Пролог
Четыре телефона.
Чёрный, синий, зелёный, красный — как провода бомбы, которая тикает двадцать лет.
Георгий Джапаридзе смотрит на экраны. Все четыре светятся одновременно. Впервые за двадцать лет — одновременно.
Чёрный. Лия, Москва: «Гоги, харчо стынет. Когда будешь?»
Синий. Марина, Подмосковье: «Гоша, девочки спрашивают, приедет ли папа на ужин»
Зелёный. Айно, Карелия: «Карху, духи леса неспокойны. Ты нужен здесь»
Красный. Этери, Тбилиси: «Гиоргико, сын нарисовал твой самолёт. Ждём»
Четыре женщины.
Четыре правды, из которых он соткал одну большую ложь.
Четыре дома, в каждом из которых его ждут — с харчо, с поцелуями, с детскими рисунками, с запахом трав и озёрной воды.
Четыре жизни, прожитые параллельно, как поезда, идущие по соседним путям и никогда не сталкивающиеся.
До сегодняшнего дня.
Гоги кладёт телефоны на стол — все четыре рядом, как карты, которые двадцать лет держал веером у груди, и вот наконец выложил на сукно рубашкой вверх: ставки сделаны, господа, банк закрыт, крупье уходит домой.
Вопрос только — в какой из четырёх.
Ему пятьдесят два.
Он владеет рестораном на Патриарших.
У него четыре жены в четырёх городах.
Семеро детей, о которых знают.
И девятнадцать — о которых не знает никто.
Двадцать лет он был лучшим мужем четырёх женщин. Лучшим отцом своих детей. Лучшей версией себя — для каждой семьи отдельно.
Двадцать лет ни одна из них не была счастлива по-настоящему.
Потому что четверть мужа — это не муж. Это расписание. Это график. Это «папа в командировке», «муж на переговорах», «Карху ушёл в лес до следующей луны».
Это ложь, которую любят, потому что правду любить невозможно.
Сегодня утром Гоги проснулся в Петропавловске-Камчатском. После охоты на медведя. Зверя убили, освежевали, выпили за удачу.
Ночью ему снился сон.
Он стоял на развилке четырёх дорог. Каждая вела в свой дом. В каждом доме горел свет. В каждом окне — силуэт женщины, которая ждала.
Он шёл по всем четырём одновременно.
И ни по одной — до конца.
Проснулся с ощущением, которое не мог назвать.
А потом назвал.
Усталость.
Не физическая — та, что лечится сном.
Экзистенциальная — та, что лечится только правдой.
Или смертью.
Он выбрал смерть. Ненастоящую. Для троих.
И правду. Настоящую. Для одной.
Но сначала — прощание. С каждой. По-своему. Без слов, которые всё объяснят.
Потому что некоторые вещи нельзя объяснить.
Можно только прожить.
И отпустить.
Четыре дороги домой.
Эта история о том, как пройти каждую — и выбрать одну.
Эта история о мужчине, который любил четырёх женщин.
И о четырёх женщинах, которые любили четырёх разных мужчин — не зная, что это один и тот же человек.
Эта история о лжи, которая длилась двадцать лет.
И о правде, которая уместилась в одну неделю.
Эта история о том, что дорога домой — это не километры.
Это выбор.
Который он сделает в конце.
Или который сделает его.
Зелёный телефон вибрирует снова.
Айно:
«Карху, я видела сон. Медведь уходит в лес навсегда. Это правда?»
Гоги смотрит на экран.
Печатает:
«Да»
Удаляет.
Печатает:
«Скоро приеду»
Отправляет.
Ложь номер... он давно сбился со счёта.
Последняя неделя.
Четыре дороги.
Один выбор.
Начнём
Приглашаю в первую книгу моих цыганских сказок 🌹💰
📖 «Ты (не) мой Сулейман»
https://litnet.com/shrt/l59I
Читать бесплатно по ссылке ⬆️🤗
Глава 1: Камчатка, или дорога домой начинается там, где заканчивается земля
Медведь смотрит на меня.
Я смотрю на медведя.
Между нами сорок метров, бинокль и вопрос, который не задаёт вслух ни один из нас: кто здесь кого изучает?
Он весит килограмм четыреста. Я — девяносто два. У него одна берлога и никаких обязательств до следующей весны. У меня четыре дома, четыре телефона и график, который сложнее расписания международного аэропорта.
Мы оба хищники.
Но он — на пенсии до апреля.
А я — нет.
— Гоги, ра ицди? (Чего ждёшь?) — Вахтанг толкает меня локтем. — Щёлкай уже, уйдёт!
Вахтанг — мой батумский кузен. Сеть заправок, жена с девятнадцати лет, четверо детей, усы как у Сталина и мозги как у бухгалтера. Всю жизнь считает чужие деньги. Сейчас считает секунды.
Поднимаю камеру. Не карабин — камеру. Мы на фотоохоте, генацвале. Двадцать первый век. Медведей больше не бьём — медведей постим.
Щёлк.
Зверь поворачивает голову. Смотрит прямо в объектив. Прямо мне в душу.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Три кадра. На каждом — глаза. Умные, древние, абсолютно равнодушные.
Медведю плевать на мои четыре телефона. На четыре семьи. На двадцать лет вранья. Медведь знает что-то, чего не знаю я: как быть одним целым.
Встаёт на задние лапы — огромный, невозможный — и я думаю: вот она, обложка. National Geographic. «Последний честный хищник Камчатки».
А потом он уходит. Не убегает — уходит. Разворачивается и исчезает в ольшанике, как будто нас здесь нет.
— Ушёл! — выдыхает Борис за моей спиной.
Борис — девелопер из Москвы. Три развода, два инфаркта и один недостроенный жилой комплекс. Прилетел на Камчатку «перезагрузиться». По-моему, ему нужна не перезагрузка, а полная переустановка системы. Но я молчу. Я всегда молчу. Это моя суперспособность — молчать, улыбаться и никого не обижать.
Четыре жены — и ни одного скандала за двадцать лет.
Это не любовь, генацвале. Это логистика.
— Гоги, покажи что вышло, — Серёга заглядывает через плечо.
Листаю кадры. Медведь в профиль. Медведь анфас. Медведь, который смотрит на меня и видит то, чего я сам боюсь увидеть.
— Красавец, — кивает Серёга.
Серёга — бывший военный, нынешний владелец охранного агентства. Мало говорит. Много понимает. Опасное сочетание.
— Ра мокхда, дзмао? (Что случилось, брат?) — Вахтанг заглядывает мне в лицо. — Ты какой-то странный. С утра молчишь.
— Думаю.
— О чём?
О том, что медведь за тридцать секунд показал мне то, чего я не видел двадцать лет. Как выглядит существо, которое не притворяется.
— О работе, — говорю вслух.
Вахтанг кивает. Работа — это святое. Это он понимает.
Спускаемся в лагерь. Четыре палатки, костёр, котелок с шурпой и абсолютный, звенящий ноль мобильной связи.
Знаете, что такое рай?
Рай — это место, где не ловит сеть.
Для человека с четырьмя телефонами это единственный способ побыть одним человеком.
Серёга разливает чай. Крепкий, с чабрецом, собранным на рассвете. Хороший чай. Честный. Не то что моя жизнь.
— За охоту, — поднимает кружку Борис.
— За фотоохоту, — поправляю я.
— За медведя, который умнее нас, — добавляет Вахтанг.
Пьём.
Камчатка вокруг — огромная, равнодушная, прекрасная. Вулканы на горизонте. Небо, которое здесь почему-то ближе, чем везде. Реки, в которых лосось идёт стеной.
Край земли. Буквально.
Дальше — только океан и Аляска. И ни одна из моих жён не знает, где я.
Лия думает — в Ростове, на переговорах с поставщиками.
Марина думает — в Тбилиси, у родственников.
Айно не думает — она чувствует. Сказала перед отъездом: «Карху, ты идёшь искать себя. Смотри не потеряйся окончательно».
Этери... Этери просто ждёт. Как ждала все восемь лет. Терпеливо. Молча. С верой, которой я не заслуживаю.
Четыре женщины. Четыре дома. Четыре версии меня.
И ни одной — настоящей.
— Гоги, — Вахтанг садится рядом, понижает голос, — скажи честно. Что-то случилось?
— С чего ты взял?
— Я тебя тридцать лет знаю, дзмао. Ты никогда не смотрел на медведя так, будто хочешь с ним поменяться местами.
Вахтанг умнее, чем кажется. Надо бы это запомнить.
— Устал, — говорю я.
— От чего?
От того, что не помню, в каком городе просыпаюсь. От четырёх будильников в телефоне с подписями «Позвонить Лие», «Написать Марине», «Голосовое Айно», «Видео Этери». От того, что у меня четыре дня рождения в году — по одному на каждую жизнь.
— От графика, — говорю вслух. — Много летаю.
— Так отдохни.
— Это я и делаю.
— Нет, — качает головой Вахтанг. — Ты не отдыхаешь. Ты прячешься. Это разные вещи.
Вот за это я его люблю. И за это же ненавижу.
Потому что он прав.
Ночь на Камчатке наступает быстро — будто кто-то выключает свет. Только что было серо, и вот уже темнота, костёр и звёзды.
Звёзд здесь — как нигде. Небо похоже на чёрную скатерть, которую засыпали солью.
Борис храпит в палатке. Серёга ушёл к ручью — медитировать, слушать воду, делать что-то своё. Вахтанг смотрит на огонь и молчит.
А я достаю блокнот.
Старый, потрёпанный, с резинкой, которая вот-вот лопнет. Открываю чистую страницу. Пишу:
«Что я делаю со своей жизнью?»
Красивый вопрос.
Жаль, нет ответа.
Пишу дальше:
«Четыре дома. Четыре женщины. Четыре телефона. Ноль — меня настоящего?»
Вахтанг косится на блокнот. Закрываю.
— Стихи? — спрашивает он.
— Бизнес-план, — отвечаю я.
— На ночь глядя?
— Самое время.
Он кивает. Бизнес — это он понимает.
Остальное — нет.
Утром мы летим в Петропавловск. Потом — в Москву. Четыре телефона включатся. Четыре жизни навалятся одновременно. Четыре женщины спросят: «Ну как отдохнул?»
И я скажу: «Отлично, генацвале. Отлично».
Потому что я всегда так говорю.
Потому что это моя работа — говорить то, что хотят услышать.
Но сегодня ночью, глядя на камчатские звёзды, я думаю о медведе.
Который посмотрел мне в глаза.
Который ничего не сказал.
И ушёл.
Просто ушёл — туда, где ему хорошо.
Не спрашивая разрешения. Не извиняясь. Не оглядываясь.
Может быть, пора.
Может быть, пора и мне.
Утро на Камчатке не наступает — оно взрывается.
Розовый, золотой, алый — небо полыхает так, будто кто-то поджёг горизонт. Ключевская Сопка стоит в этом пожаре как чёрный клинок, воткнутый в землю богами, которые давно ушли, но забыли забрать оружие. Четыре тысячи семьсот пятьдесят метров камня, льда и огня. Самый высокий активный вулкан Евразии. Последний раз просыпался три года назад — выбросил столб пепла на двенадцать километров, засыпал три посёлка, напугал сейсмологов до заикания.
Сейчас молчит. Курится слегка, лениво, как старик над чашкой чая. Но это молчание обманчиво, я уже понял. На Камчатке всё обманчиво: тихие реки, в которых можно утонуть за секунду, ласковые медведи, которые сворачивают шеи одним ударом, гостеприимные местные, которые неделю будут поить тебя чаем, а потом скажут: «Однако, уезжай, паря, духи тебя не приняли». И ты уедешь, потому что с духами не спорят. Особенно здесь, на краю земли, где мобильная связь — миф, а шаманы — реальность.
Ительмены, которые жили здесь до того, как пришли русские казаки с крестами и саблями, верили, что Ключевская — это дом Козыревского духа, хозяина огня. Ночами он ловит китов в небесном море и жарит их на лаве, а пепел — это остатки его ужина. Когда вулкан молчит — дух сыт. Когда грохочет — проголодался, и тогда лучше уносить ноги, потому что голодный дух не разбирает, кто турист, а кто местный.
Я смотрю на Ключевскую и думаю: вот бы мне так. Молчать, когда сыт. Грохотать, когда голоден. Не притворяться. Не улыбаться, когда хочется выть. Не говорить «всё хорошо, генацвале», когда ничего не хорошо уже лет пятнадцать.
Вулканы не врут. Вулканы просто есть — огромные, древние, настоящие.
А я вру четырём женщинам одновременно и называю это любовью.
— Гоги! — голос Вахтанга разбивает мои философские страдания. — Ра дро арис? (Который час?) Вертолёт через два часа, а ты стоишь как памятник!
— Памятник кому? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
— Памятник идиоту, который проспит завтрак! Серёга шурпу доедает, тебе ничего не останется!
Это работает. Шурпа Серёги — единственная честная вещь в моей жизни. Баранина, картошка, морковь, лук, специи — всё простое, всё настоящее, ничего лишнего. Как сам Серёга: молчаливый, надёжный, непрошибаемый. Бывший спецназ, нынешний владелец охранного агентства, вечный холостяк. Говорит, что женщины — это слишком сложно. Я киваю и не рассказываю, насколько он прав.
Спускаюсь к костру. Борис уже сидит с миской, жуёт сосредоточенно, как будто это не завтрак, а деловые переговоры. Серёга помешивает котелок. Вахтанг разливает чай — крепкий, чёрный, с диким чабрецом, который мы собирали вчера на склоне.
Обычное утро. Обычные мужчины. Обычный разговор о погоде, о маршруте, о том, сколько медведей видели вчера на реке.
И я среди них — обычный Гоги. Ресторатор из Москвы. Хороший парень. Душа компании.
Никто не знает.
Никто даже не догадывается.
— Сегодня летим на Узон, — говорит Серёга, не поднимая глаз от котелка. — Кальдера. Гейзеры. Грязевые вулканы. Марсианские пейзажи.
— Там горячие источники есть? — спрашивает Борис. — Хочу кости погреть.
— Есть. Только осторожно — в некоторых вода под девяносто градусов. Сваришься раньше, чем поймёшь.
— Как в браке, — хмыкает Борис.
Все смеются. Я тоже смеюсь. Рефлекс.
Узонская кальдера — это место, где земля забыла притворяться твёрдой. Девять километров на двенадцать — гигантская чаша, оставшаяся от вулкана, который взорвался сорок тысяч лет назад. Теперь здесь булькают грязевые котлы, свистят фумаролы, бьют гейзеры, и пар поднимается отовсюду, как будто земля дышит. Не метафора — буквально дышит, я видел фотографии. Серёга показывал.
Вертолёт приземляется на площадке у кордона. Выходим — и я забываю дышать.
Это не Земля. Это не может быть Земля. Жёлтое, оранжевое, красное, белое — цвета, которых не бывает в природе, но вот они, прямо под ногами. Сера кристаллизуется на камнях, образуя узоры, похожие на письмена забытого языка. Пар вырывается из трещин с шипением, как будто планета предупреждает: осторожно, я живая, я могу укусить. Запах серы — резкий, едкий — забивает ноздри, но через минуту привыкаешь, как привыкаешь ко всему: к вранью, к двойной жизни, к четырём телефонам в кармане.
— Налево не ходить, — говорит егерь, пожилой ительмен с лицом, вырезанным из моржового клыка. — Там земля тонкая. Провалишься — сваришься. Направо не ходить — там медведица с медвежатами. Прямо — можно, но осторожно. И не шуметь. Духи не любят громких.
— Какие духи? — спрашивает Борис скептически.
Егерь смотрит на него долго, внимательно. Потом говорит:
— Те, которые здесь жили до нас. И будут жить после.
Борис хочет что-то возразить, но осекается. Здесь, на краю кипящего котла, посреди марсианского пейзажа, очень легко поверить в духов. Очень трудно — в собственную значимость.
Идём по деревянным мосткам, проложенным над горячей землёй. Внизу булькает, хлюпает, вздыхает. Гейзер справа выбрасывает струю воды — внезапно, без предупреждения — и Вахтанг отскакивает, ругаясь на грузинском:
— Шени деда! (Твою мать!) Предупреждать надо!
— Он не умеет предупреждать, — говорит егерь спокойно. — Он гейзер.
Я смеюсь. Впервые за неделю — смеюсь по-настоящему. Потому что это правда. Гейзер не умеет предупреждать. Вулкан не умеет извиняться. Медведь не умеет притворяться.
Только люди умеют.
Только я умею.
Останавливаемся у Банного озера — небольшого водоёма с молочно-голубой водой, от которой поднимается пар. Температура — сорок два градуса. Идеально для купания, если не считать, что рядом булькают котлы с кипятком.
Борис лезет первым. Потом Вахтанг. Потом Серёга.
Я сажусь на камень и смотрю на воду. На пар. На горы вокруг — чёрные, рыжие, красные, как будто художник-безумец решил использовать все краски сразу.
Телефоны молчат. Здесь нет связи. Вообще нет. Спутниковый телефон лежит в рюкзаке на экстренный случай — но что считать экстренным? Что кто-то из четырёх жён заболел? Что кто-то из семерых детей сломал руку? Что кто-то из девятнадцати секретных — тех, о которых не знает никто — нашёл мой московский адрес?
Всё экстренное. Ничего экстренного. Я так давно живу в режиме постоянного кризиса, что забыл, как выглядит покой.
— Гоги! — кричит Вахтанг из озера. — Заходи! Вода — мечта!
— Сейчас, — говорю я.
Но не двигаюсь.
Потому что думаю о том, что рассказал егерь.
Ительмены верили, что в Узонской кальдере живёт Кутх — бог-ворон, создатель мира. Он сотворил Камчатку из своих перьев, насыпал вулканы из пепла, налил реки из слёз. А потом ушёл — устал, говорят легенды, устал от собственного творения, от людей, которые всё портили, от мира, который не получился таким, как он хотел.
Ушёл и не вернулся.
Иногда, говорят старики, его можно увидеть — чёрную тень на склоне вулкана, огромную птицу в рассветных облаках. Но если увидишь — не кричи, не зови, не проси ничего. Кутх не любит просьб. Кутх любит тех, кто сам знает, чего хочет.
Я не знаю.
Двадцать лет не знаю.
Четыре жены, четыре дома, четыре жизни — и ни одна не моя. Все — чужие. Все — придуманные. Все — роли, которые я играю так давно, что забыл, какое лицо под маской.
— Гоги! — снова кричит Вахтанг. — Ты чего застыл? Ра шенс проблема? (Что у тебя за проблема?)
— Нет проблемы, — кричу в ответ. — Любуюсь.
— Чем?
— Кутхом.
— Кем?
— Неважно.
Вахтанг крутит пальцем у виска — жест универсальный, не требующий перевода — и ныряет обратно в молочную воду.
А я сижу на камне и думаю: может быть, я тоже Кутх. Создал четыре мира из своих перьев. Насыпал горы обещаний. Налил реки лжи. И теперь — устал.
Устал так, что хочется уйти.
Как ворон.
Как медведь.
Как вулкан, который молчит, пока не взорвётся.
Вечером, в лагере у подножия Кроноцкой сопки, я снова достаю блокнот.
Костёр трещит. Серёга читает какую-то книгу про выживание в тайге — кажется, уже двенадцатый раз. Борис звонит по спутниковому — выторговывает какую-то сделку, даже здесь, на краю земли, даже сейчас, когда небо полыхает закатом, а вулкан курится на горизонте. Вахтанг спит — устал, наплавался, набулькался в горячих источниках.
А я пишу.
Первая жена: Лия. Москва. Двадцать пять лет брака. Ресторан «Тбилиси» на Патриарших. Двое детей — взрослых, самостоятельных, давно не нуждающихся в отце. Она думает, что я в Ростове.
Вторая жена: Марина. Подмосковье. Пятнадцать лет второго брака. Дочки-близняшки. Сын от первого мужа, который зовёт меня папой. Она думает, что я в Тбилиси.
Третья жена: Айно. Карелия. Десять лет чего-то, что не поддаётся определению. Никаких детей, никаких обязательств — только руны, травы и уверенность, что я — дух леса в человеческом теле. Она не думает. Она чувствует. И это страшнее.
Четвёртая жена: Этери. Тбилиси. Восемь лет любви под моей настоящей фамилией. Сын. Один. Маленький. Который ждёт папу из России и рисует самолёты.
Четыре женщины.
Семеро детей, о которых знают.
Девятнадцать — о которых не знает никто, кроме меня и одного врача в частной клинике.
И я — посередине.
Как Камчатка между двумя океанами.
Как вулкан между сном и извержением.
Как человек между четырьмя жизнями — и ни одной своей.
Закрываю блокнот.
Завтра мы летим в Петропавловск. Послезавтра — в Москву. Четыре телефона включатся одновременно, и начнётся та жизнь, от которой я бежал на край земли.
Но сегодня — ещё сегодня — я могу побыть никем.
Просто Гоги.
Без фамилии. Без города. Без жены.
Без вранья.
Хотя бы одну ночь.
Спутниковый телефон молчит.
И это хорошо.
Потому что когда молчат телефоны — можно услышать мир. А мир на Камчатке звучит иначе, чем везде: тише и громче одновременно. Тишина здесь — не отсутствие звука, а его изнанка. То, что остаётся, когда убираешь человеческий шум.
Река шумит. Ветер шумит. Вулкан — тот, что на горизонте, — молчит, но молчание его громче любого крика.
Я стою на берегу Авачинской бухты и смотрю на воду.
Бухта — вторая по величине в мире после австралийского Порт-Джексона. Сюда помещается весь мировой флот. Весь, понимаете? Все корабли всех стран — и ещё место останется для яхт олигархов и лодок рыбаков.
Но сейчас здесь только чайки, три рыболовецких траулера и я — грузин с четырьмя телефонами, который прячется от жизни на краю земли.
— Гоги! — голос Вахтанга откуда-то сзади. — Катер через час. Идём обедать.
Катер. Через час. Последняя прогулка по бухте перед вылетом в Москву.
Оборачиваюсь. Вахтанг стоит на пирсе, машет руками. Рядом Борис с фотоаппаратом — снимает чаек, закат, собственную тень.
Иду к ним.
Ресторан на набережной называется «Камчатка» — оригинально, да. Деревянный сруб, вид на бухту, запах рыбы и костра. Внутри — столы из грубых досок, чучело медведя в углу (смотрит осуждающе, как будто знает что-то), меню на трёх языках: русский, английский, корякский.
Корякский — это не шутка. Местные коряки до сих пор говорят на своём языке, хоть их осталось меньше десяти тысяч на всю Россию. Маленький народ с большой историей. Они жили здесь до того, как пришли русские, до того, как пришли японцы, до того, как вообще кто-либо решил, что Камчатка — это территория, которую можно захватить.
Коряки знали лучше. Камчатку нельзя захватить. Можно только попроситься в гости.
— Что будешь? — спрашивает Вахтанг, листая меню.
— Уху.
— Опять уху? Мы три дня уху едим.
— И ещё три дня буду. Когда вернусь в Москву — будет сациви и хачапури. Здесь — уха.
Вахтанг качает головой. Не понимает. Для него еда — это топливо. Для меня — география. Я ем место, в котором нахожусь. Впитываю его. Запоминаю языком.
Может, поэтому у меня четыре жены в четырёх городах? Каждая — вкус. Каждая — блюдо, которое я не смог распробовать за один раз.
Лия — харчо. Густое, острое, согревающее. Двадцать пять лет — и всё ещё обжигает.
Марина — паста карбонара. Почему итальянское? Потому что она всегда хотела в Италию. Так и не свозил.
Айно — калитки с картошкой. Карельская еда, простая, честная, пахнущая дымом и лесом.
Этери... Этери — это хлеб. Пури из тонэ, горячий, с хрустящей коркой. То, без чего не бывает грузинского стола. То, без чего не бывает меня настоящего.
Четыре вкуса. Четыре дома. Четыре дороги.
И я — как повар, который не может выбрать одно блюдо.
Уха приходит в глиняном горшке. Дымящаяся, золотистая, с кусками нерки, которая ещё вчера плавала в реке. Ложка деревянная, тяжёлая, из местной берёзы.
Первый глоток.
Камчатка — на языке, в горле, в животе. Солёная, рыбная, дикая. Так, наверное, пахло море до того, как появились люди.
— Хорошо? — спрашивает Серёга.
— Хорошо.
— То-то.
Серёга — единственный из нас, кто был здесь раньше. Пятнадцать лет назад, когда служил. Не любит рассказывать, но иногда проговаривается. Про медведей, которые заходили в расположение части. Про северное сияние в минус сорок. Про солдата из его взвода, который ушёл в тундру за грибами и вернулся через трое суток — седой, но живой.
— Что там было? — спросил я тогда.
— Не знаю, — ответил Серёга. — Он не рассказывал. Только улыбался.
Камчатка делает с людьми странное. Одних ломает. Других — находит.
Интересно, к каким отношусь я?
После обеда — катер.
Маленький, белый, с мотором, который чихает и кашляет, но тащит. Капитан — мужик лет шестидесяти с лицом, которое видело всё: и девяностые, и нулевые, и четырнадцатый год, и ковид. Зовут Михалыч. Просто Михалыч, без имени.
— Куда пойдём? — спрашивает он.
— На выход из бухты, — говорит Серёга. — Океан хочу показать.
— Океан покажу. Только недалеко — волна к вечеру поднимется.
Выходим из бухты.
И я понимаю, почему Серёга хотел это показать.
Тихий океан — не тихий. Это враньё, придуманное картографами, которые никогда его не видели. Океан — серый, стальной, тяжёлый, как взгляд человека, который устал прощать. Волны бьют в борт — не злобно, но настойчиво, напоминая: ты здесь гость, человечек, и гостеприимство моё — не бесконечно.
— Двенадцать тысяч километров до Америки, — говорит Михалыч. — Прямо по курсу. Можем доплыть, если бензина хватит.
— Не хватит, — говорит Борис.
— Знаю. Но помечтать-то можно.
Мечтать. Да. Я тоже мечтал когда-то. Давно. В другой жизни. Когда был одним человеком с одной мечтой.
Какой?
Уже не помню.