Герцоги предпочитают блондинок

День был теплый, но в этот миг она ощутила какое-то новое тепло.

– Надо полагать, вы ничего не разглядели? – поинтересовался мужчина. – Впрочем, что толку спрашивать? Любой на вашем месте впал бы в панику и ничего не заметил. Правильнее спросить, имеет ли это значение? – Он пожал плечами. – Пожалуй, лишь для собаки… Закончились ее мучения. Так что же, миледи? Не пострадали? Не падаете в обморок? Не бьетесь в истерике? Вот и отлично. Доброго вам дня.

Он прикоснулся к полям шляпы и хотел идти прочь.

– Черно-желтая двуколка «Стенхоп», на козлах мужчина и мальчик, – сказала Клара ему в спину.

Высокая фигура, облаченная в черное, замерла на месте, но Клара почти не обратила на это внимание: она старалась сосредоточиться, поймать ускользающий образ.

– Краска свежая. Гнедая кобыла. С белой отметиной. Белый чулок на… да, на задней ноге. «Тигра» не было. Мальчишка… я его уже видела, недалеко от Ковент-Гардена. Рыжий. Угловатое лицо. Оспины. Ярко-желтое пальто. Дешевая шляпа. У кучера лицо как морда у борзой. Пальто на нем получше, но тоже так себе. Точно не джентльмен.

Ее спаситель медленно повернулся к ней, вздернув черную бровь.

– Лицо как морда у борзой?

– Узкое и вытянутое, – ответила она. Рукой в перчатке, едва заметно дрожащей, провела в воздухе вдоль собственного лица. – С острыми чертами. Правил уверенно и умело. Он мог бы объехать собаку.

Быстрым, едва заметным взглядом спаситель окинул ее с ног до головы. А в следующий миг на лице его отразилось напряженное внимание.

Клара подавила вздох и, вздернув подбородок, ждала, когда между ними вырастет привычная стена.

– Вы так уверены, – сказал он.

«И в самом деле, с чего бы? – подумала она. – Я же просто женщина! Всем известно, что мы безмозглые существа!»

А вслух Клара ответила с несколько большим нетерпением, чем следовало:

– Я заметила, что собака была чуть жива. Несомненно, скоро бы ее замучили мальчишки, или лягнула насмерть лошадь, или переехала какая-нибудь телега. Но этот кучер знал, что делает. И сбил ее намеренно.

Незнакомец оторвал взгляд от нее, окинул взором площадь.

– Что за идиот, – сказал он. – Устроил здесь представление! Разумеется, собаку убил не случайно: это предупреждение мне. Этот человек не мастер тонких намеков. – И, снова взглянув на нее, добавил: – Как морда у борзой, говорите?

Клара кивнула.

– Хорошо подмечено, – заметил он.

На мгновение Кларе показалось, что сейчас незнакомец похлопает ее по макушке, словно щенка, выучившего новый трюк. Но нет, он просто стоял, поглядывая то на нее, то вокруг себя, приподняв уголок рта, словно хотел улыбнуться, но передумал.

– Кем бы он ни был, он опасен для общества, – сказала Клара. – Я спешу на встречу, иначе сообщила бы в полицию.

Ни на какую встречу Клара не спешила. В Обществе по обучению модисток ее не ждали. Однако истинная леди не может иметь никаких дел с полицией. Даже если ее убьют, отойти в мир иной следует благопристойно, без шума и скандала.

– Так что придется оставить это на вас.

– Во-первых, – ответил джентльмен, – не пострадал никто, кроме собаки, очевидно, бесхозной и никому не нужной. Будь это не так, злосчастное создание изначально не было бы на краю гибели. Во-вторых, бессмысленно обращаться в полицию по поводу смерти – даже насильственной смерти – собаки, если ее хозяин не аристократ. В-третьих, очевидно, что кучер метил в меня, но вы перегородили ему дорогу. Я не смог как следует его разглядеть сквозь… – он указал на ее шляпку, и губы у него снова дернулись, – сквозь этот цветник у вас на голове. Но «лицо как морда у борзой»… – Теперь он улыбнулся. Быстро, мимолетно – но эта скупая улыбка осветила его лицо, и сердце у Клары, к большому ее недоумению, громко бухнуло о ребра. – Этот человек уже давно пытается меня прикончить. Да и не он один. Но вряд ли из-за этого стоит беспокоить констеблей.

Незнакомец коротко кивнул, повернулся и зашагал прочь.

Клара стояла и смотрела ему вслед.

Высокий, крепкий, уверенный в себе, незнакомец решительно прокладывал себе дорогу через бурлящее море прохожих на улицах, прилегающих к Трафальгарской площади. Даже свернув на Стрэнд, незнакомец не сразу исчез из виду. Его шляпа и широкие плечи виднелись над толпой, пока он не добрался до особняка Кливдона, где его скрыл из поля зрения проезжающий экипаж.

Незнакомец не оглянулся.

Ни разу.

Несколько секунд спустя, когда, успокоив Дэвис и своего «тигра» Колсона, Клара села в кабриолет и поехала дальше, перед глазами у нее вновь встало лицо этого джентльмена, а в голове зазвучал его глубокий, чуть хрипловатый голос. Подобно тени от горящей свечи, в мозгу блеснуло какое-то воспоминание… но исчезло, прежде чем Клара успела осознать его и понять. Клара пожала плечами, постаравшись выбросить это происшествие из головы, и поехала по своим делам, хоть порой и спрашивала себя, откуда этот незнакомец узнал, что она «миледи»… и почему не обернулся.

Оливеру Рэдфорду, эсквайру, известному также под прозвищем Ворон, оглядываться не требовалось. Эту высокую, аристократического вида блондинку он разглядел и запомнил, как запоминал все, с первого взгляда. И с первого же взгляда узнал. Фэрфаксы в Лондоне встречались на каждом шагу, обладали запоминающейся внешностью, так что распознать члена этого семейства был способен даже тот, кого в свете и на порог не пускали. Оставалось лишь вычислить, кто из Фэрфаксов эта дама: леди Такая-то или леди Сякая-то.

Однако Оливер взглянул на нее во второй раз, а затем и в третий. По трем причинам.

Во-первых, его мозг не сразу поверил в то, что открылось глазам. Ворон Рэдфорд славился нечеловеческой наблюдательностью (иные уверяли, что он и не человек) и такой же фантастической памятью. Между тем наряд дамы выглядел столь вычурно и безумно, что охватить его одним взглядом не удалось.

Во-вторых, на втором взгляде Оливер убедился, что эту даму где-то уже встречал. Впрочем, фантастическая память на сей раз забастовала и не желала подсказывать время и место.

В-третьих, этой даме удалось его удивить.

А Оливер не помнил, когда в последний раз кто-то его удивлял.

– Лицо как морда у борзой! – пробормотал он себе под нос, шагая по Стрэнд, – и вдруг, к недоумению прохожих, громко расхохотался. – Непременно скажу ему самому! Пусть захочет убить меня вдвое сильнее!

– Назад не смотри, недоумок! – рявкнул кучер черно-желтой стенхоповской двуколки.

Парень рядом с ним – некий Генри Брокстоп, за навыки ловкого обращения с ножом получивший кличку Резун, – возбужденно затараторил:

– Это она, точно говорю! Та дылда, что с неделю назад отходила меня кнутом! Ну и какого лешего ты ее не переехал?

По крайней мере, так звучала бы его речь на более или менее литературном английском.

– Вот дубина! – рявкнул кучер, отвесив ему подзатыльник. – Дальше у нас на хвосте повисли бы все синие мундиры в Лондоне. Да, пожалуй, еще и армейские. Сколько раз тебе повторять? У важных шишек и волоска на голове не тронь, если, конечно, не мечтаешь сперва подергаться в петле, а потом лечь на стол в прозекторской, и чтобы косторез тебя разделывал, а его ученики, толпой стоя вокруг, разглядывали твои потроха и ржали над крохотными яйцами! – Он сипло рассмеялся. – Нет уж! Черт с ним, пусть прикрывается, как щитом, первой попавшейся бабой!

Весь преступный мир Лондона знал, как любит Джейкоб Фрим хорошую шутку. Он улыбался, выжимая из лавочников деньги «за защиту». Ухмылялся, когда какая-нибудь из его девок вела простака в бордель, где тому предстояло лишиться и кошелька, и жизни. Ржал во все горло, когда его подручные, повалив врага наземь, пинали его впятером. Веселый парень был Джейкоб, с отменным чувством юмора!

– Уж больно много эта дылда о себе воображает, – хмуро проворчал Резун, потирая затылок.

– Что ни вообразит, все в самый раз, – ответил Джейкоб. – Она же из благородных. А твое дело при встрече с благородными – снимать шляпу, кланяться пониже, говорить «да, мэм», «нет, мэм», «точно так, сэр», «никак нет, сэр». В задницу их целовать должен, слышишь меня? На то, что мы делаем с мелкими людишками, всем плевать. Но стоит досадить кому-нибудь из этих джентльменов и леди – жди беды! Понял или надо эту премудрость вколотить тебе в дубовую башку?

– Понял, – проворчал Резун.

Но про себя он подумал, что непременно преподаст этой нахалке Бриджет Коппи урок, какой она заслужила. И никакая каланча в цветастой шляпе ему не помешает!

Джейкоб Фрим оглянулся назад, хоть его добыча давно скрылась из виду.

– Что ж, Ворон, – сказал он, – видно, в этот раз не судьба. Ничего, еще встретимся!

И хрипло расхохотался.

Бриджет Коппи сегодня дежурила в лавке Общества по обучению модисток. Здесь посетители могли приобрести вещи, изготовленные ученицами; вся выручка шла на поддержание и развитие организации. Ученицы сильно различались и по дарованиям, и по опыту работы, так что на прилавке можно было найти предметы разного качества.

– Вот это, должно быть, ваша работа! – заметила Клара, извлекая из чехла изящный вышитый ридикюль.

– Д-да, миледи. Только у меня здесь ошибка. Вот этот узел… Здесь непра… – И Бриджет вдруг разрыдалась.

Она отвернулась, красная как рак, поспешно нащупывая носовой платок.

– Ох, простите, миледи, я не хотела… простите…

Истинная леди не теряется ни в каких ситуациях. И всегда готова пожалеть несчастных и обездоленных, даже если заехала к ним в надежде избавиться от собственных тревог.

– Милая моя, я еще не вижу здесь никакого ужасного узла, – ласково заметила Клара. – Должно быть, у вас очень острое зрение.

– Да, я… то есть нет… понимаете, в таком деле все должно быть с иголочки! Как же иначе? Вот, например, пойдет ваша милость куда-нибудь на ужин в платье, расшитом флордалисами[7], посмотрит вниз – а у вашей милости с подола нитка свисает! Или розовый бутон не розовый, а темно-красный! Или… – Из ее глаз, теперь покрасневших, как и лицо, снова хлынули слезы. Бриджет отчаянно зашмыгала носом и, отвернувшись, поспешно утерла глаза. – Простите, пожалуйста, ваша милость! Ох, если наставница увидит… несдобровать мне тогда!

– Вашей наставницы здесь нет, – заметила Клара. – Но вы так расстроены, что не можете сдержать слез, и на это должна быть серьезная причина. Вы ведь одна из самых серьезных и ответственных девушек в этом заведении.

– Ответственных?! – прорыдала Бриджет. – Да будь я ответственная, неужели оказалась бы в такой беде?

Никогда прежде Клара не бывала в логовище лондонских законников. Когда леди нужна помощь юриста, поверенный является к ней на дом. Но никогда, ни при каких обстоятельствах истинная леди не может оказаться в ситуации, где ей потребуется адвокат. И даже если что-то довело ее до такого позора, общение с адвокатом она должна доверить мужу, отцу, опекуну, брату или сыну.

Вот почему сегодня Клара надела платье Дэвис, торопливо перешив его по фигуре. Вот почему доехали они с Дэвис и мальчишкой по фамилии Фенвик не на приметном кабриолете, а на грязной, невыразительной и совершенно незапоминающейся пролетке. Этот скромный экипаж доставил их из «Модного дома Нуаро» на Сент-Джеймс-стрит, где служил Фенвик, в восточную часть Лондона, на Флит-стрит. У Иннер-Темпл-гейт путешественники сошли с пролетки и направились на Иннер-Темпл-лейн[8].

Почернелые от копоти старинные дома, сгрудившись, нависали над Церковью Тамплиеров, словно очень грязный греческий хор, взирающий на трагедию. Цель Клары находилась на втором этаже здания Вудли-билдинг. Но которое из них Вудли? Фенвик колебался между двумя мрачными постройками, нависшими над церковным кладбищем, когда меж могил показался какой-то паренек. Фенвик обратился к нему.

Да, ответил паренек, само собой, он знает, где это. Разве не туда он возвращается, выполнив одно важнейшее поручение для этих вот самых джентльменов? И разве уважаемые господа слепые, что не могут прочитать название дома, хотя оно английским языком написано на стене? С этими словами он указал на кирпичную стену, где под толстым слоем копоти и птичьего помета, пожалуй, в самом деле можно было заподозрить какую-то надпись.

Фенвик заметил, что отвечать можно было бы и полюбезнее.

Парнишка в ответ объяснил, куда ему следует идти.

Фенвик ему врезал.

Парнишка врезал в ответ.

– Помер, – сказал Уэсткотт. – Откинулся, ушел к праотцам, сыграл в ящик. – Он помахал письмом перед носом у Рэдфорда. – Вот что здесь написано простым английским языком.

У Рэдфорда похолодело в груди, но отстраняться от своих чувств, как и от всего неразумного и запутанного, он умел в совершенстве. Много лет назад Рэдфорд научился вести себя так, словно второе «я», которое волнуется, сердится, которому страшно или больно, – другой человек, не имеющий к нему никакого отношения. Вот и теперь Рэдфорд, фигурально выражаясь, отодвинул свое второе «я» в сторону и спокойно оценил тон Уэсткотта, почерк письма, качество бумаги.

«Это не отец! Не он умер… пока не он».

И все же большее, чем обычно, усилие воли потребовалось Рэдфорду, чтобы спокойно ответить:

– Вряд ли простым английским. Письмо-то составляли законники.

Томас Уэсткотт, солиситор[9], был коллегой и другом Рэдфорда. Быть может, единственным другом. На двоих они делили меблированные комнаты в Иннер-Темпл, а также юного клерка по фамилии Тилсли, в чьи служебные обязанности входило доставлять и разбирать почту.

Рэдфорд полагал, что в его служебные обязанности не входит ее читать. Сам он читал только письма от родителей и сводных сестер, а с прочим ежедневным потоком корреспонденции предоставлял разбираться Уэсткотту.

– Ты ведь его еще не прочел, – заметил Уэсткотт.

Но это и не требовалось. Характерный почерк, печать, наконец, слово «помер» – этих подсказок было достаточно. Письмо пришло от поверенного герцога Малверна и сообщало о кончине кого-то из членов семейства, скорее всего, самого герцога, судя по качеству бумаги, объему послания и преклонному возрасту его светлости.

– Я барристер, – объяснил Рэдфорд. – И законническую абракадабру различаю с двадцати шагов. С дуэльного расстояния. Жаль, от нее не избавишься так же, как джентльмены на дуэлях избавляются от своих обидчиков. Впрочем, барристеры, делающие состояния на грязных уголовных делах, не вполне джентльмены, верно?

Когда настало время выбирать жизненный путь, Рэдфорд с радостью пошел по стопам отца. В своем деле он был очень хорош – и не сомневался, что сделает блестящую карьеру, заодно борясь со злом и защищая невинных.

К несчастью, было в его жизни зло, которое нельзя ни побороть, ни исправить. Другие Рэдфорды.

Еще прадед Оливера настраивал друг против друга своих сыновей, невесток и внуков. Эгоистичный, мстительный, мелочно-злобный старик и детей своих вырастил такими же. Дед Оливера, будучи человеком наблюдательным, заметил, что его родные ведут себя разрушительно, а будучи человеком разумным, решил не иметь со своей семьей ничего общего.

Той же позиции придерживался и отец Оливера. Как-то, еще много лет назад, он сказал сыну:

– Единственный способ не позволить им отравить твой ум – держаться от них подальше. Живи другой жизнью, сынок. Своей жизнью.

Именно так Ворон Рэдфорд и поступал все эти годы. Держался подальше от фамильного гнезда гадюк. И уж точно не собирался сейчас туда возвращаться!

Три месяца назад на «ферме нищих» Грамли, куда отсылали из работных домов лишних детей, умерли разом пятеро малышей. Причиной была названа лихорадка. На самом деле детей убили условия жизни на ферме: голод, грязь, недостаток ухода. Следствие пришло к выводу, что Грамли виновен в непреднамеренном убийстве. Был назначен уголовный суд, на котором Рэдфорд выступал обвинителем, – пока что самое сложное и самое многообещающее дело в его карьере.

Рэдфорд взял у друга письмо и просмотрел в поисках каких-нибудь загвоздок. Второе «я» не отставало, но Оливер не обращал на него внимания; на лице его отражалась только скука.

– Один Бернард остался, – сказал он наконец. – Как им всем это удалось?

У предыдущего герцога Малверна, отца Бернарда, имелось трое братьев, а также трое сыновей от второго брака. Однако за прошедшие годы все эти родственники тем или иным путем – кто от болезней, кто от несчастных случаев – отправились на тот свет.

– Даже потомства не оставили! – добавил он. – Ни единого наследника мужского пола! Да с этим любой баран справится!

– У королевской семьи та же беда, – заметил Уэсткотт. – Король Георг Третий породил девятерых сыновей. И кто теперь у нас наследница престола? Девочка-подросток.

– Очень жаль, что герцогский титул нельзя передать женщине, – вздохнул Рэдфорд. – Впрочем, девочек-наследниц у них тоже нет.

Он бросил письмо на стол Уэсткотту.

– Рэдфорд, если скончался нынешний герцог…

– Бернарду нет еще и тридцати. А его жене двадцать пять. У них обязательно получатся мальчики.

М-да, хорошо бы Бернарду прожить хотя бы лет до пятидесяти! Рэдфорду не требовались письменные напоминания, что следующий в линии наследования – его отец. И что Джорджу Рэдфорду восемьдесят лет, и он серьезно нездоров.

Лихорадка, перенесенная прошлой зимой, подорвала его силы. По всему выходило, что следующую зиму отец может не пережить. И даже если переживет – ясно, что конец его недалек. Так пусть умрет спокойно, на руках у любимой жены, в Итака-хаусе – мирной вилле в Ричмонде, названной по имени родного острова, куда так стремился мифический Улисс. Последнее, что нужно сейчас отцу – хлопоты по принятию титула и наследства, состоящего из огромных и запущенных земельных владений, которыми много лет никто как следует не управлял.

– Если верить письму, здоровье ее светлости оставляет желать лучшего, – заметил Уэсткотт.

– Не удивлен, – откликнулся Рэдфорд. – Велики шансы, что она умрет в родах, как часто случается с женщинами после многочисленных беременностей. Но можешь не сомневаться: едва она скончается, Бернард женится снова, сколько бы лет ему ни было. Его отец вступил во второй брак, когда ему было за пятьдесят.

Уэсткотт взял письмо и еще раз внимательно его просмотрел.

– Что-то здесь не так, – сказал он. – Пальцем ткнуть не могу, но здесь точно есть какая-то закавыка, которую мы проглядели. Только я не умею читать между строк, а ты не хочешь.

– Я скажу тебе, что здесь не так, – ответил Рэдфорд. – Это юридический документ только по видимости. Разве ты не различаешь среди всех этих законнических хитросплетений голос Бернарда, требующего, чтобы я приехал и занялся его делами? И как думаешь, если я поддамся, хоть что-нибудь от этого выиграю?

– Возможно, стоит хотя бы выяснить, чего он хочет.

– Сейчас? А о деле Грамли ты забыл?

– Могу поехать вместо тебя, – предложил Уэсткотт. – Как твой представитель.

– Ни ты, ни кто-либо еще заменить меня в этом деле не сможет. Ты не знаешь Бернарда.

Отец умеет справляться с этим безмозглым скотом, но отца утруждать не стоит. Напряжение и труд – последнее, что ему сейчас нужно. Нет, лучше Рэдфорд напишет напрямую матери и ее предупредит.

– Он тебя и слушать не станет, только время потратишь зря, – продолжал он. – Нет, мы с тобой нужнее здесь. Сейчас главная моя задача – засадить этого негодяя Грамли… – Тут он сердито взглянул на дверь. – Какого дьявола? Кто там? И куда запропастился Тилсли?

– Если ты про своего клерка, он лупит какого-то парня на церковном дворе.

Приглушенный голос, доносившийся из-за закрытой двери, был определенно женским. И принадлежал знатной особе.

Уэсткотт хоть и не был так наблюдателен, как его друг Рэдфорд (Рэдфорду вообще не было равных), но без труда узнал в ее выговоре безупречное аристократическое произношение. Так разговаривали лишь немногие их клиенты, принадлежащие к сливкам общества. Уэсткотт поспешил к двери и распахнул ее.

Вошла высокая блондинка.