Магнус на мгновение умолк, не сводя с неё тяжёлого взгляда.
— Я страдал, когда погибла Брида. Страдал так сильно, что ты и представить не можешь, потому что она была частью меня. — Его губы растянулись в жёсткой улыбке. — Но знаешь, в чём я ошибался? В тебе. Я доверял женщине, которая годами лгала мне. Женщине, что разрушила мою жизнь. Я отдал тебе всё… А взамен получил отравленный нож в спину.
Магнус подался вперёд, и голос его стал тише, но от этого лишь страшнее.
— Ты лгунья, Гизала.
Грубыми пальцами он коснулся её лица и медленно заправил выбившуюся прядь волос за ухо. На губах расползлась широкая улыбка. Он приблизился почти вплотную и тихо прошипел:
— Лгунья. — Магнус медленно качнул головой, разглядывая её лицо. — Лгунья, каких ещё поискать. Красивая, нежная… и всё равно лгунья.
— Хватит, — рявкнула она, с трудом удерживая ярость. — Ты зашёл слишком далеко. Прежде чем сказать хоть слово, подумай, какую цену готов за него заплатить. — Она подалась вперёд, и в её взгляде вспыхнуло предупреждение. — Не смей обвинять меня без доказательств. Не смей, слышишь, иначе боги разгневаются.
Магнус медленно выдохнул, его лицо оставалось спокойным, пугающе спокойным.
— А ты уверена, что гнев богов обойдёт тебя стороной? — тихо спросил он. — Уверена, что выйдешь из этого сухой?
— Замолчи, Магнус!
Он усмехнулся коротко, без радости.
— Ты боишься не слов, — сказал он мягко. — Ты боишься, что я назову это вслух.
Пауза повисла между ними, тяжёлая, как приговор.
— Брида была не моей дочерью.
Эти слова, хранимые годами, прозвучали внезапно и оглушающе, как гром среди ясного неба.
Гизала почувствовала пустоту. Не боль, а именно пустоту, словно жизнь разом вытекла из неё, оставив лишь оболочку. Лицо исказилось, и в этот миг Магнус понял, что попал точно в цель. Он коснулся того, что она годами прятала глубже всего, туда, куда не должен был добраться никто.
Магнус стиснул зубы. Ярость клокотала в груди, требуя выхода, но он удерживал её усилием воли. Слишком долго он учился быть холодным, чтобы позволить себе сорваться сейчас. Но гнев всё же проступил едва заметно. В глазах вспыхнула боль, и по щеке скатилась слеза, горькая, злая, лишённая жалости. Это было не раскаяние, а осознание того, что он больше не может доверять даже той, кого когда-то любил.
— Ложь, — усмехнулась Гизала, качнув головой. — Как и всегда.
— Я знал, что этот день настанет, — ответил он хрипло.
Она помолчала, затем холодно произнесла:
— Хорошо, мы поговорим, но только потому, что ты этого хочешь.
Магнус глубоко вдохнул. Прохладный вечерний воздух наполнил лёгкие, остужая пылающую грудь. Сердце забилось быстрее, и вместе с этим пришло странное чувство: не облегчение, нет… почти эйфория. Как будто что-то наконец сдвинулось с мёртвой точки.
— Ты помнишь нашу первую встречу?
В его голосе звучала тёплая и болезненная тоска, смешанная с сожалением. Он не оправдывался, он шёл глубже, туда, где ещё могла откликнуться её душа.
— Это был жаркий летний день, — продолжил он. — Мы с Сигурдом возвращались с озера. Перед дорогой домой он предложил заглянуть на ярмарку.
Магнус усмехнулся без радости.
— Два высоких беловолосых юноши, полные надежд и глупых мечтаний, шли по улицам Хедебю и ловили на себе взгляды. Их было много, восхищённых, пустых, но ни в одном из них не было того, что мы искали.
Он сделал паузу.
— Сигурд хотел увидеть драккары Гуннара. Все говорили об их силе и красоте, но мы уже тогда знали, что ни один корабль не увезёт человека от боли, которую он носит в себе.
Магнус запнулся на полуслове, будто наткнулся на невидимую черту. Он отчаянно тряхнул головой, пытаясь избавиться от навязчивых воспоминаний, но они только крепче вцепились в сознание. Взгляд медленно скользнул в сторону, туда, где давным-давно исчезли и люди, и надежды.
— Мы шли к берегу, — голос был тихим, почти надломленным. — Толпа шумела, торговцы кричали…
Он замолчал на миг, взвешивая каждое следующее слово.
— Я увидел тебя у лавки с украшениями, и всё вокруг исчезло. Не потому, что ты была красивой… — Он посмотрел в её глаза. — Красота — слишком бедное слово для тебя. Ты выглядела так, будто мир на секунду сбился с ритма, как будто тебя здесь быть не должно.
Гизала осторожно улыбнулась, почти бережно, словно касалась воспоминания пальцами.
— Я помню тот день, — мягко сказала она. — Ты посмотрел на меня так, что я сразу поняла: прежней жизни больше не будет. В тебе было что-то дикое, живое и настоящее. А когда ты улыбнулся, я поверила, что судьба всё расставит на свои места.
Слова прозвучали легко. Слишком легко. В этой лёгкости пряталась усталость, та, что рождается не от боли, а от многократного повторения одной и той же лжи.
— Хватит, — устало перебил Магнус. — Не надо.
Он отвернулся от неё.
— Мы оба знаем, что это неправда.
Гизала напряглась.
— Я не понимаю, о чём ты, — ответила она ровно. — Я любила тебя.
Эти слова ударили сильнее пощёчины. Любила.
Магнус усмехнулся коротко и болезненно. В груди что-то сжалось, словно старая рана вновь раскрылась.
— Вот именно, — хрипло сказал он. — Любила.
Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него прошлое.
— В тот день я впервые поверил, что боги дали мне знак, что эта встреча не случайна. — Магнус тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Я смотрел на тебя и думал, что вот она, женщина, ради которой стоит жить. Та, что станет матерью моих детей, ради которой я сверну горы. Ей я принесу сокровища, выкованные в кузницах Свартальвхейма, где пламя горит веками. Пусть золото будет её наградой, а моё сердце — её щитом.
Он замолчал, челюсть напряглась. Пальцы медленно сжались в кулаки, так сильно, что побелели костяшки.
— Я верил тебе.
Магнус покачал головой, медленно, почти бессильно. Он пришёл говорить о дочери, но разговор давно перестал быть только о ней. Теперь речь шла обо всём, об их жизни. О том, как она треснула и развалилась на куски из-за одного решения. Из-за одного предательства.
— Знаешь, что было самым страшным? — тихо спросил Магнус. — Не болезнь и не сама смерть, а то, как легко я научился жить после.
Его дыхание сбилось.
— Ты говоришь, что я забыл, — продолжил он, и голос его стал ниже, жёстче. — Но это ты вычеркнула. Ты спрятала боль так глубоко, что она начала гнить, и всё, что не умещалось рядом с этой гнилью… ты возненавидела.
Магнус поднял взгляд к вечернему небу, осознав, что назад пути нет.
— Далия стала тебе напоминанием не о ребёнке, а о лжи.
Гизала резко подняла голову.
— Ты не имеешь права.
— Имею, — перебил он спокойно, но холодно. — Потому что я был рядом. Я видел, как ты отворачивалась, как смотрела на неё не как на дочь, а как на приговор.
Ветер пронёсся между ними, взметнув её волосы. Розовый цветок за ухом дрогнул и едва не выпал.
— Брида была дочерью Сигурда. Моего брата.
Он произнёс это спокойно, почти буднично. И именно это спокойствие оказалось самым страшным.
Гизала не сразу поняла смысл. Сначала только звук, потом значение, и лишь затем пришло осознание, острое, как лезвие. Она медленно вдохнула, но воздух не наполнил лёгкие, грудь сжалась, будто её стянули ремнями. Лицо побледнело, а зелёные глаза на мгновение потускнели, в них промелькнуло не удивление и не гнев, а страх. Чистый, обнажённый.
Царапая колени когтями, она искала оправдания, пыталась всё объяснить, всё рассказать, доказать свою верность. Но понимала, что в этом нет смысла и никогда не было. Она видела в глазах Магнуса то, чего нельзя скрыть: он знал всё. Абсолютно всё.
Каждое оправдание казалось слабым, бледным, лишённым силы. Она оставалась на грани между отчаянием и гордостью, между страхом и тщетной надеждой. И всё же в глубине души шевелилась вера, что-то, что заставляло её верить: может быть, он услышит. Но глаза Магнуса оставались холодны, как лёд, отражая лишь факт того, что прошлое невозможно изменить.
— Ты… — начала она и осеклась.
Магнус смотрел на неё внимательно. Не с ненавистью, не с яростью, а с обычным знанием человека, который слишком долго молчал.
— Я знал, — продолжил он тихо. — Знал с самого начала.
Он нервно усмехнулся, покачивая головой.
— Но я молчал ради тебя, ради дома и ради нашего ребёнка. Я был готов простить тебе всё, даже измену, но не то, что ты делаешь с нашей дочерью.
Его голос дрогнул лишь на мгновение.
— Но ты лишила даже этого.
Гизала сглотнула. Губы дрожали, но она всё ещё держалась, гордость не позволяла ей рухнуть.
— Ты ничего не понимаешь, — прошептала она. — Ты не знаешь, через что я прошла.
— Знаю, — отрезал Магнус. — Я просто больше не готов платить за это жизнью ребёнка.
Прошли годы, но рана всё ещё жила в нём, свежая и болезненная. Магнус знал, что возвращаться к этому нельзя, но память не позволяла забыть. Он вспомнил тот день, когда узнал правду о Сигурде, о предательстве, о том, что родной брат перешёл черту. И теперь, когда годы пронеслись, боль не стала легче, она просто спряталась глубже, готовая вспыхнуть при малейшем прикосновении.
— Я любила тебя… — взахлёб говорила Гизала, хватаясь за голову. — Правда любила, но… Сигурд…
— Его ты любила сильнее, — холодно произнёс Магнус. Он медленно встал, отряхивая колени, и поднял взгляд на жену сверху вниз, глаза сжались в узкую щель. — Но он никогда не дал бы тебе такой жизни, как я. Он был пьяницей и завистливым бабником… Ты не могла уйти к нему, поэтому причиняла мне боль.
Магнус сделал шаг вперёд, и холод прошёл по её спине. Она смотрела на него, а лицо мужа оставалось каменным и безэмоциональным, как маска. Ни один мускул не дрогнул, ни одна тень не пробежала по чертам. Гизала чувствовала вину, но её голос едва дрожал, тихий, как будто боялся потревожить что-то в его душе. Слёзы стекали по розовым щекам, медленно, как дождь по стеклу. Она пыталась очистить совесть, но знала, что этот дождь никогда не смоет тяжесть её вины.
— Мой брат умер на моих руках, — хрипло сказал Магнус. — А сегодня умерла и ты.
Гизала в ужасе распахнула глаза, она резко поднялась и, как будто потеряв опору, рухнула на колени, робко коснувшись ладони мужа. Тело дрожало, плечи сжимались, дыхание становилось прерывистым. Каждое движение отдавалось болью, словно её собственное сердце пыталось вырваться наружу.
— Не стоит оправдываться, — грубо сказал Магнус и отступил на шаг.
Солнце давно скрылось за горизонтом, унеся с собой остатки тепла. Прохладный ветер коснулся его лица, стирая слезу, которую он не заметил и сам. Магнус чувствовал себя преданным и одновременно свободным. Он знал правду много лет и всё это время оставался любящим мужем, но сегодняшний разговор был не о прошлом. Его привела сюда злоба Гизалы. Её ненависть к Далии.
Её яд, отравляющий их семью.
— Эти слова я повторю лишь раз, — сказал он, бросив суровый взгляд через плечо. — Мне жаль, что Брида умерла, жаль, что она не смогла вырасти и ощутить любовь своей матери и отца. И мне жаль, что наша семья разрушена.
Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, плечи были напряжены, руки сжались в кулаки, вены выступили от сдерживаемого гнева.
— Если я ещё раз увижу, как ты издеваешься над моей дочерью, я не стану смотреть на то, что ты её мать, — голос звучал грубо. — Ты должна любить её и заботиться о ней. Иначе…
Наклонившись к жене, он резко обхватил пальцами её острый подбородок, сжал с силой, не давая отвести взгляд, и с оскалом прошептал, держа её взгляд под железной хваткой:
— Иначе я убью тебя.
Он развернулся и ушёл, оставив Гизалу на холодной земле. Её взгляд был прикован к нему, но в глазах Магнуса уже не было ни тепла, ни жалости. Он сжимал кулаки до побеления костяшек, сдерживая бурю внутри, но даже в ярости сердце его стучало в унисон с горькой правдой:
— Я всё ещё люблю тебя…
ГЛАВА 3. Шёпот Нидхёгга
Восход всегда кажется обещанием.
Он обманывает мягким светом, теплом первых лучей, тишиной, в которой ещё не случилось ничего плохого. Но каждый рассвет скрывает в себе вопрос: что принесёт этот день? Радость или утрату. Нежность или холод. Свет или то, что прячется за ним.
Далия давно перестала быть беззаботным ребёнком. Её взгляд стал таким спокойным и холодным, каким бывает у тех, кто слишком рано понял цену жизни. От прежней наивности в её глазах осталась лишь тень. Всё, что было важно, она хранила внутри не как воспоминания, а как оружие, запертое в холодном замке собственного сердца.
С годами в ней всё отчётливее проступали черты отца. Её красота была строгой и обманчиво мягкой. Худое лицо с чёткой линией челюсти и острыми скулами смягчалось редкими, почти детскими жестами. Маленький изящный нос она морщила, когда сердилась, и в эти мгновения в ней проступало тепло, короткое, но настоящее. Пухлые губы редко, но искренне улыбались, словно напоминая, что даже холод умеет помнить весну.
В Далии сочетались хрупкость и скрытая сила. Она не притягивала взгляд, она удерживала его. В её присутствии хотелось говорить тише, будто рядом с чем-то древним, не предназначенным для чужих ушей. В этой тишине и скрывалась её опасность.
Больше всего Далия любила время, проведённое с отцом. На бескрайних полях она бежала вперёд, не оглядываясь, словно ветер не мог её догнать. Белоснежные косы, перевитые серыми лентами, разлетались за спиной, и солнце играло в прядях, превращая их в серебро. Она танцевала, смеялась, позволяла миру быть простым хотя бы ненадолго.
В эти минуты она казалась невесомой. Её шаги были лёгкими, движения плавными, будто земля принимала её неохотно. Смех разносился далеко, и отец ловил его, как доказательство того, что счастье всё ещё возможно. Она улыбалась ему тепло, доверчиво, так, как улыбаются лишь тем, кого по-настоящему любят.
Но в Далии было то, о чём предпочитали молчать.
Её глаза.
Правый — глубокий, синий, как северное море перед штормом, манящий и живой. В нём таились обещания, которых лучше было не принимать. Левый — холодный, выцветший, словно пепел в потухшем костре. В нём не отражался свет. В нём жила тишина, похожая на смерть.
Скальды слагали песни: «Два глаза — два пути. Один ведёт к славе, другой — к забвению».
Когда Далия смотрела на человека, казалось, её взгляд проникает глубже кожи, туда, где прячутся страхи. В этом взгляде было что-то древнее, лишённое жалости. Он заставлял сердце биться быстрее, а холод подниматься вдоль позвоночника. Те, кто задерживал на ней взгляд слишком долго, говорили потом, что видели в её глазах вечность и терялись в ней.
Она была не только красивой.
Ум Далии был острым, а воля жёсткой. В её хитрости чувствовалась осторожность хищника, который предпочитает один точный удар сотне лишних движений. И всё же у неё не было друзей.
В Хедебю её боялись. Шептали, что в её глазах живёт смерть, что она предвестник бед. Люди видели в ней знак, но не ребёнка. Далия же хотела лишь простого: играть, смеяться, быть принятой. Но дети сторонились её, а ветер, казалось, повторял её имя тихо, настойчиво, как предостережение.
Она была чужой.
Нередко Далия искала утешения в объятиях отца. Она забиралась к нему на колени, прижималась к груди, будто пытаясь спрятаться от мира. Девочка хотела дружбы, простого детского тепла, но не понимала, почему другие дети отворачиваются от неё. Каждый её тихий всхлип отзывался болью в сердце Магнуса.
— Не плачь, мой маленький воин, — шептал он, мягко улыбаясь, осторожно стирая слёзы с её щёк. Его пальцы касались её лица так бережно, словно он боялся разрушить нечто хрупкое и единственное, что у него осталось.
Время шло, Далия росла, а их маленькая семья училась дышать заново. Сомнения годами терзали его разум. Магнус снова и снова возвращался мыслями к поступку Гизалы, к её предательству, но со временем он научился скрывать чувства не потому, что они исчезли, а потому, что боль стала привычной. Сердце его покрылось льдом, и под этой коркой он прятал всё, что ещё могло ранить.
Иногда они собирались у костра, укутанные в шкуры, и смотрели на звёздное небо. Тёплый свет огня смягчал черты лиц, делая их ближе друг к другу. В такие мгновения улыбки были настоящими, а время будто замирало. Далия, устроившись в объятиях отца, чувствовала его тепло и с детским восторгом ловила улыбку матери как самое ценное доказательство того, что всё ещё можно быть семьёй.
Но было нечто, что не исчезло.
Недоверие. Оно жило между словами, в паузах и во взглядах. За улыбками скрывалось напряжение, и Гизала чувствовала это слишком ясно. Как бы она ни старалась, Магнус всегда будет помнить её измену.
— Я чувствую… он меня не простил, — сказала она, нервно растирая ладони. — Он смотрит на меня иначе.
— Всё проще, чем тебе кажется, — мягко ответила Дагейд. — Магнус живёт ради Далии. Если ты хочешь вернуть его уважение, начни с неё. Это единственный путь.
Гизала глубоко вздохнула, слёзы подступили к глазам, но она их сдержала, ведь знала, что Дагейд права. Страх перед будущим никуда не делся, но теперь у него появилось направление. Если собственных сил недостаточно, нужно добраться до того, кто стал центром мира Магнуса.
До той, кто держит ключ к его сердцу.
Магнус с гордостью носил имя, которое гремело далеко за пределами Хедебю. Он был не просто воином, он был хладнокровным героем, чьи подвиги внушали страх и уважение. Его топор прокладывал путь к вершинам, оставляя за собой легенды. Он убивал и спасал, грабил и защищал, но всегда с твёрдой уверенностью, которая сковывала дыхание врагов и восхищала друзей.
При дворе конунга Магнус занимал высокое положение: военачальник элитного отряда, стратег, которому доверяли безоговорочно. За внешней невозмутимостью скрывалась тьма: в минуты опасности он мог совершить поступки, которые заставляли кровь стынуть в жилах. На поле боя ему не было равных ни в тактике, ни в поединке.
После смерти Бриды и отсутствия наследника он впервые почувствовал горечь поражения. Его мечты о преемнике, которому можно было передать знания и опыт, рассыпались, как пепел. И лишь появление Далии стало знаком свыше: умная, сообразительная, хитрая — она была именно той, кому можно доверить наследие.
Вечером, когда сумрак сгущался, он рассказывал дочери о былых сражениях. В её глазах, широко раскрытых от любопытства, горел огонь, и он не мог сдержать улыбку.
— В этой долине, куда привели нас боги, мы скрестили мечи, — голос мужчины звучал тихо и уверенно. — Только мы выбирали место битвы, они сражались на наших условиях. В той долине, у самого края, была глубокая яма, уходившая в стороны, словно бездонная пропасть. Мы срубили ветви и замаскировали её. Король был не слеп и не глуп, но всё же мы обманули его глаза…
Далия усваивала его слова мгновенно. Когда отец вырезал ей деревянные мечи, она овладела ими так, будто они стали продолжением её рук. Девочка стояла твёрдо, уверенно держась на ногах, и плавно вращала меч вокруг себя. Её движения были грациозными и точными, а удары сильными и меткими.
Тренируя дочь каждый день, Магнус заметил, что Далия бьёт целенаправленно прямо в слабые места противника. Она не боится запачкать руки, не щадит себя и не стесняется использовать подлые приёмы. В такие моменты в её глазах загорается азарт, а улыбка всегда обещала решающую победу.
Она видела врага насквозь: его слабости, бреши в обороне, каждую возможность для удара. Снисходительность и честность были ей чужды. В столь юном возрасте Далия не слушала совесть и не следовала морали, для неё существовал лишь результат, и любой путь к нему был допустим.
Сегодня в Хедебю витал запах праздника, с улиц доносился смех, гул толпы и звон колокольчиков. Жители соседних поселений стекались сюда, чтобы увидеть веселье и заработать. Далия шагала осторожно, внимательно осматривая всё вокруг. Яркое солнце пробивалось сквозь ветви деревьев, заливало её лицо тёплыми лучами. Ветер играл её белоснежными косами, словно направляя их в полёте. Она тянулась к каждому звуку, к каждому движению, впитывая радость улицы и её мерцающую тайну.
На её губах играла чистая, лёгкая улыбка. В этом мгновении весь мир казался добрым и светлым. На миг она забыла о боли взрослых, о скрытых конфликтах и недоверии. Её счастье было настоящим, без условностей.
Внезапно Далия издала звонкий крик. Магнус мгновенно подхватил её на плечи, и детский смех, чистый и звонкий, разнёсся по площади. Маленькие ручки обвили его голову, а он крепко держал её за ноги, уверенно шагая сквозь толпу. Каждый шаг сопровождался восторженными выкриками Далии, и хотя он сжимал зубы, уголки губ невольно тянулись в улыбку.
— Магнус! — закричала Далия, размахивая рукой в сторону навеса. — Пошли, пошли, пошли! Ну, папа, пошли!
Далия ёрзала на шее у отца, её маленькие пальчики впились в его голову, а ножки слегка болтались при каждом шаге. Она раскачивалась из стороны в сторону, подхватывая ритм движения, и смех её разносился по площади звонкий и заразительный.
— Папа, не будь таким занудой, пошли посмотрим!
— Это кто ещё зануда? — расхохотался Магнус, щекоча её правый бок. — Ладно, если обещаешь не убегать, посмотрим.
— Обещаю!
В пару шагов Магнус настиг палатку. Он аккуратно опустил Далию на землю, и она тут же привстала на носочки, опираясь руками о край лавки, чтобы лучше разглядеть всё вокруг. Маленькие пальчики осторожно касались каждой вещицы, будто боясь, что чудо исчезнет при малейшем прикосновении.
Магнус же поздоровался с торговцем, пожав ему руку. Разговор завязался естественный и лёгкий, словно праздники могут на мгновение приостановить даже самые строгие правила жизни. Они стояли у тенистой палатки, неподалёку от главного чертога конунга. В Хедебю нередко прибывали торговцы с моря, привозя с собой разнообразные товары: оружие, ткани, рабов, изысканные лакомства, особенно притягивавшие внимание детей. Но больше всего Магнуса манили украшения, именно туда и потянула его дочь.
Пока он рассматривал творения и вёл непринуждённую беседу с торговцем, Далия металась вокруг, как озорной жук. Она то прыгала к прилавку, то скрывалась за ногами отца, а Магнус пытался успокоить её взглядом и лёгким прикосновением руки.
— Твоя дочь? — усмехнулся торговец.
— Да, — ответил Магнус с улыбкой. Далия, смутившись под внимательными взглядами, спряталась за его ногу, выглядывая исподлобья на бородатого мужчину.
— У меня тоже есть дочь, и не одна, только они чуть старше вашей. Вот продам всё и домой, к семье.
Магнус внимательно разглядывал каждое изделие, поражаясь мастерству, с которым было создано это сокровище. Его взгляд останавливался на зеркалах с серебряными завитками, изображавшими цветы и листья, и на изысканных украшениях, где каждая деталь казалась живой.
Особенно его внимание привлекли серьги. Они были из твёрдого серебра с изящными завитками, вытянутой прямоугольной формы. В центре красовался крупный алый камень, привлекающий взгляд своей насыщенной красотой. Ниже на маленьком серебряном кольце свисали меньшие алые камни, сверкающие на свету.
— Откуда привёз? — спросил Магнус, откладывая зеркало в сторону.
— О-о-о… — протянул торговец. — Из Франкии.
— Франкия… Да, мастера у них искусные, — задумался мужчина. — Я возьму эти серьги и этот кулон из обсидиана.
Улыбка была тёплой и светящейся изнутри, потому что была отражением его внутреннего мира. Магнус уже представлял, как завтра утром, когда солнце пробьётся сквозь занавески, он подарит эти серьги жене, а кулон, символ своей любви и заботы, вручит дочери.
Бережно держа украшения в руках, он проводил пальцами по их виткам, ощущая рельеф каждой детали и тепло, которое они будут хранить. Тепло их семьи, их любви и мгновений, которые он хотел бы разделить с ними.
Протянув монеты, он оглянулся, и сердце тут же сжалось. Далии нигде не было видно.