта. Но они — красивые. Не уродуют, украшают. Как трещины на старой иконе.

Глаза серые. Светлые. Как карельское небо зимой. Как лёд на озере. Холодные, но не злые. Просто — видят. Всё видят. Всегда видели.

Смотрит на меня.

Через снег, через расстояние, через стекло машины.

Улыбается.

Чуть-чуть. Уголками губ.

Не удивлена. Не обрадована. Просто — знала. Что приеду. Сегодня. Сейчас. В этот час.

Выхожу.

Холод бьёт. Минус тридцать. Воздух режет лицо, как бритва.

Иду к ней. Медленно. Снег скрипит под ногами — громко, в тишине деревни, как выстрелы.

Подхожу.

Стою у порога. Смотрю на неё. Молчу.

Она смотрит на меня. Тоже молчит.

Долго.

Потом говорит. Тихо. На карельском. Потом переводит:

— Terve, Karkhu. Здравствуй, Медведь.

— Здравствуй, Айно.

— Долго ехал.

— Долго.

— Метель была?

— Была.

— Видел её?

Пауза.

— Кого?

— Ты знаешь кого. Мать. Хозяйку. Ту, что под землёй и в земле. Видел?

Как она знает?

— Видел. Во сне.

— Сны здесь — не сны. Сны здесь — дорога. Ты шёл по ней. Дошёл. Молодец. Заходи. Холодно.

Отступает. Пропускает.

Захожу.

Внутри — как в прошлом.

Печь русская. Огромная. Глиняная, побеленная. Горит — жарко, ровно. Полати над печью. Лавки вдоль стен. Стол посреди. Простой, деревянный, скоблёный.

Травы под потолком — связки. Сухие. Зверобой, душица, мята, чабрец, ещё десяток, которых не знаю названия. Пахнет лесом, дымом, чем-то древним.

Иконы в углу. Старые. Потемневшие. Не православные — карельские. Святые с финскими именами. Кресты — не четырёхконечные, восьмиконечные. Вера смешанная, как кровь здесь — карельская, русская, финская, саамская. Всё вместе. Всё одно.

На стенах — рога. Лосиные. Оленьи. Медвежья шкура на полу. Когти, зубы в берестяных коробках на полке.

— Сядь, — говорит Айно. — Греться будешь.

Сажусь на лавку у стола.

Она колдует у печки. Достаёт чугунок. Наливает в миску.

— Калитки поешь. Пироги. Я пекла. Знала, что приедешь.

— Откуда?

— Руны сказали. Бросала утром. Выпали три: дорога, медведь, дом. Значит — едешь.

Ставит передо мной. Калитки — карельские пирожки. Ржаное тесто, начинка из каши или картошки. Горячие. Пахнут маслом и домом.

Ем. Голодный. Не ел со вчера. Или с позавчера. Время размылось.

Вкусно. По-простому. По-настоящему.

Айно садится напротив. Смотрит. Не ест. Просто смотрит.

— Ты изменился, — говорит.

— Я?

— Да. Лицо другое. Глаза другие. Ты был — закрытый. Теперь — открытый. Что-то случилось.

— Ничего.

— Не ври. Я вижу. Ты встретил её. Мать-землю. Она показала. Правду. Ты увидел себя. Каким есть. Без масок. Без лжи. Страшно было?

Молчу.

— Страшно, — киваю. — Очень.

— И что ты увидел?

— Что я... не целый. Разорванный. На части. На четыре. Нет — на пять. Пятая — я сам. Который потерялся.

— А ты думал — целый?

— Я думал — справляюсь. Думал — всем хватает. Всем хорошо.

— Хватает крошек. Это не хорошо. Это — выживание.

— Ты тоже так думаешь?

Она улыбается. Грустно:

— Я всегда так думала. Просто не говорила. Не моё дело — говорить. Моё дело — принимать. Ты приходишь — я здесь. Ты уходишь — я здесь. Я не держу. Не требую. Я — как земля. Что дают — беру. Не дают — не прошу.

— Но ты... ты же знала. С самого начала. Что я не дух. Не Карху. Что я — обычный человек. С женой. С жизнью в Москве. Ты знала — и молчала.

— Знала.

— Почему?

Встаёт. Подходит к окну. Смотрит на лес.

— Потому что мне нужен был не ты. Мне нужен был — Карху. Медведь. Дух. Кто-то, кто не человек. Кто приходит из леса и уходит в лес. Кто не врёт, потому что духи не врут. Они просто — есть. Или нет. Ты пришёл. Назвал себя Карху. Я поверила. Или сделала вид, что поверила. Мне так — удобнее. Легче. Ты — не требуешь. Не просишь. Не обещаешь. Приходишь — хорошо. Уходишь — тоже хорошо. Это — свобода. Настоящая. Без обязательств. Без вины.

— Но это... это ложь.

— Это правда, которую мы оба выбрали. Ты врал мне. Я врала себе. Мы оба счастливы. Были. Пока ты не встретил её. Мать. Теперь — ты видишь. Ложь. Всю. Во всех жизнях. И она давит. Как камень на груди. Правильно?

Киваю.

Не могу говорить.

Ком в горле.

Айно возвращается. Садится. Берёт мои руки. Её руки холодные, шершавые, рабочие.

— Карху, — говорит тихо. — Ты пришёл сюда не ко мне. Ты пришёл — к ней. К Карелии. К земле. К себе. Я — только дверь. Ты прошёл. Теперь — выбирай. Что дальше.

— Я не знаю.

— Знаешь. Сердце знает. Слушай его. Оно скажет. Здесь. В тишине. В лесу. Где нет города, нет суеты, нет голосов, которые кричат «надо, должен, правильно». Здесь — только ты и земля. Два голоса. Твой и её. Слушай.

— А ты?

— Я? Я — останусь. Здесь. Как всегда. Буду жить. Травы собирать. Руны бросать. Духов слушать. Ты придёшь — приму. Не придёшь — не обижусь. Я — земля. Земля не обижается. Она ждёт. Всегда ждёт. Когда будешь готов — вернёшься. К ней. К себе. Домой.

Встаёт. Уходит в дальний угол избы. Возвращается с посохом.

Деревянным. Старым. Резным. Весь в рунах.

— Возьми, — протягивает.

— Зачем?

— Пойдёшь в лес. Сегодня. Вечером. Один. Без телефонов. Без машины. Без ничего. Только посох. Дойдёшь до Онего. До берега. До камней с рисунками. Там — сядешь. Будешь слушать. Землю. Воду. Ветер. Себя. Они скажут. Что делать. Кого выбрать. Куда идти.

— Я заблужусь.

— Не заблудишься. Посох знает дорогу. Он старше меня. Старше деревни. Ему — триста лет. Может, больше. Он водил людей к озеру. Водил к правде. Доведёт и тебя.

Беру посох. Тяжёлый. Тёплый. Как живой.

— Спасибо, — шепчу.

— Не за что. Это — твоя дорога. Я только указываю.

Смотрю на неё. На Айно. На женщину, которая десять лет играла роль. Как я. Которая врала себе и мне. Которая любила не меня, а легенду, которую мы вместе придумали.

— Прости, — говорю.

— За что?

— За то, что врал. Двадцать лет. Тебе. Другим. Себе.

Она улыбается. Тепло. Грустно. Мудро:

— Не мне прощать. Земле прощать. Иди к ней. Скажи. Она услышит. Она всегда слышит тех, кто готов говорить правду.

И я иду.

Из тёплой избы — в холод. Из уюта — в дикость. Из лжи — в правду.

С посохом в руке. По снегу. По лесу. На северо-запад — туда, где Онего. Где древние камни. Где люди пять тысяч лет назад стояли и спрашивали у земли то же, что спрашиваю я.

Кто я?

Куда мне идти?

Где мой дом?

Лес принимает.

Молча. Без осуждения.

Деревья стоят — стражи, свидетели. Ветви шепчут что-то на языке ветра.

Снег под ногами — глубокий, мягкий. Посох помогает. Упираюсь — шагаю. Упираюсь — шагаю.

Солнце садится. Быстро. В четыре дня уже сумерки в январе.

Но я иду.

Потому что это — последняя дорога.

Пятая.

Которая ведёт не к женщине.

А к земле.

К той, кого нельзя обмануть.

К той, перед кем все мы — гости.

Временные.

Смертные.

Честные — или лжецы.

Я буду честным.

Впервые за двадцать лет.

Я скажу правду.

Земле.

Озеру.

Себе.

И может быть — она простит.

Одиннадцать дней с Айно прошли как один вдох. Мы не говорили о будущем — собирали травы в заснеженном лесу, молчали у печки, ходили к Онего смотреть на петроглифы. Она знала, что я решил, не спрашивала. Я знал, что она знает, не говорил. Между нами была тишина — не пустая, а полная, как чаша, наполненная до краёв.

На двенадцатый день, паркуясь у избы, я сказал вслух — себе, Айно, деревьям, земле: «Я инсценирую смерть. Для всех, кроме Этери. Сыну нужен отец, он растёт, он помнит моё лицо, я не могу его предать. Лия найдёт новую жизнь — она сильная, она справится, она всегда справлялась. Марина — у неё есть Марк, старший сын, отличный парень, он поможет ей с девочками, они вырастут хорошими людьми и без меня». Айно стояла на пороге, кивнула один раз, сказала: «Иди. Ты готов». И я поехал.

Завёл Тундру. Мотор взревел — живой, довольный, как зверь, которого наконец выпустили из клетки. Выехал из Кинермы — деревня осталась позади, маленькая, застывшая во времени, как фотография.

Дорога на юг. М18. Обратно. К Москве. К жизни, которую надо закончить, чтобы начать новую.

Первые десять километров — тишина. Только гул двигателя, шуршание колёс, скрип снега. Лес по обе стороны — плотный, тёмный, равнодушный.

Потом — голос с пассажирского сиденья:

— Ну что, поехали?

Оборачиваюсь.

Медведь.

Сидит. На сиденье. Огромный, бурый, еле помещается. Лапы на коленях, морда довольная, в зубах — что-то жуёт. Присматриваюсь — калитка. Карельский пирожок. Откуда взял?

— Ты... — начинаю.

— Я, — соглашается он. — Кто ж ещё? Ты думал, после всего, что было, я тебя одного отпущу? Нет, дорогой. Ты теперь со мной навсегда. Или я с тобой. Как посмотреть.

— Это галлюцинация.

— Конечно, галлюцинация, — соглашается медведь, доедая калитку и доставая откуда-то ещё одну. — Все лучшие вещи в жизни — галлюцинации. Любовь, вера, надежда, смысл жизни. Ты думаешь, они реальны? Нет. Все в голове. Я — тоже в голове. Но от этого не менее важен. Кстати, эти калитки — офигенские. Айно мастерица. Жаль, ты её бросаешь.

— Я не бросаю...

— Бросаешь. Инсценируешь смерть. Для всех, говоришь. А она — часть «всех», между прочим. Думаешь, ей легче от того, что ты не объявишь официально? Она всё равно потеряет. Просто тихо. По-скандинавски. Стоически. Но больно так же.

Молчу.

Потому что прав. Зараза.

— Ладно, проехали, — машет лапой медведь. — Не моё дело. Моё дело — сопровождать. Комментировать. Объяснять тебе, какой ты идиот. Это называется психоанализ. Слышал о таком?

— Слышал.

— Вот. Я — твой личный психоаналитик. Только бесплатный. И мохнатый. И ем твою еду.

Действительно, лезет в рюкзак на заднем сиденье. Достаёт термос. Открывает. Нюхает:

— Кофе? Серьёзно? В тундре? Ты же знаешь, что медведи от кофе дуреют?

— Ты — галлюцинация. Галлюцинации не пьют кофе.

— Ещё как пьют, — отпивает. — Ммм, крепкий. Хорош. Короче, поехали. Расскажи мне, Гоги — можно я буду звать тебя Гоги, а не Карху? Всё-таки мы теперь друзья. Близкие друзья. Ты же меня из своего подсознания вытащил, это дорогого стоит. Так вот, Гоги, расскажи, когда ты понял, что врать — твоя суперсила?

— Что?

— Ну, у людей разные суперсилы. Кто-то поёт. Кто-то считает быстро. Кто-то собирает кубик Рубика за десять секунд. У тебя — вранье. Ты врёшь так натурально, что сам веришь. Это талант. Редкий. Когда осознал?

Еду молча. Пытаюсь игнорировать. Не получается.

— Не знаю, — отвечаю наконец.

— А я знаю, — говорит медведь, достаёт ещё одну калитку. Откуда он их столько берёт?! — В детстве. Лет пять. Может, шесть. Папа спросил: «Ты разбил вазу?» Ваза лежала на полу, осколки, вода, цветы. Ты стоял рядом. Один в комнате. Очевидно же, кто разбил. Но ты посмотрел ему в глаза и сказал: «Нет. Это ветер». «Какой ветер, окно закрыто?» — «Не знаю. Но я не трогал». И папа... поверил. Потому что ты смотрел так честно, так искренне. Вот тогда ты понял: можно. Можно врать и сходить с рук. Главное — верить самому. И ты начал практиковаться. Двадцать лет практики. Результат — четыре жизни, три женщины, семеро официальных детей, девятнадцать неофициальных. Хотя стоп, неофициальных нет, я что-то путаю. Или есть? Ты сам помнишь?

— Нет, — честно.

— Вот видишь. Даже ты не помнишь, сколько раз врал. Это уже искусство. Это надо в музей.

Указатель впереди.

Синий. Потёртый. Но надпись — странная.

«Рагнарёк — объезд налево».

Притормаживаю.

— Что за...

— А, это, — медведь смотрит. — Началось. Дорога домой, помнишь? Она не обычная. Здесь реальность и вымысел — близнецы-братья. Иногда меняются местами. Рагнарёк — это, на всякий случай, конец света по-скандинавски. Если кратко: боги дерутся, волк съедает солнце, все умирают, мир горит. Весело. Хочешь посмотреть?

— Нет.

— Правильно. Объезжаем. У тебя своих концов света хватает.

Сворачиваю налево. По указателю. Дорога петляет. Уходит в лес. Темнеет — хотя ещё день, только час дня, но темнеет, как будто время тоже решило объехать реальность.

Медведь грызёт что-то ещё. Уже не калитку — яблоко. Хрустит громко.

— Слушай, а почему Этери? — спрашивает вдруг.

— Что?

— Почему она? Ты выбрал её. Оставил. Остальным — смерть, ей — жизнь. Почему?

Молчу. Потому что сам не уверен.

— Сын, — говорю наконец.

— Сын, — повторяет медведь. — Удобное оправдание. Сыну нужен отец. Благородно. Правильно. Но неправда. Хочешь, скажу правду?

— Не хочу.

— Скажу, — продолжает, не слушая. — Потому что с ней ты — настоящий. С Лией ты — успешный ресторатор, хозяин жизни, добытчик. С Мариной — любящий папа, который строит снеговиков и катает на санках. С Айно — мистический дух леса, Карху-блаблабла. А с Этери — ты просто Гиоргико. Грузин, который скучает по дому, по хачапури, по языку, который звучит как музыка. С ней не надо играть роль. Она тебя знает таким, какой ты есть. До Москвы, до ресторанов, до четырёх жизней. Она помнит тебя — двадцатилетнего, дурака, который писал стихи и мечтал о море. Вот почему.

Смотрю на дорогу. Сжимаю руль. Молчу.

Потому что прав. Опять прав. Как он это делает?

— Я твоё подсознание, — отвечает медведь, хотя я не спрашивал вслух. — Я знаю всё, что ты прячешь. И знаешь что? Не страшно. Не стыдно. Нормально — хотеть быть собой. Ненормально — прятаться двадцать лет. Но ты исправляешь. Молодец. Поздно, криво, больно, но исправляешь.

Указатель.

Ещё один.

«Избушка Бабы-яги — направо. Пирожки свежие».

Медведь хохочет — низко, раскатисто, так, что машина вибрирует:

— Пирожки! Блин, давай заедем!

— Нет.

— Ну пожалуйста! Я есть хочу!

— Ты только что съел три калитки и яблоко.

— Это было давно. Я медведь. У меня метаболизм. Мне надо килограмм пять в день. Минимум.

— Ты — галлюцинация.

— Голодная галлюцинация.

Проезжаем мимо. Медведь вздыхает печально. Смотрит в окно:

— Эх, пирожки... Ладно. Вернёмся к тебе. Давай поговорим про паттерны поведения. Слышал про такое?

— Слышал.

— Отлично. У тебя их три. Основных. Первый: «Я нужен всем». Это с детства. Родители много работали, тебя оставляли одного, ты боялся, что бросят совсем. Начал быть удобным. Хорошим. Нужным. Всем. Сразу. Чтобы никто не ушёл. Понёс это во взрослую жизнь. Результат — четыре женщины. Каждой пытаешься быть нужным. Каждую боишься потерять. Вопрос: работает? Ответ: нет. Теряешь всех. Медленно. По кусочкам. Но теряешь.

Молчу. Потому что возразить нечего.

— Второй паттерн: «Любовь надо заслужить». Тоже детство. Папа любил, когда ты хорошо учился, маму радовал. Любовь была условной. Не просто так, а за что-то. Ты решил: чтобы тебя любили, надо быть идеальным. Идеальным мужем, отцом, любовником, бизнесменом. Каждой женщине — идеальная версия себя. Лии — стабильность. Марине — заботу. Этери — корни. Айно — мистику. Проблема: идеал не существует. Ты играешь роль. Устаёшь. Ломаешься. Ещё вопрос: работает? Ответ: нет.

Дорога делает поворот. Резкий. Лес расступается. Впереди — поле. Заснеженное. Огромное. По середине — одинокое дерево. Старое. Могучее. Без листьев.

Медведь показывает лапой:

— Смотри. Это ты.

— Дерево?

— Ага. Одинокое. Посреди поля. Все видят. Все знают, где искать. Но никто не знает, что под землёй. Корни. Глубокие. Запутанные. Уходят в разные стороны. К разным источникам воды. К четырём женщинам. Дерево думает: я сильное, я раскидистое, я даю тень всем. Но правда: оно высасывает все соки из земли. Скоро земля истощится. Дерево засохнет. Или сломается. От ветра. От тяжести ветвей. От собственной жадности. Понял метафору?

— Понял.

— Молодец. Третий паттерн — самый интересный. «Я контролирую». Ты думаешь, что если держишь всё в руках, ничего не развалится. Четыре телефона — четыре жизни под контролем. График, расписание, ложь, правда, полуправда — всё разложено по полочкам. Ты — кукловод. Дёргаешь за ниточки. Но забыл одно: куклы — живые. У них свои жизни, чувства, мысли. Они не сценарий. Они — хаос. Ты не можешь контролировать хаос. Никто не может. Попытка — самообман. Вопрос...

— Работает? Нет, — заканчиваю сам.

— Умничка, — хвалит медведь, достаёт откуда-то бутерброд. С колбасой. Ест. — Быстро учишься. Это хорошо. Значит, есть надежда.

Указатель:

«Тридевятое царство — прямо. Тридесятое — налево. Заблудшие души — направо».

Медведь смотрит:

— О, развилка. Куда поедем?

— Прямо.

— Скучно. Давай направо, к заблудшим душам. Найдём родственников по духу.

— Прямо.

— Ладно, ладно. Ты главный. Пока.

Едем. Лес снова. Деревья сжимаются. Ветви над дорогой — арка. Тоннель. Темно. Фары режут темноту, но плохо. Как будто темнота — живая, сопротивляется.

— Знаешь, что ещё интересно? — говорит медведь, доедая бутерброд. — Ты ни разу не спросил себя: «А я счастлив?» Ты спрашивал: «Они счастливы?» — про Лию, Марину, Этери. Но себя — ни разу. Почему?

— Не важно.

— Как это не важно? Ты — главный герой своей жизни, между прочим.

— Я не главный. Я — второстепенный. Я — тот, кто даёт счастье другим.

— Боже, — медведь закатывает глаза. — Ты слышишь, что говоришь? Ты не Иисус. Ты не мученик. Ты не святой. Ты — человек. Обычный. Который имеет право быть счастливым. Не через других. Сам. По себе. Без условий. Без заслуг. Просто — потому что живой. Но ты это забыл. Закопал под грудой обязательств. И теперь думаешь, что если кто-то где-то несчастлив — это твоя вина. Это не твоя вина. Это их жизнь. Ты не бог. Ты не можешь сделать всех счастливыми. Никто не может.

Молчу. Потому что горло сжимается. Потому что слова давят на грудь. Потому что он прав. Прав. Прав.

— Слушай, — говорит медведь мягче, — я понимаю. Трудно. Ты двадцать лет строил эту систему. Двадцать лет пытался быть всем для всех. Это не проходит за один день. Но ты уже начал. Ты принял решение. Ты едешь в Москву — закончить старую жизнь. Начать новую. Это смело. Больно. Правильно. Я горжусь тобой. По-настоящему. Даже если я — галлюцинация.

— Спасибо, — шёпотом.

— Не за что. Мы же друзья. А друзья говорят правду. Даже когда она как нож. Особенно когда.

Указатель:

«Граница Карелии и Ленинградской области — 10 км. Реальность возобновляется».

Медведь смотрит:

— Ага. Скоро вернёмся в обычный мир. Жаль. Мне здесь нравилось. Тут пирожки, Рагнарёк, всякая фигня. Весело. В Москве скучнее будет.

— Ты... ты останешься? Со мной?

— А куда я денусь? — усмехается медведь. — Я же сказал: ты меня вытащил. Из подсознания. На свет божий. Теперь я тут. Навсегда. Буду сидеть в углу твоего мозга и комментировать твои решения. Иногда подсказывать. Иногда ржать. Иногда жрать калитки. Ты не против?

— Нет, — улыбаюсь. Впервые за много дней. — Не против.

— Вот и славно. Кстати, у тебя ещё есть еда? А то я снова голодный.

— Ты только что ел.

— Это было три минуты назад. Я же говорил: метаболизм.

Достаю из рюкзака яблоко. Кидаю ему. Он ловит пастью. Хрустит довольно.

Граница.

Знак: «Ленинградская область».

Пересекаем.

Лес — не меняется. Но что-то меняется. Воздух? Свет? Ощущение?

Реальность возвращается. Медленно. Осторожно. Как будто проверяет, готовы ли мы.

Медведь смотрит в окно. Задумчиво:

— Знаешь, Гоги, последнее. Самое важное. Ты едешь в Москву — инсценировать смерть. Умный план. Радикальный. Освободит всех. Но есть нюанс: ты не умрёшь. Ты просто исчезнешь. Для Лии, для Марины, для Айно. Для всех, кроме Этери. Исчезнешь, как призрак, как сон, как всё, что было, но больше нет. И они будут жить. Со своей болью, со своей потерей. Будут плакать, страдать, вспоминать. Потом — забывать. Потихоньку. По кусочку. Пока не останется только тень. А ты будешь жить. В Тбилиси. С Этери. С сыном. И иногда — ночью, когда не спится — будешь думать о них. О трёх женщинах, которые считают тебя мёртвым. И тебе будет больно. Очень больно. Но ты выдержишь. Потому что это цена. Цена свободы. Цена честности. Цена выбора. Ты готов платить?

Молчу. Долго. Потом:

— Да.

— Тогда поехали, — говорит медведь. — В Москву. К концу. К началу. К тому, что должно случиться.

И мы едем.

По дороге, которая стала обычной. Без указателей на Рагнарёк. Без Бабы-яги с пирожками. Просто — асфальт, лес, снег.

Но медведь остался. Сидит рядом. Жуёт яблоко. Мой психоаналитик. Мой друг. Моя совесть, материализовавшаяся в бурого зверя весом в триста килограмм.

И мне — спокойно.

Впервые за двадцать лет.

Спокойно.

Потому что я знаю, что делать.

Потому что я выбрал.

Потому что я еду домой.

Не в Москву.

Домой.

В Тбилиси.

К Этери.

К сыну.

К себе.