Я заснял одного старого самца так близко, что он за полнил собой весь кадр. Извел на него почти двести футов пленки. У него были красные розетки, совсем как у елочного оленя, разрисованного каким-нибудь художником-фантазером. Бархат весь излохматился и свисал лохматками.
Не лохматками, а лохмотками.
Ну да, лохматками. Когда он быстро поворачивал го лову, лохматки тряслись, как серьги.
Какая небрежность! Какое радостное удивление! Я сидела на ящике с тарелкой на коленях. Крис ел оладьи на постели. Улыбнувшись, я подняла на него глаза. Какое-то мгновенье он весь так и лучился радостью, не пытаясь ее скрыть. Его голубые глаза смотрели на меня мальчишески светлым взглядом.
Быть может, он и в самом деле баловень господа бога, подумала я. Быть может, вопреки всем нам – Энди, киностудии и мне – он прав, забравшись сюда на Киллик? Меня переполнило ощущение молодости, мятежности чувств и сил.
Отныне олени проходили мимо нас каждый день, но даже стадом в тысячу голов они казались всего-навсего маленькими букашками на просторах земли.
Зато как украшена и умиротворена земля, когда на ней показываются ее животные! Вид заведомо мертвой земли внушает совсем иное чувство, чем вид земли, которая живет.
По большей части олени шли с севера, как, на наш взгляд, они и должны были идти осенью. Иногда они брели на запад. Но вот 17 сентября Крис, оглядывая местность в бинокль, заметил обратное движение через Киллик. Олени двигались на север!
– Хотелось бы знать, что они там делают? – сказал он.
Быть может, уже начинались бои за самок? На следующее утро, надев болотные сапоги и взяв с собой кинокамеру, Крис отправился за Киллик.
День выдался мягкий и спокойный, но солнце показывалось редко. Я вывела волков на прогулку и жутко тряслась над ними: ведь теперь я всецело отвечала за то, чтобы загнать их домой. На самом краю берегового обрыва они подрались и свалились в реку. Очутившись в воде, они не придумали ничего лучшего, как поплыть к противоположному берегу. Они потеряли ориентировку! Я позвала их, но внизу, за ревом воды, меня не было слышно. Тогда я форменным образом завопила. На этот раз волки услышали и сразу повернули ко мне.
После шести вечера я стала высматривать Криса. Я напряженно смотрела за Киллик и каждые две – три минуты невольно проводила взглядом по окрестностям – сперва вверх по Истер-Крику, потом на юг, через озеро и горы, потом вверх по Киллику, который просматривался миль на двадцать, а то и больше, и наконец на запад, откуда должен был появиться Крис. Передо мной лежала голая, необъятная рыжевато-бурая тундра. Лишь горы окрашивались далью в синий да над бурыми тушами горных гряд пониже вырастали дикие белые гребни. Местность проглядывалась на пятьдесят миль вокруг, и где – то в этом просторе затерялось самое дорогое для меня существо два фута в ширину шесть в длину.
Стало смеркаться, бинокль был больше ни к чему. Управившись с делами по хозяйству, я подошла к западному краю горы, молча села на сухой мох и стала ждать. Он не мог заблудиться. Он мог утонуть, он мог наткнуться на гризли, мог сломать ногу, но заблудиться, имея такие ориентиры, как Кил – лик и Истер-Крик, он просто не мог.
В проходе между горами вверх по Киллику разлилась желтоватая с розовым отсветом мгла. В более южных местностях такая мгла скоро исчезает, но здесь она поднималась все выше. Перевернутый дымчато-розовый конус ширился в небе над темными горами. Внизу под ним сверкал золотом горный проход. Озерца в темной тундре подо мной налились темно-розовой краской.
Свет погас, стало темнее. Я сидела молча, машинально обводя взглядом окруженную горами тундру, хотя Крис мог появиться только с двух направлений.
Его поношенная кожаная куртка хорошо защищала меня от холода. Если он не вернется к ночи домой, я приму таблетку секонала из пузырька, присланного прошлым летом одним из моих друзей, а утром отправлюсь на розыски. Лист фанеры с четырьмя дырками для веревки послужит вместо салазок. Смогу ли я нарастить спереди кусок брезента, чтобы легче было тащить эти самодельные салазки по буграм и кустарнику? Иначе с ними будет трудно управляться.
Там, где Истер-Крик уходил за холм по направлению к Киллику, показалась вертикальная черная черточка. Я не шелохнулась, уже уверившись, но выжидая, чтобы увериться вполне. Черточка двигалась, а я все сидела на месте, наблюдая, как она приближается. Затем я, не разбирая пути, бросилась вниз по крутому сланцевому склону навстречу Крису.
Он улыбался. В полутьме этого не было видно, но я была уверена в этом.
Он отдал мне кассеты с пленкой. На его шерстяной рубашке темнели потные полосы в тех местах, где ее стягивали ремни и лежали кассеты. Легким шагом мы направились домой. Крис шел впереди и непринужденно, с неподдельной радостью рассказывал о том, что ему удалось заснять. Я отвечала ему лишь двумя репликами, тихим, счастливым голосом без конца повторяя: «Ах!» и «Вот так так!»
Брачные бои, рассказывал он, еще не начались, но стада самцов уже проходят по тем местам. Ему удалось сделать один жуткий, невероятный снимок: олени идут гуськом по краю пропасти, прямо за пропастью вырастает горный склон, и, хотя самой бездны не видно, ее явственно ощущаешь.
По пути домой у него произошла необыкновенная встреча с лосем, стоившая одному песцу нелегко заработанного ужина. Лось словно приковался к Крису взглядом и шел прямо на него. Это встревожило Криса, и он свистнул в свисток. Лишь после этого лось отвернул, и тут только Крис заметил песца. Он тоже испугался свистка, выпустил из зубов окровавленную, роняющую перья куропатку и убежал.
После ужина Крис лежал на постели с совершенно неподвижным, румяным лицом, каким оно бывало всегда, когда он очень уставал и полностью расслаблялся, но я видела, что он весь ушел в зрение, хотя глаза его были закрыты.
О чем ты думаешь? – спросила я.
О больших белых оленях – самцах, – быстро ответил он. – Они все время стоят у меня перед глазами. Большие олени вроде как держатся вместе, а молодняк рассыпается по всему стаду.
Я позавидовала ему. Мне тоже хотелось видеть вблизи больших оленей в осеннем уборе.
На следующий день, около полудня, мимо подножья нашей горы плотной кучкой прошло двенадцать оленей – самцов. Они шли быстро и казались совершенно белыми на солнце – ослепительно белые груди, белая полоса вдоль тела, пониже глянцевито – коричневых «потников» белые крестцы. У одного из них были самые неимоверные рога, какие я когда-либо видела, – в четверть больше, чем у остальных. Все самцы четко печатали шаг, на них любо – дорого было глядеть.
Возможно, они искали стадо самок с оленятами.
По мере того как олени непрерывно, день за днем, проходили мимо нас, нам открывался удивительный факт: это были одни и те же стада! Они шли сперва на восток, потом – на юг, потом, день или два спустя, – на север.
Мы узнавали их по «лошадям – качалкам» – оленям, которые сильно хромали, ныряя головой чуть ли не к самым коленям. Одни хромали на правую ногу, другие на левую. Среди калек были и самцы, и самки, и детеныши.
Но нам тогда еще не приходило в голову, что мы уже раз наблюдали подобное круговращение оленьих стад, а именно в июне, в горах Де-Лонга, где взрослые самцы кружили перед началом своей основной миграции. Это было то медленное вращательное движение, что предсказывает начало великой миграции.
Посылка
Теперь мы с нетерпением ожидали посылки с почтой и замороженными продуктами, которую Энди обещал доставить нам «в последних числах сентября».
Озеро еще не замерзло, и, надеясь, что он сядет на воду, мы приготовились к встрече. Крис отснял двадцать девять катушек пленки, ее можно было отослать.
Я уложила пленку в рюкзак, запихнула туда же полотенца и сухие носки, достала болотные сапоги Криса и свои собственные эскимосские водошлепы, доходившие мне до колен. Река стала такой узкой, что я рассчитывала пересечь ее, не заходя в воду выше колен. Подметки водошлепов, сделанные из кожи лахтака, были твердые и скользкие, поэтому Крис срубил мне ивовую палку, чтобы опираться при переправе.
В эти дни мое сердце замирало при малейшем необычном звуке. Вот шум, как от ветра или быстро текущей воды. Самолет? Нет, стремительно пролетающая стая куропаток.
Крис дал мне дельный совет.
– Если он прилетит в мое отсутствие, прежде убедись что он на поплавках. Если на колесах, то нечего и ходить.
Ночь на 28 сентября была холодная. Проснувшись утром, мы первым делом взглянули на озеро: оно было Застывшее, гладкое, темное. Ледостав. Мы ощутили легкое возбуждение и какой-то благоговейный страх. А также облегчение: отпала щекотливая проблема перехода реки вброд. Все это время река вымерзала, начиная от берегов и отмелей, вокруг валунов. Течение вытворяло невообразимые штуки – пятилось назад, ныряло в глубину, прорывалось поверх льда. Местами корка льда прикрывала поток, несущийся по донному льду.
Было пасмурно, дул устойчивый восточный ветер. Крис ушел на реку за ивняком. Я вытирала посуду, как вдруг в воздухе ощутилась едва заметная пульсация. Волки завыли.
Энди пролетел высоко над нами, описал широкий круг к западу и, вернувшись, прошел над самой горой. Под самолетом виднелись два кружочка – колеса. Крис, стоявший внизу на болоте, высоко поднял руку с красным носовым платком, указывая Энди направление ветра. Энди покачал крыльями в ответ и дал еще один большой круг, занявший несколько минут. Легкий серебристый самолет ушел далеко к Киллику и растворился, исчез на фоне черно – белых гор, и даже звук его затих вдали. Затем, совершенно неожиданно, самолет вышел на Столовую гору вровень с вершиной, с заглушенным, почти беззвучным мотором. Я стала на самом высоком пригорке за нашей лачугой.
Плоский сверток – вне сомнения, почта – упал где – то совсем рядом, и самолет пропал в воздушной бездне за кромкой горы, делая следующий заход. Я заметалась по вершине, разыскивая сверток, точно глупый котенок, который чует, но не может найти пищу. Тут Энди появился вновь. Я поспешно ретировалась на пригорок, чтобы не мешать следующему сбросу, и чуть не споткнулась о сверток. Он упал ближе, чем я предполагала.
На этот раз Энди сбросил кусок картона, восточный ветер подхватил его и унес на запад, за край горы. Я заметила направление и стала ждать следующего захода. Тем временем ко мне присоединился Крис.
На этот раз груз приземлился в загоне, в десяти футах от Курка и Леди.
Это никуда не годилось. Мы побежали к западному краю горы и остановились на полпути. С запада снова заходил самолет. Из кабины, с нашей стороны, свисало что-то черное. Вот самолет поравнялся с нами. Словно сговорившись, мы с Крисом одновременно махнули правой рукой: «Бросай!» Пакет полетел к земле.
На мгновенье в вышине над нами мелькнуло молодое, улыбающееся, загорелое лицо эскимоса: Энди взял с собой помощника. Я подняла обе руки и радостно, восторженно приветствовала их.
К нашему удивлению, после третьего сброса самолет опять сделав заход, хотя на этот раз из кабины ничего не свешивалось. Записка!
– В почте записка, на которую надо ответить! – крикнул Крис.
Я подлетела к первому свертку и вскрыла его ножом. Ничего, кроме журналов. Крис кинулся к краю горы и поехал вниз по сланцевой круче за обрывком картона, пролетевшим мимо вершины. В двух других свертках – мы определили это мгновенно, на лету, – почты не было. Я осталась ждать наверху. Тут самолет снова пролетел над самой горой и сбросил кусок картона, который упал на ее склон. Крис подхватил его и прочел. Самолет опять делал заход.
Маши! – завопил Крис.
А? – крикнула я, стараясь перекрыть шум ветра…