Катер качается на волнах. Вахтанг зеленеет — укачало. Борис снимает видео для внуков, которых у него нет, но обязательно будут, как он верит. Серёга стоит на носу, подставляя лицо ветру.
А я смотрю на воду.
На горизонт, где небо сливается с океаном.
На чаек, которые орут, как торговки на тбилисском рынке.
На Камчатку, которая остаётся за кормой — огромная, дикая, настоящая.
И думаю: вот она, Россия.
Не та, которую показывают в новостях. Не та, которую обсуждают в ресторанах на Патриарших. Не та, которую я знаю — Москва, Питер, Сочи, Подмосковье, кольцевая, пробки, светофоры.
Настоящая.
Та, которая начинается там, где заканчивается асфальт.
Моя бабушка — мамина мама, из горного села под Казбеги — говорила: «Гоги, земля везде одинаковая. Это люди разные. И истории разные. А земля — одна».
Она была неправа.
Земля — разная. Очень разная. Камчатка не похожа на Грузию. Карелия не похожа на Подмосковье. Москва не похожа ни на что — даже на саму себя вчерашнюю.
Но люди...
Люди, может, и правда одинаковые.
Везде врут. Везде любят. Везде боятся одиночества и смерти. Везде ищут кого-то, кто скажет: «Ты в порядке. Ты хороший. Ты не зря живёшь».
Четыре жены — это четыре голоса, которые говорят мне это.
Каждый день.
В четырёх разных городах.
Но если голосов четыре — слышу ли я хоть один?
Катер разворачивается. Бухта принимает нас обратно — спокойная, тихая, укрытая от океана сопками. Как объятие. Как дом.
Михалыч швартуется, получает деньги, жмёт руки.
— Приезжайте ещё, — говорит он. — Камчатка любит гостей.
— Вернусь, — говорю я.
И сам не знаю — правда или ложь.
Как обычно, впрочем.
Вечер.
Последний вечер на Камчатке.
Сидим в гостинице — простой, советской, с коврами на стенах и видом на Корякский вулкан. Завтра утром — самолёт. Девять часов до Москвы. Девять часов, чтобы снова стать тем Гоги, которого знают все.
Ресторатором. Мужем. Отцом. Другом.
Лжецом.
Вахтанг разливает чай. Мы не пьём алкоголь — не потому что нельзя, а потому что не хочется. Камчатка отрезвляет лучше любого похмелья.
— Генацвале, — говорит Вахтанг, — давай тост.
— Тост? Под чай?
— А почему нет? Тост — это не про напиток. Тост — это про слова.
Он прав. Грузинский тост — это не «за здоровье» и не «будем». Это — история. Притча. Молитва.
— Хорошо, — говорю я. — Слушайте.
Все смотрят на меня. Вахтанг, Борис, Серёга. Три человека, которые думают, что знают меня.
И не знают ничего.
— Жил один грузин, — начинаю я. — Не важно, как его звали, пусть будет Гиви. Обычный парень из Кахетии, из деревни, где делают лучшее вино в мире и рассказывают лучшие истории во вселенной. И был у этого Гиви один талант: он умел быть тем, кого от него ждут. С отцом — послушный сын. С друзьями — весёлый кутила. С девушками — романтик и поэт. С врагами — ну, врагов у Гиви не было, потому что он со всеми умел ладить.
— Хороший талант, — говорит Борис.
— Подожди, — говорю я. — Слушай дальше.
Борис замолкает.
— И вот прошли годы. Гиви женился. Потом ещё раз. Потом ещё. Не потому что был плохим — потому что хотел всем понравиться. Каждой жене говорил: ты единственная. И не врал — в тот момент, когда говорил, она действительно была единственная. Понимаете? Он верил в свою ложь сильнее, чем в правду. Потому что правда — одна. А ложь — бесконечна.
Тишина.
Вахтанг смотрит на меня. Что-то в его глазах... понимание? Подозрение? Не знаю.
— И чем всё закончилось? — спрашивает Серёга.
— А я не знаю, — говорю я. — История ещё не закончилась. Гиви ещё жив. Сидит где-то, пьёт чай, смотрит на вулкан. И думает: как жить дальше?
— И как? — спрашивает Борис.
Пожимаю плечами.
— Если бы знал — рассказал бы.
Поднимаю чашку.
— За Гиви. За всех нас, кто не знает, как жить дальше. И за Камчатку, которая не даёт ответов, но задаёт правильные вопросы.
Пьём.
Чай горячий, терпкий, с привкусом дыма и камчатских трав.
И молчим.
Потому что иногда молчание — единственный честный ответ.
Ночь.
Не сплю.
Стою у окна, смотрю на вулкан. Корякский — красавец, шесть тысяч метров, последний раз извергался в две тысячи девятом. Сейчас спит. Как и весь город. Как и весь полуостров, если не считать медведей, которые скоро уйдут в спячку, и рек, которые не спят никогда.
В кармане — четыре телефона.
Все выключены.
Последняя ночь тишины.
Завтра — Москва. Лия. «Гоги, ну наконец-то». Харчо на плите. Ресторан, который требует внимания. Сын, который давно вырос и смотрит на меня как на партнёра, а не как на отца. Дочь, которая живёт в Париже и звонит раз в месяц.
Послезавтра — Подмосковье. Марина. «Гоша, как съездил?». Девочки-близняшки, которые уже не близняшки, а подростки с тиктоками и парнями. Сын Марк, который...
Стоп.
Марк.
Программист. Двадцать пять лет. Не мой биологически — от первого мужа Марины, который исчез до рождения. Я растил его с десяти лет. Он называет меня папой.
Он хороший парень.
И он... встречается с кем-то.
Марина говорила. Недавно. «Гоша, у Марка кто-то появился. Старше его. Он не рассказывает, но я вижу — счастлив».
Старше его.
Почему эта деталь застряла в голове?
Почему я думаю об этом сейчас, посреди камчатской ночи, глядя на вулкан?
Не знаю.
Или знаю — но боюсь додумать.
Некоторые мысли лучше не заканчивать.
Некоторые дороги лучше не начинать.
Утро.
Аэропорт Елизово.
Маленький, уютный, с магазинчиком сувениров, где продают магнитики с медведями и консервы из красной икры. Борис покупает всё подряд — для коллег, для соседей, для женщины, которая убирает его квартиру. Щедрый человек Борис. Три развода — и до сих пор верит в подарки.
Вахтанг звонит жене. Говорит на грузинском, тихо, нежно, с улыбкой, которая делает его лицо моложе на двадцать лет. «Диах, чемо сикварули (Да, моя любовь)... Диах, сахлши мовдивар (Да, еду домой)... Ме шен миквархар (Я тебя люблю)».
Одна жена. Одна любовь. Одна жизнь.
Как просто.
Как сложно.
Серёга читает книгу. Всё ту же, про выживание. Или другую — не вижу обложку.
А я сижу и смотрю в окно.
На взлётную полосу.
На самолёт, который через час унесёт меня обратно.
В мою жизнь.
В мои четыре жизни.
— Гоги, — голос Вахтанга, — ты чего такой мрачный?
— Не мрачный. Задумчивый.
— Разница?
— Мрачный — это когда плохо. Задумчивый — когда не знаешь, плохо или хорошо.
Он кивает. Садится рядом.
— Дзмао, — говорит тихо, — я тебя тридцать лет знаю. И последние дни ты сам не свой. Что происходит?
Смотрю на него.
Мой кузен. Сын маминой сестры. Мы вместе росли — каждое лето в деревне, каждую Пасху на кладбище, каждую свадьбу за одним столом. Он знает меня лучше, чем кто-либо.
И не знает совсем.
— Вахтанг, — говорю я, — ты когда-нибудь хотел быть другим человеком?
— Нет.
— Никогда?
— Никогда. Зачем? Я — это я. Другого не будет.
— А если ты — это несколько человек? Если ты сам не знаешь, какой из них настоящий?
Он смотрит на меня долго. Внимательно.
— Гоги, — говорит он наконец, — ты или пьян, или влюбился, или сходишь с ума. Что из трёх?
Смеюсь.
— Может, всё сразу.
— Тогда тебе нужен врач. Или священник. Или хорошая женщина.
— У меня есть хорошая женщина.
— Тогда в чём проблема?
В том, что их четыре, хочу сказать я. В том, что каждая — хорошая. В том, что я люблю каждую — по-своему, по-разному, по-настоящему. В том, что любовь — это не арифметика, её нельзя разделить на четыре и получить четверть от целого.
— Нет проблемы, — говорю вслух. — Просто устал.
— Тогда отдыхай.
— Это я и делаю.
— Нет, — качает он головой. — Ты не отдыхаешь. Ты бежишь. От чего — не знаю. Но бежишь. Я вижу.
Умный мой кузен.
Слишком умный.
Посадка объявляют по громкой связи. Русский, потом английский, потом — почему-то — японский. Туристы из Токио любят Камчатку. Прилетают посмотреть на вулканы, сфотографироваться с медведями (издалека, через объектив), попробовать красную икру ложками.
Для них Камчатка — экзотика.
Для меня — последнее место, где я был честен сам с собой.
Идём на посадку.
Самолёт — Боинг, старенький, но надёжный. Девять часов до Москвы. Девять часов между двумя жизнями.
Сажусь у окна. Вахтанг — рядом. Борис и Серёга — через проход.
Двигатели гудят.
Самолёт разгоняется.
И Камчатка — вулканы, бухта, медведи, тишина — уходит вниз, уменьшается, исчезает.
Как сон.
Как честность.
Как я сам — тот, которым был последние пять дней.
Под крылом — облака. Белые, бесконечные, похожие на вату, которой заткнули небо.
Девять часов.
Успею подумать.
Или не успею — и тогда Москва решит за меня.
Как обычно.
Как всегда.
Три часа в воздухе.
Вахтанг спит, накрывшись пледом. Борис смотрит какой-то фильм — комедию, судя по тому, как хрюкает. Серёга читает. Всё ту же книгу. Или уже следующую — у него с собой три.
А я думаю о дорогах.
О том, как странно устроена Россия.
Девять часовых поясов. Одиннадцать миллионов квадратных километров. Страна, которую невозможно объехать, обойти, облететь за одну жизнь.
И при этом — одна. Единая. Связанная дорогами, рельсами, воздушными трассами.
Из Москвы в Петропавловск — девять часов. Из Москвы в Тбилиси — три часа, но это уже другая страна, хотя была одной когда-то. Из Москвы в Хельсинки — час двадцать, ближе, чем в Сочи.
География — странная наука.
Она говорит о расстояниях — но не о близости.
Камчатка ближе моему сердцу, чем Подмосковье, хотя лететь в десять раз дольше.
Тбилиси роднее Москвы, хотя я прожил в Москве двадцать пять лет.
Карелия понятнее любого города, хотя я до сих пор не выучил ни одного финского слова.
Где мой дом?
Там, где я сплю?
Там, где меня ждут?
Там, где я не вру?
Если последнее — то нигде. Потому что я вру везде. Всем. Всегда.
Даже сейчас — вру Вахтангу, который спит рядом и не знает, что его кузен — чудовище с четырьмя лицами.
Даже Камчатке — врал, когда говорил, что вернусь.
Даже медведю — врал, когда смотрел в глаза и думал о честности.
Враньё — это не то, что я делаю. Враньё — это то, кем я стал.
И Камчатка — единственное место, где я это понял.
За это ей спасибо.
Пять часов в воздухе.
Половина пути.
Под нами — Сибирь. Бесконечная, белая, пустая. Тайга, которую не видно под облаками, но я знаю, что она там — огромная, молчаливая, равнодушная к человеческим драмам.
Сибирь видела всё. Каторжников и золотоискателей. Ссыльных декабристов и сталинские лагеря. Нефтяные вышки и шаманские костры. Ничего её не удивляет. Ничего не меняет.
Моя бабушка — та, из-под Казбеги — рассказывала историю о грузине, который попал в Сибирь в тридцать седьмом. Его звали Датико, он был учителем из Кутаиси, и его забрали за то, что читал стихи Галактиона Табидзе на уроках.
— Забрали за стихи? — спрашивал я, маленький.
— За стихи, за мысли, за взгляд — забирали за всё, — отвечала бабушка. — Время было такое. Тёмное время.
Датико провёл в лагере десять лет. Выжил — не все выживали. Вернулся в Кутаиси — седой, худой, с глазами, которые смотрели сквозь людей. Женился. Родил сына. Умер в шестьдесят втором — сердце не выдержало.
Но перед смертью сказал жене:
— Сибирь — это не наказание. Сибирь — это урок. Она учит главному: человек может выжить без всего. Без дома, без семьи, без надежды. Но без себя — не может.
Я думаю об этом сейчас. Над Сибирью. В самолёте, который несёт меня обратно в жизнь, где я потерял себя двадцать лет назад.
Без дома — можно. У меня четыре дома, и ни один не мой.
Без семьи — можно. У меня четыре семьи, и в каждой я — гость.
Без надежды — можно. Я давно не надеюсь — я планирую. График, логистика, расписание.
Но без себя?
Можно ли жить без себя?
Я живу. Двадцать лет. Живу — и не знаю, кто я.
Гоги? Какой Гоги? Московский? Подмосковный? Карельский? Грузинский?
Все четыре — и ни один.
Семь часов в воздухе.
Два до посадки.
Вахтанг просыпается, зевает, смотрит в окно.
— Где мы?
— Над Уралом, — говорю я. — Скоро граница Европы и Азии.
— Какая граница? Всё одно и то же — облака.
Он прав. Сверху — никаких границ. Никаких линий на карте. Просто земля — огромная, круглая, безразличная к нашим делениям на страны, области, районы.
Но мы-то знаем, что границы есть.
Между Европой и Азией.
Между Россией и Грузией.
Между мной — и всеми, кого я люблю.
— Гоги, — говорит Вахтанг, — хочу спросить одну вещь. Только честно.
— Спрашивай.
— Ты счастлив?
Молчу.
Не потому что не знаю ответа. Знаю. Но не могу произнести вслух.
— Счастье — это сложно, — говорю наконец.
— Нет, — качает он головой. — Счастье — это просто. Или да, или нет. Третьего не бывает.
— Бывает.
— Нет. Это тебе кажется, что бывает. Потому что ты боишься честного ответа.
Умный мой кузен.
Слишком умный для своих заправок.
— Я не знаю, — говорю я. — Честно — не знаю. Иногда — да. Иногда — нет. Чаще — что-то между.
— Что-то между — это не жизнь, — говорит Вахтанг. — Это ожидание жизни. Как в аэропорту: сидишь, ждёшь рейс, пьёшь кофе, листаешь телефон. Вроде жив — а вроде и нет.
— Философ ты, Вахтанг.
— Нет. Просто женат тридцать лет на одной женщине. Это учит думать.
Смеюсь. Он тоже.
И на секунду — одну короткую секунду — мне кажется, что всё будет хорошо.
Что я прилечу в Москву и всё решу.
Что выберу одну жизнь — и проживу её до конца.
Что перестану быть четырьмя и стану одним.
Секунда проходит.
И я снова — Гоги. Ресторатор. Муж четырёх женщин. Отец семерых детей (официальных) и девятнадцати (секретных). Человек, который не знает, кто он.
Человек, который летит домой.
В какой из четырёх — ещё не решил.
Девять часов.
Посадка через тридцать минут.
Москва под крылом — серая, плоская, расчерченная квадратами улиц и прямоугольниками домов. Шереметьево приближается — терминалы, полосы, машины, люди, муравьиная суета.
Четыре телефона в кармане.
Все выключены.
Ещё тридцать минут тишины.
Ещё тридцать минут, чтобы быть никем.
Потом — включу. И начнётся.
Сообщения. Звонки. «Гоги, ты где?» «Гоша, когда приедешь?» «Карху, духи зовут». «Гиоргико, сын ждёт».
Четыре голоса.
Четыре любви.
Четыре дороги домой.
И я — на развилке.
Как в той детской сказке про витязя на распутье. Налево пойдёшь — коня потеряешь. Направо пойдёшь — голову сложишь. Прямо пойдёшь — себя найдёшь.
Но что, если дорог — четыре?
И на каждой — теряешь что-то?
Самолёт касается земли.
Толчок. Рёв двигателей. Аплодисменты — кто-то ещё хлопает при посадке, старая советская привычка.
Москва.
Россия.
Дом.
Один из четырёх.
Включаю телефоны. Все четыре. По очереди. Чёрный, синий, зелёный, красный.
Экраны загораются.
Сообщения сыплются — десятки, сотни.
Начинается.
Моя жизнь.
Мои четыре жизни.
Мой персональный ад, который я сам построил и сам обставил мебелью.
— Гоги! — голос Вахтанга. — Идём. Багаж ждать не будет.
Встаю.
Иду.
Москва за окном — серая, ноябрьская, родная и чужая одновременно.
Первая дорога домой — пройдена.
Осталось три.
Или — целая жизнь, чтобы понять, что дорога была одна.
И я её пропустил.
Гоги_короткие видео
Спасибо, что зашли💕
Глава 2: Москва, или дорога домой через город, где все лжецы рано или поздно встречаются
Шереметьево встречает меня как старая любовница, которой ты задолжал за квартиру — с кислой миной и молчаливым укором в каждой детали.
Багаж опаздывает на сорок минут. Табло мигает, как пьяный светофор. Эскалатор сломан. Лифт — тоже. Туалет закрыт на вечную уборку, и я начинаю подозревать, что уборщица внутри основала религиозную секту и принимает паломников по записи.
Москва.
Девять миллионов человек, которые каждый день делают вид, что им есть куда спешить.
Я — один из них.
И мне действительно есть куда.
Телефон взрывается сразу, как только ловит сеть. Сообщения сыплются — деловые, срочные, вчерашние, позавчерашние. Пять дней без связи — это как пять лет в бизнесе: всё меняется, пока тебя нет.
Первое сообщение — от Давида, шеф-повара: «Батоно Гоги, поставщик баранины опять мутит. Говорит, цены выросли на двадцать процентов. Я ему сказал, куда засунуть его двадцать процентов. Он обиделся».
Второе — от Гиви, метрдотеля: «Проверка из СЭС была вчера. Всё хорошо, но они намекали. Вы понимаете, на что».
Третье — от бухгалтера Наташи: «Георгий Зурабович, нужна ваша подпись на документах. Срочно. Вчера было срочно. Сегодня — катастрофа».
Четвёртое — от арендодателя помещения на Пятницкой, где мы открываем второй ресторан: «Господин Джапаридзе, нам нужно обсудить условия. Перезвоните».
Пятое — от человека, который записан в телефоне как «Мясник Арсен»: «Гоги-джан, есть свежий барашек. Молодой, красивый, как твоя жена. Забирай, пока не ушёл».
Шестое, седьмое, восьмое...
Бизнес не спит. Бизнес не отдыхает. Бизнес — как ребёнок: отвернулся на секунду, а он уже съел что-то с пола и смотрит на тебя невинными глазами.
Выхожу из терминала.
Ноябрь бьёт по лицу влажным воздухом, пахнущим бензином, прелыми листьями и чьими-то разбитыми мечтами. После Камчатки — как нырнуть из горячего источника в прорубь. Там — вулканы, океан, тишина. Здесь — бетон, реклама, очередь на такси в сорок человек.
Я не стою в очередях.
Не потому что зазнался — потому что время дороже.
Вызываю машину через приложение. «Бизнес-класс. Прибытие через 4 минуты. Чёрный Мерседес, номер...»
Четыре минуты превращаются в двенадцать.
Москва. Город, где даже бизнес-класс опаздывает, просто делает это с комфортом.
Мерседес появляется — чёрный, блестящий, с тонированными стёклами и водителем в костюме. Костюм, правда, мятый, как будто водитель в нём спал, но это уже детали.
— Георгий?
— Он самый.
— Куда едем?
— Патриаршие пруды. Ресторан «Тбилиси».
Водитель кивает. Не спрашивает, владелец я или посетитель. Профессионал.
Садимся. Едем.
Пробка — само собой. Ленинградка стоит, как памятник человеческому терпению. Машины выстроились в ряды, будто на парад, только вместо флагов — нервные лица за стёклами.
Открываю ноутбук прямо в машине.
Почта — сто сорок три непрочитанных. Отчёт за октябрь — не подписан. Договор с новым поставщиком вина — на согласовании третью неделю. Заявка на кейтеринг для какого-то банка — нужно ответить до шести вечера, а уже половина пятого.
Звоню Давиду.
— Батоно Гоги! — голос как раскат грома. Давид всегда говорит так, будто стоит на вершине горы и обращается к народу. — Вы вернулись!
— Вернулся. Что с бараниной?
— Баранина — хорошая. Поставщик — плохой. Хочет двадцать процентов сверху. Я ему сказал: иди к Ашоту, он тебе даст двадцать процентов — двадцать процентов подзатыльника.
— Ашот — это кто?
— Конкурент. У него ресторан на Арбате. Плохой ресторан, но дешёвый. Поставщик думает, мы тоже прогнёмся.
— Не прогнёмся. Найди другого поставщика.
— Уже нашёл. Из Дагестана. Баранина — ещё лучше. И дешевле на пять процентов.
— Почему раньше не работали?
— Потому что старый поставщик — троюродный брат Гиви. Гиви просил.
— Гиви просил, а я плачу. Переходим на дагестанца.
— Понял, батоно. Сделаю.
— И ещё, Давид. Кто порезал баклажан как полено?
Пауза.
— Откуда вы знаете?
— Я всё знаю. Кто?
— Новенький. Взяли на прошлой неделе. Руки из одного места, зато резюме красивое.
— Научи или увольняй. Неделя сроку.
— Понял, батоно.
Кладу трубку.
Звоню Гиви.
— Батоно Гоги! Гамарджоба!
— Гамарджоба. Что с СЭС?
Пауза. Гиви откашливается. Это плохой знак — когда Гиви откашливается, значит, новости дорогие.
— Приходили вчера. Трое. Два часа проверяли кухню. Всё чисто, вы же знаете, у нас всегда чисто. Но потом старший отозвал меня в сторону и сказал...
— Что сказал?
— Сказал: «У вас всё хорошо. Но могло бы быть ещё лучше. Если вы понимаете, о чём я».
— Понимаю. Сколько?
— Не назвал сумму. Сказал — обсудим с владельцем.
— Когда придёт?
— Завтра в два часа.
— Буду на месте.
Кладу трубку.
Звоню бухгалтеру.
— Георгий Зурабович! Наконец-то! Я уже третий день...
— Наташа, какие документы?
— Договор аренды на Пятницкую. Нужна ваша подпись, иначе они отдадут помещение кому-то другому.
— Почему не переслали на подпись?
— Пересылала! Три раза! Вы не отвечали!
Проверяю почту. Действительно — три письма от Наташи с пометкой «срочно». Потерялись среди ста сорока остальных.
— Буду через час. Подпишу.
— Слава богу. А то я уже думала — всё, конец, второго ресторана не будет.
— Будет, Наташа. Всё будет.
Кладу трубку.
Пробка ползёт. Москва за окном — серая, бесконечная, равнодушная к моим проблемам, как и положено столице.
Водитель молчит. Хороший водитель — тот, который молчит. Плохой — тот, который спрашивает «а вы чем занимаетесь?» и потом рассказывает про своего племянника, который тоже хотел открыть ресторан, но не срослось.
Смотрю в окно.
Москва — странный город. Я живу здесь двадцать пять лет и до сих пор не понимаю его. Не люблю — но и не ненавижу. Москва не для любви. Москва для работы.
Тбилиси — для любви.
Батуми — для отдыха.
Кахетия — для вина и разговоров.
А Москва — для денег. Честных, заработанных, вложенных в дело, которое имеет смысл.
Ресторан — имеет смысл.
Кормить людей — имеет смысл.
Давать работу пятидесяти сотрудникам — имеет смысл.
Всё остальное — детали.
Телефон звонит. Номер незнакомый. Отвечаю.
— Георгий Зурабович?
— Слушаю.
— Меня зовут Виктор Сергеевич. Я представляю инвестиционный фонд «Альфа-Капитал». Мы хотели бы обсудить возможность партнёрства с вашей сетью ресторанов.
— У меня один ресторан.
— Пока один. Но мы знаем о ваших планах на Пятницкую. И готовы предложить финансирование для более масштабного расширения.
Интересно.
— Сколько?
— Это лучше обсудить при личной встрече. Когда вам удобно?
Никогда. Мне никогда не удобно разговаривать с людьми, которые звонят с незнакомых номеров и предлагают деньги. Опыт научил: бесплатный сыр — сами знаете где.
— Пришлите предложение на почту. Посмотрю, отвечу.
— Конечно. Какой адрес?
Диктую. Он благодарит, прощается, кладёт трубку.
Инвестиционный фонд. «Альфа-Капитал». Слышал название — крупные ребята, серьёзные деньги.
Но серьёзные деньги — это серьёзный контроль. А контроль — это чужие люди, которые решают, какой ширины резать баклажан.
Нет, спасибо.
Ресторан — моё дело. Моё и... ладно, не только моё. Но моё решение — кого пускать, а кого нет.
Пробка заканчивается внезапно, как будто кто-то выдернул пробку из ванны. Машины текут быстрее. Тверская приближается — огни, витрины, люди, движение.
Москва в час пик — муравейник, если смотреть сверху. Каждый муравей бежит по своим делам, думает, что его дела — самые важные, не подозревает, что сверху все выглядят одинаково.
Я — один из муравьёв.
Просто мой муравейник пахнет хинкали.
— Приехали, — говорит водитель.
Патриаршие пруды.
Знакомый поворот. Знакомый тротуар. Знакомая вывеска — золотые буквы на чёрном фоне.
«Тбилиси».
Мой ресторан.
Двадцать лет работы. Три ремонта. Два кризиса. Один ковид, который чуть не убил весь ресторанный бизнес в стране.
Выжили.
Не просто выжили — выросли. Расширились. Теперь — вторая точка на Пятницкой, если Наташа не соврала про документы.
Расплачиваюсь с водителем. Выхожу.
Воздух пахнет Москвой — бензином, мокрыми листьями, чьим-то парфюмом, чьим-то разочарованием. Но у дверей ресторана — другой запах. Чеснок, кинза, мясо на гриле.
Дом.
Захожу.
Гиви видит меня первым — подскакивает, как пружина, улыбается так широко, что видны все золотые зубы (три штуки, результат неудачного падения в девяносто восьмом).
— Батоно Гоги! Гамарджоба! Добро пожаловать!
— Гамарджоба, Гиви. Как дела?
— Отлично, батоно! Зал полный, кухня работает, гости довольны!