Гоги_и_его_дороги

– Заткнись.

– Не могу. Я – твоя совесть. Совесть не затыкается. Она болтает. Постоянно. Особенно когда ты делаешь глупости. А ты делаешь глупости регулярно, так что мне работы непочатый край.

Паспортный контроль. Пограничник – молодой, усатый, скучающий. Смотрит в паспорт, потом на меня:

– Гиоргий Чиковани?

– Да.

– Давно не были на родине?

– Очень давно.

– Ну, гамарджоба. С возвращением.

Штамп. Стук. Проходите.

Прохожу. Медведь протискивается за мной, застревает в рамке металлоискателя, рамка пищит, охранники смотрят озадаченно – никого не видно, прибор сошёл с ума, небось.

– Ха! – торжествующе говорит медведь. – Я настолько крут, что даже железки меня чувствуют! Хотя видеть не могут. Это называется харизма.

– Это называется – ты жирный.

– Эй! Я не жирный, я – мускулистый! Просто мускулы покрыты мехом. И небольшой прослойкой. Для утепления. Я ж северный зверь.

Багаж. Забираю сумку. Одна сумка. Всё, что есть. Прошлое осталось там, в Москве, в ресторане «Тбилиси» на Патриарших, где несколько дней назад Гоги Джапаридзе умер от инфаркта.

План сработал идеально.

Утром вышел из дома, пока Лия спала. Поцеловал в висок. Она пробормотала что-то во сне, повернулась на бок. Хорошо. Легче так.

В ресторане – только Давид на кухне. Объяснил ему план. Давид слушал, глаза расширялись:

– Батоно, вы с ума сошли?

– Возможно. Поможешь?

– А если что-то пойдёт не так?

– Не пойдёт. Таблетка безопасная. Проверенная. Замедляет пульс, имитирует смерть на час. Потом отпускает. Ты позвонишь Лие, скажешь, что я упал за стойкой. Она приедет, вызовет скорую. Врачи констатируют. Увезут в морг. А я через пару часов очнусь, выберусь, исчезну. Понял?

– Понял. Но зачем?!

– Потому что это единственный способ освободить всех. Смерть – конец вопросов. Все смирятся. Поплачут. Пойдут дальше. Без меня.

Давид кивнул медленно:

– Вы странный человек, батоно. Но я помогу.

Принял таблетку. Лёг за стойкой. Мир поплыл. Сердце замедлилось. Холод пополз по телу.

Давид позвонил Лие.

Она приехала быстро. Вбежала. Увидела. Закричала. Трясла меня, плакала, вызвала скорую.

Я слышал её голос сквозь туман – отчаянный, ломающийся:

– Гоги! Гоги, проснись! Не уходи! Прошу!

Хотел обнять. Сказать: «Я здесь, всё хорошо». Не мог. Тело не слушалось.

Скорая приехала. Врачи проверили. Констатировали смерть. Увезли.

В морге очнулся через полтора часа. Холодильник. Темнота. Тишина. Сердце заработало. Резко. Больно. Задышал. Выбрался. Санитар спал в соседней комнате – повезло. Оделся. Ушёл.

Всё. Гоги Джапаридзе умер.

Гиоргий Чиковани родился.

– Знаешь, что самое смешное? – говорит медведь, доедая хинкали. – Ты так старался умереть красиво, а мог просто сказать правду. «Извините, девочки, я идиот, у меня четыре жизни, выбираю одну, остальным – пока». Больно? Да. Скандал? Огромный. Но честно. А ты выбрал лёгкий путь. Умер. Теперь они думают, ты герой. Несчастный покойник. Будут ставить свечки. А ты живой. Жуёшь хинкали. Ну, не ты, я. Но ты тоже мог бы.

– Я не мог по-другому.

– Мог. Просто боялся. Страх – твоя вторая натура. Первая – вранье. Третья – харчо. Кстати, про харчо. Думаешь, Этери обрадуется?

– Не знаю.

– Серьёзно? Ты исчез из её жизни на неделю без объяснений, потом вдруг объявляешься мёртвым, потом – сюрприз! – живым. Она либо убьёт тебя, либо расцелует. Fifty-fifty. Интрига!

Выхожу из терминала. Такси. Старый «Мерседес», жёлтый, с трещиной на лобовом.

Водитель – дед лет семидесяти, в кепке:

– Куда, биче?

– Дигоми. Окраина.

– Окраина? Зачем так далеко? Там же ничего нет, только хрущёвки и бабушки на скамейках.

– Там мой дом.

Дед смотрит внимательно:

– Долго не был?

– Очень.

– Далеко уехал?

– Москва.

– А-а-а, Москва, – кивает. – Там все грузины уезжают. Деньги делать. Забывают дорогу домой. Ты не забыл?

– Нет. Просто откладывал. Теперь вернулся.

– Вовремя. Дом не ждёт вечно.

Едем. Тбилиси за окном – как открытка, которую разворачиваешь м