Завтра наступит дважды

Глава 3

Полина смотрела на маму, не моргая. Ей казалось, что если она закроет глаза хотя бы на секунду, то всё исчезнет. Комната, утренний свет, запах дома — и мама. Особенно мама.

Женщина нахмурилась, вгляделась в лицо дочери. Уголки её губ дрогнули.

— Поля, ты чего? — тихо спросила она и шагнула ближе.

Тёплая ладонь легла на лоб. Прикосновение было лёгким, бережным, совсем как в детстве, когда Полина прибегала к маме с выдуманными болячками. Пальцы пахли мылом, а от рукава тянулся едва уловимый аромат теста.

Слёзы накатили мгновенно, горячие, неудержимые. Полина вцепилась в этот запах, как утопающая в последнюю опору. Блины. Мама всегда пекла их по утрам, по своему особенному рецепту, с хрустящими краешками и мягкой середкой.

— Поля, что случилось? — мамин голос стал тревожнее. — Тебе плохо? Может, таблетку?

Полина не ответила. Она резко подалась вперёд и обняла её. Сильно. Отчаянно. Так, будто между ними могла разверзнуться пропасть, и только это объятие удерживало их на краю.

Мама была живая. Тёплая. Настоящая.

Полина прижалась лицом к её плечу, вдохнула глубже. Слёзы пропитывали ткань, но она не отстранялась. Ей хотелось замереть в этом мгновении навсегда. Чтобы никто не входил, чтобы не звенел будильник, чтобы не наступал выпускной, чтобы не существовало ни вчера, ни завтра.

— Господи, да что с тобой? — мама мягко погладила её по спине. — Ты чего ревёшь?

Полина не могла ответить. Слова застревали в горле, как будто кислород испарился из легких и все вокруг стало невесомым. Она лишь покачала головой, боясь, что мама отстранится. Но та не спешила. Она обняла в ответ, слегка покачивая её, будто ребёнка.

— Всё будет хорошо, — прошептала мама. — Слышишь? Всё будет хорошо.

Полина зажмурилась. Ей было всё равно, что подумает мама. Всё равно, что это невозможно, что это бред, что так не бывает. Мама была рядом. Живая. Самая любимая. И злость, растерянность, страх — всё это отступило, растворилось в тёплой волне счастья, которая затапливала её изнутри.

Она отстранилась совсем чуть-чуть, только чтобы рассмотреть родное лицо. Высокий лоб, родинка над левой бровью, светлые глаза с морщинками в уголках. Полина смотрела жадно, впитывая каждую чёрточку, будто могла унести их с собой.

— Ну всё, будет, — мама улыбнулась. — А то глаза будут красные, как у кролика. Моя доча на выпускном должна быть красивой.

Полина судорожно вытерла слёзы. Нельзя пугать её. Для мамы этот день был обычным. Так пусть таким и останется.

— Я просто... — голос дрогнул. — Я так скучала.

Мама удивлённо моргнула.

— Когда? Мы же вчера весь вечер разговаривали.

Полина снова обняла её, уже не так сильно, но всё ещё не в силах отпустить.

— Неважно. Просто пообещай, что не уйдёшь.

— Куда я уйду из собственного дома? — мама тихо засмеялась и погладила её по волосам. — Ты перегрелась, что ли? Или это всё нервы перед выпускным?

— Наверное, — Полина кивнула.

Мама задержала на ней взгляд. В нём было столько любви, что Полине снова стало больно. Такая любовь не могла закончиться. Но она закончилась. Восемь лет назад.

— Платье давай померим, — мама отвлекла её от тяжёлых мыслей. — Вчера так и не увидела тебя в нём. Если что-то не так — исправлю, время ещё есть.

Она отошла к двери, но обернулась и скептически осмотрела лоб Полины. Взгляд задержался на воспалённом бугорке.

— Не трогай лицо, — строго сказала она. — Завтрак почти готов. Спускайся, пока блины тёплые.

И вышла, тихо затворив за собой дверь.

Полина осталась в комнате. Она стояла, прижав ладонь к груди, и всё ещё чувствовала тепло маминых рук. Потом подошла к кровати и медленно опустилась на край.

На лице сама собой появилась улыбка. Сначала робкая, недоверчивая, а затем — шире. Полина тихо рассмеялась. Смех вышел лёгким, звенящим, как у ребёнка. Она обняла себя за плечи и покачалась вперёд-назад, закрыв глаза.

Она не могла поверить, что снова обняла маму. Это было невероятно тёплое чувство. Оно разливалось по телу, как мёд, согревало изнутри, вымывало страх и одиночество. В этом чувстве было всё, чего ей не хватало годами.

Теперь, когда первый шок отпустил, Полина начала потихоньку вспоминать тот самый день. Выпускной. 28 июня. Она помнила его смутно, урывками, будто смотрела старую плёнку с царапинами. Да, он был ужасным. Да, она хотела его забыть. Но сейчас, сидя в своей комнате, с запахом блинов, доносящимся снизу, она вдруг приняла твёрдое решение.

Она просто будет идти по следам воспоминаний. Поплывёт по течению. Пусть этот день и был худшим в её жизни, но у него было одно невероятное преимущество. В нём была мама.

И ради этого Полина готова была прожить его заново. До конца. До последней минуты.

А потом она проснётся. Проснётся и долго будет вспоминать этот сон. Каждую деталь, каждый запах, каждое прикосновение. Сохранит его в себе, как старую фотографию в бумажнике.

Где-то внизу зашипела сковорода, забубнил телевизор, тихо скрипнула половица. Полина встала, расправила плечи и, всё ещё улыбаясь, пошла к шкафу. Там, на плечиках, должно было висеть её выпускное платье. То самое. Из её прошлого.

Она коснулась ткани кончиками пальцев — и вздрогнула.

Потому что впервые за много лет ей хотелось надеть его снова.

Полина погрузилась в воспоминания, как в медленное, но настойчивое течение реки. Оно подхватывало её, несло вниз, и сопротивляться не было сил. Она действовала автоматически, будто разъединившись с собственным непривычным телом. Руки сами открыли шкаф, нащупали вешалку, вытащили платье.

Бардовое. Мама сшила его для неё.

Полина провела ладонью по плотной ткани и вздрогнула. Память, словно разматываемый клубок, подкидывала обрывки прошлого. Мама долго искала такую ткань. Ездила за ней в другой город. Отстояла очередь в одном из самых больших магазинов тканей. Но отрез кончился прямо перед ней. Она хотела сделать дочери подарок, потому что купить готовое платье, которое понравилось Полине, им было не по карману. А другое Полина носить отказывалась.

Полина содрогнулась от воспоминаний о том, какой была капризной. Истерика. Бойкот. Надутые губы. «Значит, на выпускной я вообще не пойду!» — кричала она тогда, хлопнув дверью. А мама не спала неделю. Искала ткань, договаривалась, ездила за тридевять земель, а потом сутками сидела за швейной машинкой.

Платье и вправду смотрелось ужасно. Точнее, оно не было ужасным, но на её полноватой подростковой фигуре сидело не так, как мечталось. Мама была хорошей швеёй, но шила практично, без той лёгкости и элегантности, о которой грезила Полина. Увидев себя в нём впервые, она едва не расплакалась. «Оно меня полнит!» — выкрикнула она, а мама отвернулась, чтобы дочь не видела её обиды.

Сейчас Полина стояла перед зеркалом и снова видела ту девочку, которой хотелось быть воздушной. А вместо этого — тесная талия, перетянутая тканью, и юбка, которая не спадала красивыми волнами, а сидела плотно, как чехол.

Она надела платье. Оно чуть жало в талии и бедрах. Полина глубоко вздохнула и решила, что будет просто повторять тот день. Чем ещё заняться в таком затейливо реалистичном сне?

Дальше — причёска.

Полина достала старенькие щипцы для завивки. Они лежали на полке, как экспонат из давно забытой эпохи. Она никогда не умела делать укладку. Даже во взрослой жизни. Перед важными мероприятиями ходила в салон, а в обычные дни не заморачивалась или просто выпрямляла волосы. Но сейчас нужно было как-то справиться.

Задача оказалась непосильной. Локоны либо вообще не завивались, либо ложились торчком, смотрели в разные стороны. Полина вся вспотела, щеки раскраснелись, а руки затекли от неудобного положения. Прядь на макушке безнадёжно запуталась и превратилась в пушистый колтун.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у неё.

Она дёрнула щипцы сильнее. Поздно. Волосы намотались на горячий металл. Запахло горелым. Полина в ужасе выдернула вилку из розетки.

— Ненавижу! — в сердцах выкрикнула она. — Никуда я не пойду!

И тут же осеклась. Ведь именно так она кричала тогда. В тот самый день. До дрожи одинаково. До мурашек.

Полина сглотнула. Да уж. Она вспомнила, почему так ненавидела этот день. За то, что всё шло не так. За то, что мир будто сговорился против неё. За то, что она не могла выглядеть идеально в свой собственный выпускной.

Щипцы не вытаскивались. Духу вырезать клок волос не хватило. Полина обречённо выдохнула, поправила платье и вышла из комнаты.

Узкая деревянная лестница тихо поскрипывала под шагами. Она спустилась на первый этаж и попала в гостиную, а оказавшись там — замерла.

Эта комната была как машина времени. Мягкий диван с потёртыми подлокотниками, старый ковёр на полу, мебельная стенка с хрустальными бокалами за стеклом. На подоконнике — фиалки в белых горшках. Пахло деревом, краской и чем-то тёплым, домашним.

Полина медленно обвела взглядом стены. Часы с кукушкой, которые вечно отставали. Семейные фотографии на полке. Тонкая дорожка на полу, которую мама стирала каждую весну. Всё было на своих местах. До мельчайших подробностей. До того, что не придумать и не удержать в голове нарочно.

Она ущипнула себя за руку. Сильно. До боли.

Ничего.

Боль была. А пробуждение — нет.

Полина постояла ещё несколько секунд, прислушиваясь к ощущениям. Сознание упорно отказывалось возвращать её в реальность. Нет. Сейчас реальность была здесь. И она пахла блинами.

Полина прошла на кухню.

Кухня встретила её шумом и теплом. Папа сидел за столом, смотрел футбольный матч и колол грецкие орехи. Старый телевизор стоял в углу на специальной подставке. Рядом — деревянный шкафчик с посудой, вышитые полотенца, на плите блестел эмалированный чайник.

— О, красавица проснулась, — буркнул отец, мельком глянув на дочь.

Мама обернулась от плиты. В руках у неё была большая тарелка с дымящимися блинами.

— Садись, горяченькие.

Полина улыбнулась. На глаза снова навернулись слёзы, но она сдержала их. Она и забыла, как ей не хватало их завтраков. Этого шума телевизора, тихих перебранок родителей, стука ореховой скорлупы. Здесь всё было родное. До щемящей боли родное.

Мама вдруг ахнула.

— Это что у тебя в волосах?!

Она всплеснула руками и подлетела к дочери. Полина закатила глаза.

— Щипцы. Не снимаются.

— Смажь маслом, — спокойно посоветовал папа, не отрываясь от экрана.

Мама схватила бутылку подсолнечного масла и уже хотела намазать Полине голову, но та отскочила.

— Нет! Мам, только не это. Я сама.

— Погоди, зачем сама? Дай помогу.

— Мам, я серьёзно. Не надо.

Мама недовольно покачала головой, но отступила. В её взгляде читалась та самая особая тревога, которая была свойственна только матерям: смесь беспокойства и желания немедленно всё исправить.

Полина собралась было сесть, но в прихожей раздался звонок.

Она вздрогнула. Кто-то пришёл.

Не помнила, кто приходил в тот день. Память заботливо стёрла этот кусок, как ластиком. Но сегодня он возвращался. Полина быстро пересекла гостиную, распахнула дверь и увидела на пороге знакомое лицо.

Катюха.

Девчонка с большими серыми глазами, светлой кожей, курносым носом и круглым личиком. В руках — маленькая косметичка.

— Привет, Поля! — весело сказала Катя.

Глава 4

Полина улыбнулась Кате, но взгляд её невольно скользнул по лимонно-жёлтому платью подруги. Оно было слишком коротким и безжалостно открывало располневшие ноги девушки. Полина смутно вспомнила, как они вместе выбирали это платье в маленьком магазинчике на окраине Подгорска. Катя тогда вышла из примерочной, покрутилась перед зеркалом и спросила с надеждой: «Ну как?» А Полина поддакнула, что та выглядит хорошо. На самом деле платье смотрелось ужасно, но сказать об этом вслух она не решилась.

— Проходи, — сказала Полина, отступая в сторону.

Они вместе вошли на кухню. Виктор Семенович поднялся из-за стола, бросил короткий взгляд на девушек и усмехнулся.

— Пойду-ка я в зал. А то в моём доме стало слишком много женщин.

Мама рассмеялась, а папа, прихватив миску с орехами, скрылся за дверью. Катя тут же принялась раскладывать на кухонном столе, где совсем недавно стояли горячие блинчики, свою косметику. Полина опустилась на табурет и с лёгкой улыбкой рассматривала названия дешёвых брендов, которые спустя десять лет уже не встретишь на полках. Но Катя была воодушевлена. Надо признать, макияж она себе сделала неплохой — ровный тон, аккуратные стрелки, блеск на губах.

Полина вдруг задумалась, чем сейчас занималась Катя. Во взрослой жизни. Кажется, из Подгорска она так и не переехала. Вышла замуж за местного, родила двоих, работала в детском саду. Такая простая, спокойная судьба. Без амбиций и вечной гонки.

Мама Полины подошла к домашнему стационарному телефону, сняла трубку и принялась набирать номер. Диск закрутился с характерным треском, и Полина замерла, прислушиваясь. Этот звук она не слышала целую вечность. Он был из детства, из тех времён, когда телефон стоял на тумбочке в прихожей и звонил громко, на весь дом.

— Подмога уже в пути, — сказала мама, повесив трубку. — Причёску спасём.

Полина грустно усмехнулась.

— Я вообще не хочу идти.

— Ой, да брось, — отмахнулась мама.

— День будет ужасным, — произнесла Полина, как пророчество.

Но на её горькие слова никто не обратил внимания. Катя уже открывала баночку с тональным кремом, а мама снова попыталась вытащить щипцы из волос. Полина вдруг осознала, что в тот день её собирали, как на вручение Нобелевки или как на военный парад, а не на обычный выпускной. Все суетились, бегали, что-то советовали. Это было мило. Они пытались поддержать. Все.

А она тогда сходила с ума от злости на них. На всех, кто кружился над ней в попытках помочь. Ей казалось, что они не понимают, что её жизнь рушится из-за прыща, из-за платья, из-за дурацких волос. А теперь, из своего двадцатидевятилетнего далека, Полина видела, как глупо было злиться. Эх, молодость, юность и максимализм. Ничего не бывает идеально, и это, к сожалению, понимаешь только с возрастом.

Катя принялась за макияж. Лёгкими движениями нанесла основу, тональный крем, потом пудру. Полина послушно закрывала глаза, подставляла лицо, но внутри у неё всё сжималось от грусти и злости. Она знала, что придётся ехать на выпускной. Знала, что придётся увидеть Оксану, Андрея, ту чокнутую училку, которая сломала ей самооценку. Андрей… О нём были и приятные, и не очень приятные воспоминания. Полина вдруг очнулась от размышлений. Ведь в той реальности, где она жила, Андрей погиб. Жалко. А то бы она с удовольствием узнала, как сложилась его жизнь.

Идея посетить адов выпускной уже не казалась такой неудачной. По крайней мере, она его увидит снова.

Катя закончила. Пудра мягко легла на лицо, скрыв покраснения, но прыщ всё равно проступал под тональным слоем. Мама пошла открывать дверь. Полина услышала звонкий голос, который не спутала бы ни с чьим другим.

Тётя Эля.

Ну конечно. Мамина подружайка.

Полина зло взглянула на вошедшую и даже не поздоровалась. Та впорхнула на кухню, как фейерверк: яркая, шумная, говорливая. Огненно-рыжие волосы, тонкие сигаретки в сумочке, звонкий смех. Эльвира была парикмахером в местной парикмахерской и умела создавать вокруг себя суету.

— Ой, девочки, ну и красота тут у вас! — затараторила она. — Катюша, ты как куколка! А Поля-то у нас невеста!

Катя, с набитым ртом, только улыбнулась, уплетая очередной блин со сгущёнкой. Тётя Эля отвесила ей нелепый комплимент, а потом пошутила про выпускной. Как показалось Полине — на грани. И потрепала её по щеке.

Полина сжала зубы. Эта женщина когда-то займёт место её мамы. Будет сидеть за этим столом, пользоваться этой посудой, спать в её спальне. От этой мысли внутри всё переворачивалось.

Тётя Эля приступила к волосам. Ловко, быстро, без лишних церемоний она начала выпутывать прядь из щипцов. Полина морщилась и смотрела на маму. Красивую, спокойную, всё понимающую. Как бы она отреагировала, если бы узнала, что её муж и лучшая подруга будут вместе? Полина вдруг подумала, что мама приняла бы всё тихо. Она была доброй и всем всё прощала. Даже предательство.

Но Полина простить не могла.

— Ой! — дёрнулась она, когда тётя Эля слишком сильно потянула прядь.

— Потерпи, — строго сказала Эльвира.

— Можно поаккуратнее?

— А можно не хамить?

Полина промолчала. Лишь вцепилась пальцами в край табурета.

Они провозились ещё минут двадцать. В итоге пришлось всё же отрезать клок волос. Тётя Эля тут же подровняла остальные и принялась за причёску. Полина почти не следила за её движениями. Она сидела, глядя в одну точку, и думала о том, как странно устроена жизнь. Вот есть женщина, которая сейчас так старательно помогает ей, а через несколько лет она станет ей почти мачехой.

— Готово, — объявила Эльвира.

Полина встала и вышла в прихожую, где стояло большое зеркало. Подошла. Взглянула.

И у неё дар речи пропал.

Ну и дура колхозная.

Она засмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был скорее истерический смех, чем весёлый. Из зеркала на неё смотрела девочка с пышной, какой-то нелепой причёской, с чужеродным блеском на лице и бардовым платьем, которое не делало её краше.

А за её спиной в непонимании таращились трое: мама, Катя и тётя Эля.

— Поля, ты чего? — тихо спросила мама.

Полина не могла остановиться. Она смеялась и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Потому что всё повторялось. Потому что она снова была той самой неуклюжей, злой, несчастной девочкой, которая ненавидела этот день. И одновременно — взрослой женщиной, которая отдала бы всё, чтобы ещё раз вот так стоять перед этим зеркалом, пока мама жива.

Катя поймала Полину за локоть и потянула в сторону, подальше от кухни и любопытных ушей. В её глазах плескалась тревога.

— Слушай, что у тебя происходит? — тихо спросила она.

Полина стояла у зеркала в прихожей и пыталась поправить размазанную тушь. Чёрные разводы тянулись под глазами, как следы усталости, и делали лицо ещё более растерянным.

— А что у меня происходит? — удивлённо переспросила она, не отрываясь от отражения.

— С Оксаной, — уточнила Катя.

Полина пожала плечами, вытащила из сумочки ватный диск и налила на него немного средства для снятия макияжа. Запахло розовой водой. Она принялась стирать всё, что Катя старательно наносила несколько минут назад.

— Ты что делаешь? — Катя вытаращилась, переводя взгляд с ватного диска на лицо подруги.

Полина тяжело вздохнула.

— С Оксаной всё по-прежнему. Эта дура для меня больше не существует. Хочет крутить шуры-муры с Андреем — вперёд. Но я ей этого не прощу.

Катя моргнула. Потом ещё раз.

— Поля, я не про это. Зачем ты всё стираешь?

Полина закатила глаза. На секунду ей стало до чёртиков скучно. Как будто она снова семнадцатилетняя, и весь мир вертится вокруг каких-то Оксан, Андреев и дурацкого выпускного.

— Этот макияж, как у бабки с рынка, — отчеканила она, не глядя на подругу. — Лучше перестань делать из себя великого визажиста и уродовать людей.

Слова вылетели быстро, жёстко, сами собой. Полина сама от себя не ожидала. Грубо. Хлёстко. Так она сказала много лет назад, и вот теперь повторила слово в слово.

Катя побледнела. Лицо её вытянулось, губы сжались в тонкую линию.

— Понятно, — произнесла она глухо.

Развернулась и вышла из прихожей. Полина смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри поднимается тошнотворная волна вины.

— Прости, — тихо сказала она.

Но Катя уже ушла и не слышала.

Полина выдохнула, схватила тональный крем и стала быстро наносить макияж заново. Так, как считала нужным. Руки дрожали. Ей хотелось одновременно плакать и крушить что-нибудь. Она злилась на себя, на Катю, на всё, что происходило.

«Ну подумаешь, сказала правду этой корове. Что это могло изменить?»

Она вошла на кухню. Катя сидела за столом и с каменным лицом уплетала остатки шоколадного торта. Полина скользнула по ней взглядом и вдруг заметила то, чего не видела тогда, много лет назад. Отёкшие ноги. Избыточный вес, появившийся недавно. Неумеренный аппетит.

Ну дела.

Полина медленно опустилась на табурет. В тот день она и понятия не имела, что происходит с Катей. А теперь, кажется, начала понимать.

Но молчала. В любом случае, не ей сейчас читать нотации.

Катя с набитым ртом подняла голову.

— Скоро Сёма подъедет. Отвезёт нас к школе.

Полина кивнула и взяла в руки свой старый телефон. Маленький кнопочный аппарат в розовом чехле. Мило и жутко неудобно. Она покрутила его в ладони, вспоминая, как раньше казалось, что лучше этого телефона ничего нет.

— Ты езжай с Сёмой. А за мной заедет Эдик, — спокойно сказала она.

Катя поперхнулась. Закашлялась, замахала рукой.

— Кто? — прохрипела она.

— Эдик.

Катя закашлялась сильнее. Мама быстро подала ей стакан воды. Тётя Эля похлопала её по спине.

— Катюш, всё хорошо? — участливо спросила Эльвира.

— Да, — выдавила Катя и, отпив глоток, сорвалась с места.

Она бросилась в ванную со всех ног. Кажется, торт оказался лишним и настойчиво просился наружу.

Мама Полины и тётя Эля переглянулись. Понимающе. Как-то по-взрослому, по-женски. Полина заметила этот взгляд и мысленно удивилась: кажется, эти двое тогда уже всё поняли.

Телефон завибрировал.

Полина опустила глаза. На маленьком экранчике высветилось имя.

«Андрей».

Она замерла. Внутри всё оборвалось и тут же забилось с новой силой. Давно забытая дрожь прокатилась по телу, от затылка до кончиков пальцев.