Леопард

— Не беспокойся, нянюшка, я вполне отлично вижу. Еще повышиваю, и так заняться нечем. Чувствую себя обузой, а так хоть подарю эти расшитые рубашки нуждающимся детям в деревнях, — Дия услышала ее усталый вздох: — Никомару невыносимо здесь, я чувствую. Работа в шахтах продолжилась, граф Морец требует от него созвать Альянс, а моя мать настаивает на новых раскопках в своих землях. Его ждут столько дел, а он все отложил чтобы быть рядом со мной. Моя болезнь эгоистична. Я подвожу его.

В ее голосе было столько боли и раскаяния, будто она одна виновата во всех бедах мира. Она была склонна считать, что не заслуживает внимание мужа больше, чем их подданные. Всегда всем остальным, но себе — ничего.

— «Бедная моя больная мамочка», — Дия в мыслях ее пожалела и напустила на себя вид, будто увлеклась работой, чтобы послушать, что скажет Берели. И все-таки удивительно, как эта стойкая старуха меняла себя при виде своей любимицы, которую воспитала давным-давно и продолжала воспитывать уже ее дочерей. Было в ней что-то безмятежное по отношению к Церанисе, глубоко-нежное. Не может такого быть, чтобы под строгим надзором своей матери Вилиен она могла вырасти такой ранимой, доброй и самоотверженной.

— Не думай так, — строго оборвала ее Берели, ловко крутя спицами, — у него есть надежные люди и они управятся без него. Неужели он должен всем быть как я — нянькой? У него и личная жизнь есть, если никто не забыл. А твоей матери давно следует приткнуть свое срамное место и перестать возникать: вздумалось ей новую шахту иметь! Что, денег не хватает?

Берели еще какое-то время повозмущалась про себя и стихла. Если бы не ее подвижные пальцы, Дия бы подумала, что та заснула.

Какое-то время они сидели молча, пока мать осторожно не спросила:

— Дия, я слышала, ты сегодня ходила в голубятню. Были ли письма от твоего друга?

Дочь уткнулась в свое полотно, на котором медленно вырисовывался кривой рисунок подснежника с необыкновенно большими стежками — настоящий уродец среди изящных узоров сестры. И ответила несколько резко, не скрывая обиды.

— Ничего. Он про меня забыл.

От Альба не было писем уже несколько месяцев. Сначала Дия подумала, что это голуби не долетали до столицы, но они сменились воронами — и ничего. Потом она сослалась на погоду, которая могла легко прикончить птичку на полпути, но не может же погибать каждая? Ее догадки рассеял птичник, который совершенно спокойно сообщил, что их посыльные возвращаются целые и невредимые, но все равно без писем. И она перестала писать. Раз Альб не хочет с ней дружить, то и она не будет. А ведь говорил, что они останутся друзьями навсегда. Обещал! Его обещания не стоят больше навоза, как сказали бы Шай и Тай. Близнецы хоть и не из знатной семьи, но товарищи куда лучше этого изнеженного принца. И она вполне довольна их компанией.

— Когда ты получила его последнее письмо? — ласково проворковала матушка. — Должны же у него быть причины, чтобы тебе не писать. Скорее всего он очень занят учебой, ты же знаешь, он мальчик прилежный. Иного объяснения я не могу представить.

Хоть она и пыталась говорить так, чтобы не задеть пылкую душу дочери, но ту это все равно тронуло. Неужели учеба оказалась важнее чем она? Дия с остервенением продолжила вкалывать иглу в ткань, уже не заботясь об ее сохранности.

— Давно, — буркнула она. — Он отправил мне три письма осенью и с тех пор перестал.

— Негоже нашей прелестнице водить дружбу с принцами, — проворчала Берели, — одной хватает, а вторую за собой тянуть в это змеиное гнездо не надо. Показала бы я этой холодной королевне, что значит кровь Делицеев! Еще смеет нос воротить от нашей девочки!

Разговор перетек в их первый день в Леменсе, и Дия, по натуре своей самовлюбленная, на этот раз была рада, что перестала быть предметом разговора. Все в замке знали, что было в их первый день прибытия в столицу. Никомар приказал всем молчать чтобы лишний раз не разводить слухов, но Аметрин был такой разговорчивый и такой хвастливый, что не удержался и рассказал всей челяди про тот день в красках, описав, как жестокосердная ведьма Ливигонда не приняла Селению. Берели была в ужасе, а Никомар — в ярости, и наказал сына работой в конюшнях, чтобы навоз выбил из его тщеславной головы все плохое.

— Каждая мать будет опасаться за своих детей, — спокойно заметила Цераниса, не придав своему тону ни ненависти, ни обиды за свою дочь. Дия искоса взглянула на нее, чтобы усмотреть в ее лице нотки скрытого недовольства, но и во всегда добрых зеленых глазах она не нашла ничего компрометирующего.

— То есть ты тоже будешь так относиться к будущей жене Аметрина? — спросила Дия.

— Конечно нет, дорогая. Я с любовью приму его партию, какая бы она ни была. Я имею ввиду, что королеве Ливигонде вдвойне тяжело, потому что ее сын — следующий король, и она хочет, чтобы девушка рядом с ним была самой лучшей. От этого зависит будущее королевской династии, которая и без того поредела.

С этими словами она тяжело вздохнула и тут же зашлась в страшном кашле, прикрыв рот платком. Берели мигом метнулась к ней и налила в стакан теплого молока. Цераниса жадно прилипла к нему губам, и только после этого приступ успокоился.

Дверь легонько отворилась. Вошла Селения с полотном и нитями в руках.

— Как ты, мам?

— Хорошо, девочка моя, — заверила ее Цераниса и вымученно улыбнулась. — Присоединяйся к нам.

Та с удовольствием пристроилась на тигровом ковре рядом с камином, но в другом углу от Дии, и принялась за свою излюбленную работу. Дия искоса подглядывала за ее ловкими руками и новыми красочными стежками, а потом посмотрела на свою работу и досадливо всадила иглу в ткань. Кажется, раздался треск.

— Ну, Дия, покажешь свои успехи? — спросила мать.

Вот этого она страшилась больше всего. Понимая, что выхода у нее не было, она не глядя подала ей свое творение и сложила руки на груди, готовясь защищаться или оправдываться — тут надо отталкиваться от приговора.

Цераниса внимательно оглядела подснежник дочери, нежно проведя пальцами по вплетенной канители и кривым стежкам.

— Ты торопишься, — только и сказала мать, отдавая ткань назад. — Ты научилась штопать, но не вышивать. Здесь нужно терпение и чуть-чуть упорства.

Дия села обратно с обреченным видом мученика, которого заставили всю оставшуюся жизнь провести в четырех стенах за иглой. Невыносимо. И кому это нравится, кроме Сел?

— А посмотришь у меня? — сестра робко протянула матери свое полотно, и тут же удостоилась наилучшей похвалы. Ну конечно, а как же иначе.

Продолжила она уже с довольным видом. Дия невольно сощурилась, чтобы сестринское лицо, сияющее от счастья, не ослепило. В ответ Сел победоносно ухмыльнулась, впервые за все время удостаивая ту вниманием, и так же быстро забыла о ней, полностью растворившись в работе.

Это вывело Дию из себя, но она сдержалась, чтобы не накинуться на нее в присутствии мамы.

Молчаливая битва длилась недолго — Цераниса заметила их переглядки и вовремя остановила готовившуюся начаться заварушку.

— Дия, не стремись всего достигать сразу — для всего нужно время. У Сел тоже были кривые стежки, сегодняшний результат пришел к ней после долгих дней тренировок. А ты, Сел, вместо того чтобы предаваться тщеславию, могла бы помочь Дии развить ее навыки. Не забывайте, что вы сестры, какие бы ссоры у вас ни были. Вы всегда должны держаться вместе.

— Семья не враг, — наставительно добавила Берели, — мир всегда будет против вас, но не семья.

— У Салусов все наоборот, — вставила Дия. — Они семья, но ведут себя как противники.

— И хорошо ли, когда в семье вместо любви царит соперничество? — Цераниса проницательно взглянула ей в глаза будто в душу. — Не нам судить королевские обычаи, но мы можем им не уподобляться. Благо на это мы право имеем.

Девочки снова переглянулись между собой, но уже без былой злобы. Дия, конечно, все равно держала на нее обиду за украденного леопарда, но эта обида перестала быть острой — со временем она источилась и отупела, но еще не зажила. А Сел перестала возвращаться к тому злополучному вечеру и попыталась понять, что у сестры на душе. Какой бы маленькой пиявкой та ни была, она всегда пакостила по причине.

— У тебя красиво получается, — нехотя буркнула Дия, кивая на ее вышивку. — Рука у тебя… легкая.

— Спасибо. Если ты будешь брать нити потоньше, то и рисунок у тебя будет плавнее и изящнее, — она достала катушку из корзинки: — Возьми мои.

Лед между ними подтаял, и дышать в комнате стало куда свободней. Так четыре женщины продолжили вышивать, изредка нарушая тишину кашлем или смехом. Когда стемнело и корпеть над мелкими стежками оказалось невозможным даже под светом множество свечей, все решили закончить. К этому времени пришел лекарь, чтобы дать Церанисе новый приготовленный настой, и Никомар. Берели спустилась вниз — проследить за ужином, и оставила все семейство одних.

Лекарь унес свой поднос с резко пахнущими припарками. После него сохранился едкий травяной шлейф, от которого хотелось поморщиться. Никомар тут же подсел к жене, подбил ей подушки и завернул в одеяло. Та отозвалась слабым смехом:

— Здесь и так жарче чем в самый летний день, я уже задыхаюсь.

— Тебе полезно, — ответил Никомар, напротив, совсем серьезно и пошевелил кочергой в камине. — Гетиберт специально для тебя вызвал из Скриптории другого лекаря — говорят, он лечил болезни похуже твоего кашля. Он в два счета поднимет тебя на ноги.

— Вот именно что похуже. Это же просто кашель. Он пройдет сам собой.

— Ты пару месяцев так говоришь. Я же вижу что ты не поправляешься. Ешь мало, почти не ходишь, задыхаешься ночами, скоро говорить перестанешь.

Губы его дрогнули. Цераниса взяла грубую мужскую ладонь и оставила на ней легкий поцелуй, словно забирая все его тяготы себе. Даже сейчас она была готова пожертвовать своим душевным равновесием ради любимого.

Родительские милости и нежности всегда были чужды Дии. В их присутствии она чувствовала себя всегда лишней. Такое физическое таинство было неведомо ни ее душе, ни ее сознанию. Поэтому она оставила свою вышивку и тихо шмыгнула за дверь. Сел поступила точно так же после того, как пожелала матери спокойной ночи.

— Через пару недель дороги просохнут и путь в горы станет легче, — раздался из узкой щели голос Церанисы. — Сел еще ничего тебе не говорила насчет?..

— Нет. Она должна сама прийти к ответу. Если захочет оставить — пусть, его присутствие будет работать на нашу репутацию. Захочет отпустить — я тоже не против, дикому животному место на воле.

— Я вижу в твоих глазах огромное желание не продолжать этот разговор, — мягко заметила Цераниса. — Не потому ли, что сам бы хотел иметь над леопардом контроль?

Дия затаила дыхание. Отец не спешил отвечать. Неужели так и было? Он хотел оставить зверя не исходя из желаний Сел, а из своих?

— Ты ошибаешься, милая, — тяжелый вздох, — я уже давно не грежу своими детскими мечтами. Просто мне кажется, что это уникальный случай. Ты когда-нибудь видела, чтобы леопард так просто подчинялся человеку? Наша дочь — ожившая легенда, как много сотен лет назад самые первые Делицеи нашей славной династии. Если мы обернем этот образ в угоду нас…

— Тебе недостаточно того, что наша дочь станет заложницей короны, — не упрек, а замечание последовало из уст матери, такое горькое и равнодушное одновременно, — ты еще хочешь сделать из нее прообразом предков. Не слишком ли большую ношу ты на нее возлагаешь?

Молчание затянулось. Дии даже показалось, что ее присутствие заметили и оттого решили не продолжать диалог. Но вот она прильнула к дверному проему и подсмотрела одним глазком, что за бури совершались в душной комнате, пропитанной кашлем и болью.

Никомар припал лбом к плечу Церанисы, словно потеряв все силы. Он обнимал ее нежно и ласково, точно зная, насколько она стала хрупкой. Грудь ее судорожно вздымалась — она пыталась удержать готовящийся вырваться из нее кашель, лишь бы не побеспокоить любимого. Но вот он отстранился, и она излилась до хрипоты, спрятав рот под платком. Все это время он смотрел на нее серыми глазами, полными глубокого отчаяния.

Никогда Никомар Делицей не позволял себе слабостей. Он всегда держал лицо непроницаемым, а эмоции прятал за ширмой из дел и обязанностей. Цераниса была для него всем — верной подругой, надежной опорой и страстной любовницей. Она была ему обещана с самого рождения, с того самого момента, когда ее и назвали в честь бабки Никомара — редкий случай для Делицеев, ведь они не позволяли другим домам следовать их традиции давать детям имена в честь камней. Цераниса была с ним с юных лет, и любовь их крепла с каждым годом — тоже редкий случай для династических браков.

— Я одного прошу, любовь моя… — Цераниса подала слабый голос, — будь моим детям тем, чем я была для тебя — опорой.

Сейчас она, его надежная опора, покрылась трещинами, и ни один клей не мог сделать ее вновь целой. И вера его, хоть и сильная, но все равно угасала — еженощно, ежечасно. Быстротечно. Слабая надежда на столичного лекаря теплилась в его душе, но и то грозилась сбежать.

— Не говори, словно уже отдала душу Единому! — разозлился Никомар, встав с постели. — Это всего лишь кашель. Он не имеет право отбирать тебя у меня!

— Я смирилась с твоей волей связать нашу дочь с короной, хоть и понимала, какую опасность это в себе несет, — продолжала та, не обращая на него внимания. — Смирилась ради твоих амбиций. Но прошу, помоги ей выстоять. И всем нашим детям. В них всех живет часть меня. Я всегда буду с тобой, даже когда покину этот мир.

Он помотал головой, отрицая ее пророческие слова, и припал к ее кровати как в молитве — на коленях с распростертыми к ней руками в немой мольбе.

— Не говори, не произноси этих слов! Я сделаю все, чтобы ты встала на ноги! Будь я проклят Отверженным, но подниму тебя! Поедем вместе с тобой в Талпис, горный воздух точно пойдет тебе на пользу… да, поедем, это хорошее решение. И лекарь туда приедет быстрее, чем сюда. Я завтра же начну приготовления. Только не сдавайся раньше времени, умоляю. Умоляю, ты еще нужна мне…

Он стиснул ее свисающую руку, лишенную сил после насыщенного дня, и жадно поцеловал. Дия увидела платок, стиснутый в пальцах, которым мама вытирала рот. Он был весь в крови. Отец тоже это заметил и горько сгорбил плечи.

Оставаться здесь больше не было сил. Дия тихонько вышла за порог покоев и бросилась бежать к себе в комнату. Увиденное и услышанное не только обескуражило ее, но и ввергло в пучину болезненного страха. Она ведь никогда не думала, что матушке было настолько плохо. Никогда, никогда у нее и мысли не было, что она может так быстро их покинуть.

Теперь мрачное ожидание решения Селении перешло на второй план, и вплоть до отправки к Длинным горам она и вовсе думать об этом забыла. Все ее внимание было устремлено к маме и только к маме. С ней она была каждый день, ее вещи она так бережно и ловко складывала в сундуки, ее склянки и банки она помогала упаковывать Берели в долгий путь. Все ее маленькое существо крутилось только вокруг мамы, которую она любила глубоко, беззаветно, преданно. Ей думалось, что если продолжать любить ее горячо и заботливо, то Единый смилостивится и задержит ее с ними еще немного. Что, быть может, ради этой любви он оставит ее дорогую маму жить.

И Церанисе как будто бы становилось лучше. Весна была в самом разгаре, цвела и пахла. Теперь холод забудется надолго, а солнечное тепло согреет ее легкие и напрочь выгонит заразный кашель. Поездка обещала быть сносной и не такой опасной, какой казалась раннее.

После начавшихся судорожных приготовлений Перетис перестал пускать за свои стены гостей. Если раньше графы и их помощники, входящие в Драгоценный Альянс, а также их семьи, слуги и торговцы с разных концов Рабелиса устраивались в Мраморном замке или занимали домики в уютных уголках города на то время, пока не решатся проблемы с поставками или не подпишется новый договор, то сейчас они не задерживались дольше чем на неделю. Никомар, возглавляющий Альянс из знатных семей герцогства по добыче и сбыту камней, разбирался с делами настолько быстро, насколько мог, чтобы тут же рвануть к горам. Он не принимал своих партнеров с почестями и накрытым столом, не устраивал приемы и балы, как это было раньше. Не потому что он был занят, а потому что всем этим занималась Цераниса. Без нее замок не только опустел, но и как самый роскошный камень покрылся пылью и перестал сверкать.

На следующий день после того разговора Никомар послал письмо в Талпис, родовое поместье Делицеев у подножия Длинных гор, чтобы тамошний майордом приготовил все для их приезда.

Талпис был выстроен куда раньше самого Мраморного замка и даже Перетиса и хранил самую древнюю историю их рода. Раньше там находилась столица Рабелиса когда он еще был отдельным государством, и оттуда же правили первые Делицеи, поскольку у Длинных гор обнаружились первые залежи драгоценных камней, и это положило начало восхода династии. Со временем управлять целым регионом издалека стало проблемой, а длинная война, положившая начало завоевания Салусами ближайшие регионы, вынудила отстроить более безопасное, но не менее величественное место под стать богатейшей семье Адантии. Так Делицеи переправились в сердце Рабелиса, а Талпис остался их семейным поместьем, куда они изредка приезжали посмотреть дела в шахтах и заняться накопившимися проблемами ближних городков и поселений. Или понаблюдать за леопардами.

Дионисия пришла к ротонде рано утром. На этот раз она поступила с умом: вместо того чтобы сбегать от Берели и ее вечных причитаний, она терпеливо дала истерзать свои волосы, превратив их в что-то наподобие элегантной прически, и с горем пополам надела новое сшитое платье с капельками алых камней — гранатов, или, как их величают в Рабелисе, — дионисиев, в честь Диониса Делицея, обнаружившего их залежи. И только после того как нянечка освободила ее, Дия смогла ускользнуть в сад попрощаться с леопардом, потому что сегодня они уезжали в Талпис. Возможно, там они останутся до первых холодов. А это значило, что звереныша, ставшего для них новым членом семьи, она увидит очень и очень нескоро. Несмотря на их очевидно присутствующую связь с Селенией, Дия все равно ревностно считала, что если бы не обстоятельства, леопард был бы ее.

Вот она и стояла под купольной крышей ротонды, наблюдая за тем, как подросшее животное жадно вгрызалось в овечью ногу. Под лоснящейся шкурой выступали бугры мышц — это ловчий каждый день придумывал ей занятия, чтобы она вконец не обленилась и не одомашнилась. Он пускал ей крупных птиц, чтобы она лазала по сточенным бревнам, или выливал в глубокий бассейн рыб для оттачивания ее охотничьих навыков. Несмотря на мягкие жилищные условия, характер у леопарда не изменился — самочка как была агрессивной, такой и осталась. Поэтому увидев Дию она насторожилась и прильнула к земле, чтобы в удобный момент прыгнуть на новую добычу.

Но на этот раз у Дии не было желания испытывать удачу — она знала, что у нее ничего не получится. Она лишь только прислонилась спиной к холодному камню колонны и склонила голову набок.

— Мы уезжаем, — оповестила она, будто леопарду было до этого дело, — и вернемся только к концу осени. Моей маме плохо, поэтому мы едем лечить ее горным воздухом. Интересно, помнишь ли ты свою семью?.. Почему после вашего взросления вы навсегда уходите из теплого материнского гнездышка? Я бы не хотела покидать Рабелис и маму. Ну, может ненадолго, иначе как я попутешествую по миру, если буду сидеть дома?

Она начала болтать о всем, что придет к ней в голову — о своих планах на будущее, о жизни в Талписе, об Альберике, который не писал ей письма. Все было рассказано как на духу, и все равно, что леопард беспокойно ходил из стороны в сторону, равнодушно покачивая хвостом. Болезнь мамы оставила Дию без своего преданного слушателя, и ей нужно было хоть кому-то вылить свою горечь.

И ей стало намного легче, будто все проблемы последних месяцев разом исчезли. Снова жизнь стала такой как прежде, когда Дия не знала мир за стенами Перетиса и была счастлива.

Она сидела на холодных мраморных ступенях и наблюдала за порхающими бабочками, жуками и пчелами, собирающими нектар, и так задумалась, что не обратила внимания на сестру. Сел подошла тихо и незаметно, но когда леопард довольно заворчал гортанным рыком, Дия поняла, что у них гость. Она вся подобралась, спрятала безмятежность под маской воинственности и обернулась, надеясь увидеть на лице сестры привычную ласковую улыбку и радость в зеленых глазах. Но на этот раз она могла обрадоваться и восторжествовать — ничего из этого не было.

Селения водила ладонью по железным прутьям, медленно и задумчиво расхаживая вокруг клетки. Леопард с той стороны прильнул к ее пальцам и терся боком как самый настоящий домашний кот. Отдав ему кусочек солонины, к которой тот пристрастился за время своей болезни, сестра села рядом с Дией, чем искренне удивила ее.

Они избегали друг дружку всеми способами даже несмотря на краткое примирение пару недель назад. Дия до сих пор злилась, Сел — оттягивала момент ответственности. Но и он должен был скоро настать. И, кажется, время пришло.

— Я попросила папу приготовить клетку и повозку к поездке, — произнесла она, не глядя на Дию. — Леопард будет выпущен неподалеку от Талписа.

Дия подняла брови. Вот уж не думала она, что сестра передумает в самый последний момент.

— И с чего бы тебе это делать? — не скрывая подозрение, спросила она. — Тебе было бы выгодней, если бы зверь оставался под боком. Смотри, как он тебя слушается — ну прямо ручная киска. С такой-то не страшно ехать в столицу к снежной королевне.

— Это неправильно — обрекать свободное животное к жизни с коротким поводком, где весь твой мир — это железные прутья, а еда — умертвленная не тобой туша. Мне будет одиноко без моей Гелии, но это верное решение.

Сел говорила без желчи и раздражения — только по-свойски, искренне, как может только она. Дия называла это наивностью и детской добротой, потому что ее выводило из себя, когда сестра строила из себя святошу. И сейчас она не сразу поверила ее словам, бросив задумчиво:

— Ты ей уже и имя дала…

— В честь отважной самки, которая первая в истории сражалась бок о бок с…

— Да знаю я, можешь не повторять, — огрызнулась Дия. Уж она-то знала всю историю первых леопардов их семейства до малейшей детальки. По большей части их считали легендами и выдумкой, но она верила, что они все правдивы — и то, как Гелия, покорно склонившая голову перед Дионисием Делицеем, стала его верной соратницей в войне с рудийцами, и то, как их души соединились в одну, превратив последнего в оборотня. Ну, может, последняя была не такой уж правдоподобной…

И даже тут выбор имени ее опечалил, будто Сел нарочно сделала упор на то, что леопард ее. Вторая Гелия должна была принадлежать ей, Дии, но нет. Она сокрушенно вздохнула: злиться и как-то препятствовать судьбе уже не было сил. Да и не хотелось. Кажется, она смирилась. По крайней мере, леопард не достанется никому. Это ее утешало.

— Отец говорил, что такая связь нерушима и свята, — нехотя сказала она. В душе холодел страх того, что Сел еще могла передумать.

— Она поймет, что я делаю это ради нее же, — сестра обернулась к клетке. — Такая жизнь не подходит ей, я чувствую. Она хочет на волю, и в горах ей будет безопасней. Может, со временем наша связь перестанет быть, но я ее никогда не забуду и буду любить на расстоянии. Уж она-то мою любовь всегда почувствует.

Голос ее дрогнул и грозился выплеснуться в поток слез, но она сдержалась. Дии было очень любопытно, что это за связь такая, какой у нее не оказалось, но не решилась спросить. Сдержалась. Наверное, Сел сейчас очень непросто. Если бы Дия была на ее месте… нет, не нужно об этом думать. Она никогда не будет на ее месте. А если бы и была, то поступила бы совсем наоборот.

И тут с ней заговорила совесть — этот тихий, язвительный голосок откуда-то из утробы, из темноты, шепнул ей, какая же она несправедливая и жестокая. Возомнила себя легендой, посмела заявить какие-то несуществующие права, злилась точно избалованная девчонка, не получив своего, а потом еще и напакостила. Но Сел ведь было вдвойне туго. Как сказала мама, на ее плечи легла большая ответственность за все это. Перетис уже прознал благодаря слухам из замка про ее священную связь с леопардом, а если прознает весь Рабелис? Вся Адантия? И еще будущий титул, самопожертвование ради трона… Дия была слепа, раз не видела очевидного.

И все же она сглотнула гордость, приняла факт своей неправоты и придвинулась ближе к сестре, чтобы обнять ее. Это было неловко и неуклюже, но Сел без промедления приняла ее ласку, и лед между ними окончательно растопился, а все ссоры забылись и простились сами собой.

— Ты поступаешь очень мудро, — глухо сказала Дия, уткнувшись ей в плечо, — я бы не отпустила его, а держала бы возле себя. Просто как символ того, что я чем-то лучше остальных, что Единый наделил меня какой-то великой судьбой.