Брак по договору. Два звонка в неделю

Глава 5. СОВМЕСТНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Квартира, которую Алька сняла в Брянске, находилась на втором этаже старого дома на улице Горького. Дом был дореволюционный, с толстыми стенами и высокими потолками. Квартира — однокомнатная, с мебелью из прошлого века. Бабушкин сервант с резными дверцами. Диван с валиками. Ковёр на стене. Настоящий. Шерстяной. С оленями. Алька увидела и поржала. Оригинальный здесь райончик.

Хозяйка квартиры — женщина лет семидесяти, Валентина Петровна — сдала ей жильё за приличную сумму в месяц. Плюс коммуналка. Дорого для Брянска. Но Алька не торговалась. Ей было всё равно. Деньги были. В гостинице ей не понравилось. Хозяйка удивилась. Но взяла.

— Только не курите тут, — просила вкрадчиво Валентина Петровна. — И не пейте. И не приводите никого.

— Не буду, — честно соврала Алька.

Она курила. Каждый день. На балконе. В форточку. В комнате. Когда хозяйка ушла, Алька закурила прямо на диване. Пепел летел на ковёр с оленями. Она не замечала. Или делала вид.

Работа началась на следующий день после планёрки. Илюхин прислал ей на почту длинный список тем. С нудными комментариями. «Это можно. Тут нельзя. Здесь опасно. О, скучно». Алька прочитала. Разозлилась. Написала ответ. Короткий. «Ты не редактор мне. Я сама знаю, что можно». Отправила. Через минуту — звонок. Она взяла.

— Ты чего трубку не берёшь? — сердился он.

— Я беру. А, ты звонил на рабочий. Я думала — на «Нокию» будешь.

— Я на «Нокию» и звоню. Ты просто не слышишь. Телефон поди в сумке. Растяпа.

— А. Ну да. Сумка. Подумаешь, сам нудятина. Бревно.

Пауза. Она слышала, как он пыхтит. Поди еще весь красный. Ничего нового.

— Аль. Не дуйся. Я не хотел тебя обидеть. Список — это просто список. Ты можешь его не использовать.

— Я и не буду. Даже и не собиралась.

— Хорошо.

— Но ты его зря прислал.

— Да знаю я.

— Тогда зачем?

— Затем, что мы работаем вместе. Я должен был. Выполнять распоряжение шефа.

— Должен. — Она усмехнулась. — Ты всегда был должен. Всю жизнь. Должен. Должен. Не устал еще?

— Не начинай.

— Я не начинаю. Просто, обрисовываю обстановку.

— Хорошо. Давай работать. Что ты хочешь взять?

Она хотела взять всё. Криминал. Наркотики. Оружие. Проституцию. Коррупцию. Убийства. Она хотела показать Брянск — настоящий. Без прикрас и глянца. Разнести «Акварель» с её берёзами и натюрмортами. Мечтала взять тему, от которой у редактора случится инфаркт. А у Илюхина — тем более.

— Я хочу написать про наркопритон на окраине. Тот, что накрыли в мае. Помнишь?

— Помню. Там был труп.

— Два трупа. И один выживший. Мальчик. Шестнадцать лет. Он сейчас в колонии. Я хочу с ним поговорить.

— Аль. Это опасно. И на хрена? Какое это имеет отношение к подмене ценностей на копии в музее?!

— Да хз. В таких милых городках как ваш, все всегда взаимосвязано. Здесь все спят под одним одеялом. И все друг про друга знают все. Надо только поговорить. И все. Я знаю, что риск есть. Но...Кто не рискует, тот не пьет. Я пью, Бревно. Много и с удовольствием.

— И я не могу тебя туда отпустить.

— А ты и не можешь меня никуда не отпустить. Ты мне не начальник.

— Я редактор проекта.

— Елки-палки! Да не может этого быть! Батюшка! Ты — редактор отдела культуры. А я — криминальная журналистка. Мы на равных. Так что не указывай. И не пыхти.

Пауза. Долгая. Она услышала, как он вздохнул. Тяжело. Как будто нёс что-то. Что не мог сбросить.

— Ладно, — проворчал он. — Пиши заявку. Но я пойду с тобой.

— Не надо. От, ты придумал!

— Надо.

— Илюх.

— Я сказал — надо. Или ты не идёшь.

Она замолчала. Мрачно смотрела на телефон. Злилась. Но что-то внутри — радовалось, исподтишка. Она давно не чувствовала заботы. От него. Настоящей, не для галочки. Прямо ми-ми-ми. Шёл с ней. В опасное место. Такой герой. Мог бы сказать: «Это твоя тема. Разбирайся сама». И был бы прав, тысячу раз. А он, как всегда. Как когда нёс её через лягушек или защищал от пацанов. Когда еще любил.

— Ладно, — снизошла она. — Пойдём вместе. Но если ты меня начнёшь тормозить — я тебя брошу. Так и знай. И потом не плач. Разговор с тобой будет короткий.

— Договорились. — Почти благодарно выдохнул он.

Они и сегодня вечером потащились куда-то на окраину. Заброшенный барак. Наркопритон, который уже давно накрыли. Илюхин помнил кадры кинохроники. Полиция. Оцепление. Ленты. Вспышки. Сейчас тут было пусто. Серо. Грязно. Алька ходила. Смотрела. Нюхала. Записывала. Илюхин стоял рядом. Молчал. Охранял это долбанутое сокровище. Не мешал.

Она нашла то, что искала. Какие-то ложки, обгоревшие свечи. Фотографии старые. Чьи-то. Алька собрала, сложила в пакет. Илюхин смотрел.

— Зачем тебе это?

— Для материала.

— Это же мусор.

— Да вот и не хрена, не мусор. Это жизнь. Чья-то. Которая закончилась. Или ещё нет.

Он не понял. Или сделал вид. Она и не объясняла. Просто пошла дальше. К машине. Он — за ней. Молча. Все как всегда.

Материал она писала ночью. В квартире с ковром и сервантом. Ноутбук. Кофе. Сигарета. Она писала быстро. Жёстко. Без сантиментов и жалости. Как умела. Без берёз.

Утром она отправила текст Илюхину. Он прочитал. Позвонил.

— Это… сильно.

— Агась.

— Нет. Ты не понимаешь. Это очень сильно. Я такое не читал. Давно.

— Спасибо, милый.

— Но редактор не пропустит.

— Почему?

— Слишком жёстко. И похоже на правду. Он испугается. А где ты всего этого понабрала? У тебя вчера всего этого еще не было. Совсем.

— Знать надо рыбные места. А ты? Пропустишь?

— А я-то что?! Допустим, не боюсь. Я просто знаю, не дадут опубликовать и точка.

— Тогда помоги мне. Сделай так, чтобы пропустили.

Пауза. Она прямо слышала, как он думает. Шестеренки неторопливо ворочаются. Как трактор, ей-богу. Медленно, но обычно — верно.

— Ладно. Я поговорю с ним. Но ты должна смягчить финал.

— Я не буду ни хрена смягчать. Не люблю вялые… финалы.

— Аль.

— Нет. Я сказала, не буду. Ты либо со мной. Либо ариведерчи.

— Я с тобой. Но давай хотя бы без мата.

— Там нет мата.

— Есть. Два раза. Я посчитал.

Она засмеялась. Умел же он её рассмешить. Даже когда она злилась.

— Ладно. Уберу мат. Но финал не трону.

— Хорошо. Я поговорю с редактором.

Он поговорил. Утром. В кабинете. Редактор долго читал. Хмурился. Потом сказал:

— Это не наш формат.

— Ну да. Потому что её формат. Нам для этого ее отправили. И мой теперь. Мы работаем вместе.

— Илюхин. Серега. Ты понимаешь, что это может кончиться плохо?

— Понимаю. Но это правда. А может выстрелить. Еще как. Надо показывать.

— Даже такую?

— Даже такую.

Редактор вздохнул. Посмотрел на него. Внимательно. Как будто видел впервые.

— Ты изменился, — желчно заметил он. — Она здесь только сутки, а тебя прямо всего перевернуло. Не узнать.

— Может.

— Она на тебя влияет. Хреново.

— Угу. Она всегда на меня так влияла. Отрицательно.

— И что? Это хорошо?

— Для работы, да. Для меня нет.

— Не знаю. Но смотри мне. Я еще с тестем твоим не разбирался. И не хочу начинать. Ясно

Илюха кивнул. Редактор подписал. Материал вышел. В пятницу. Утром. В интернете. На сайте «Акварели». И в «Тени». Одновременно. Резонанс. Комментарии. Звонки. Кто-то хвалил. Кто-то ругал. Даже угрожали пару раз. Алька читала и хихикала. Илюхин читал и молчал. Кое-кто вдруг намекнул про музей. Илюхин чуть в обморок не рухнул. Как?! Как она чуяла, эта мелкая пигалица?! В воду что ли смотрела.

Вечером она позвонила ему. По «Нокии».

— Ну что, Бревно. Сработались.

— Сработались.

— Я же говорила. Я умею накрутить хвоста.

— Я и не спорил.

— Спорил. И пыхтел. Всю дорогу.

— Это не спор. Обсуждение стратегий.

— Называй как хочешь. Результат есть.

— Есть.

Она слушала, как он дышит. Щурила жесткие глаза. Что-то в нем изменилось. В этом дыхании. Что-то новое. Или старое. Забытое.

— Илюх.

— Мм?

— Ты молодец. Пошёл со мной, не сдрейфил. Поговорил с редактором. И не сдал назад.

— Я не сдаю назад. Возраст, понимаешь, не позволяет.

— Сдаёшь. Всегда сдавал. Когда было трудно — сдавал.

— Не всегда.

— Всегда. Но сегодня — нет. Прямо сегодня ты был… другим. Лучше, чем обычно.

— Может, я изменился.

— Неа. Люди не меняются.

Он усмехнулся. Ну да. Началось в колхозе утро.

— Тебе виднее, Аль. Тебе виднее.

Она смотрела на телефон. Маленький экран. Хотела что-то сказать важное. Но не сказала. Да и зачем?

— Ладно, — протянула она. — Завтра подкаст. Не забудь.

— Помню.

— В семь вечера. По скайпу. Не опаздывай.

— Я не опаздываю.

— Ты всегда опаздываешь. И тормозишь.

— Уж какой есть.

— Вот именно. Пока.

— Ну, пока.

Она положила телефон и посмотрела в окно. Странно все это. Ночь. Брянск. Огни. Тишина. Она улыбнулась.

Подкаст записывали на следующий день. Вечером. Алька — в студии. Илюхин — в Брянске, в редакции. По скайпу. Она надела наушники. Посмотрела на экран. Он сидел за столом. Очень демократично. В свитере. С чашкой чая. Семейное фото за спиной. Перевёрнутое? Нет. Нормальное. Геля. Дети. Счастливые.

— Вижу, ты в редакции.

— А где мне быть?

— Не знаю. Может, дома.

— Редакция – второй дом родной.

— Жена не против?

— Она современный человек. Понимающий ценность карьеры.

— А. Ну да.

Она закурила внаглую. В студии. Хотя нельзя. Но она курила. Вот зараза.

— Начинаем?

— Давай.

Запись. Подкаст «Что у нас плохого?». Выпуск первый. Совместный. Алька говорила. Илюхин слушал. Потом — отвечал. Медленно. Обстоятельно. Она язвила. Он вздыхал. Она перебивала. Он ждал. Она смеялась. Он улыбался. Слушатели в чате писали: «Огонь!» «Кто этот мужик?» «Как он её терпит!» «Она его любит! Я вам точно говорю!» Алька читала. Не показывала. Илюхин не читал. Он просто говорил. Спокойно. Уверенно. Обстоятельно.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты вылитый трактор? — спросила она в прямом эфире.

— Да. Случалось и такое.

— Тогда повторю. Ты медленный. Но пашешь. Хорошо пашешь.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Разумеется. Я понял.

— Врёшь.

— Не вру. Я знаю, хвалят, когда злятся. Или когда не доверяют. Ну или когда вдруг все хорошо. Это реже.

— С чего ты взял?

— Редакторский опыт. Длительный.

Она замолчала. В эфире. На секунду. Все замерли. Даже слушатели. И он. В чате — одна реплика. Он не должен был видеть. Но увидел. «А чувак-то в свитере. Че, до сих пор её любит что ли? И боится. Видно же».

Потом она продолжила:

— Отличный ход. Тогда продолжаем.

Подкаст получился. Сильный. Живой. Его скачали многие. Прослушали. Написали. Рейтинг рванул. Начались реакции. Кто-то звонил в редакцию. Кто-то — лично. Алька хохотала. Илюхин читал. Молчал. Потом позвонил.

— Аль.

— Что?

— Это было… хорошо.

— Ню. И?

— Нет. Ты не понимаешь. Это было очень хорошо. Я давно так не… работал.

— Ты и не работал. Ты сидел и пил чай. На фоне счастливого семейства.

— Ты чего! Я работал. Говорил.

— Ты вздыхал. И пыхтел. Привык, понимаешь, что твой раздел читают только кошки — им же спать на газете надо.

— Это тоже работа. И большая экоответственность.

Она мелко захихикала. Он рассмеялся. Поржали. На расстоянии, но вместе.

— Илюх.

— Мм?

— Мы — команда. Слышь? Даже когда сремся. И когда я тебя посылаю. А ты меня терпишь. Мы — крутая команда.

— Отлично.

— Ты что, знал?

— Всегда.

— Тогда почему молчал?

— Оно тебе надо было?

Неожиданная пауза. Оба смотрели на телефоны. На «Нокию».

— Ладно, — растягивая слова, заявила она. — Завтра — новый материал. Готов? Только ты мне тут не философствуй, Илюха. Твои «эстетики» — как глядеть на говно через витраж.

— Вполне.

— Тогда спи спокойно, Бревно.

— Спокойной ночи, Петруха. Дикошарая.

Гудки. Она положила телефон. Любила, когда получалось оформить материал как полагается. На этот раз все отлично. Комар носа. Но. Это только начало.

Хоть бы не растерял жар, этот Илюхинский паровоз.

Глава 6. ВЕЧЕР

Июль в Брянске выдался странным. Днём — жара, вечером — гроза. Как по расписанию. В пять — солнце. В семь — тучи. В восемь — ливень. К девяти — снова тихо. Мокрый асфальт. Пар от земли. Запах тополей и тишина. Такая, что слышно, как соседи ругаются, телевизор бормочет. И чей-то кот орёт на дереве.

Алька сидела на балконе. Маленьком и тесном. Второй этаж, вид на улицу. Старые дома. Фонари. Лужи. Она курила свою «Вирджинию». Третью за вечер. Пепел падал в железную банку. Она её приспособила. Банка была из-под «Якобс». Монарх. Красная. Стояла на полу между ног. Воды туда щедро плеснула, чтобы не подпалить чего.

Алька скучала, таращилась на улицу. На людей. Кто-то с собакой. Кто-то с пакетом из «Пятёрочки». С ребёнком или один. Как она. В чужом городе на съёмной квартире. С сервантом и оленями. Которые смотрели прямо в душу. Она их уже ненавидела. Или любила. Не понятно.

Телефон завибрировал. Глянула. Грошев. Опять. Взяла.

— Петрова.

— Петрова. Ты в Брянске?

— В Брянске.

— Как оно?

— Нормально. Дождь. Ковёр с оленями. Хозяйка — бабка. Сдала за дорого. Но мне пофигу.

— Ты бы осторожнее с деньгами. Богачка. Не тряси там мошной, смелая.

— Я осторожная. Просто не экономлю.

Грошев вздохнул. Он всегда вздыхал, когда она говорила о деньгах. И рисках. О том, что ей по фигу.

— Слушай. Я опять про Клыкова. Вот не спится мне.

— Грошев. Ну сколько можно?

— Он не успокоился. Я узнал. Он написал запрос. В Брянск. В тамошнее УВД. Про тебя.

— Что за запрос?

— Стандартный. «Прошу предоставить информацию о пребывании гражданки Петровой А.С. в городе Брянске. В связи с проверкой». Типа того.

— И что теперь? Арестуют?

— Заткнись, а? Кто тебя арестует. И то! Он копает под тебя в проекте. И всё.

Алька закурила. Она сбилась уже со счета. Дым. Ночь. Огни. Она смотрела на них и думала. Опять. Этот мужик с вечной обидой и уязвленным самолюбием. Клыков, которому она пять лет назад на корпоративе разбила об лоб стакан. Полный. За то, что полез, куда не просили. А именно, к ней под юбку. За что и пострадал. Он запомнил. Крепко. И теперь вот — мутит.

— Грошев. Он что, думает — я испугаюсь?

— Он думает, что ты влипнешь и сдашься.

— Я не сдаюсь.

— Этого-то я и боюсь. Будь осторожна. Не геройствуй, пожалуйста.

— Лады. Договорились.

— Обещаешь?

— Осподи! Ну да, обещаю. Успокоился?

— Врёшь.

— Вру.

Она хрипло засмеялась. Он хмыкнул. Потом — гудки. Она положила телефон и посмотрела на банку из-под кофе. Полную бычков. Вот прямо как в жизни. Все дерьмо – сверху. Она затушила сигарету. Закрыла балконную дверь. Включила телевизор. Старый хозяйский. Показывали новости. Что-то про санкции. Про Путина. Потом про медведей. Она не слушала. Смотрела на экран. Не видела. Думала. О запросе. Илюхе. О том, что будет.

Звонок в дверь. Она вздрогнула. Посмотрела на часы. Девять вечера. Кто еще? Открыла. На пороге — Илюхин. С папкой. Мокрый. Видимо, под дождём шёл. Стоял перед дверью. Не решался.

— Ты чего? — изумилась она. — Ночь уже.

— Документы привёз. Ты просила. Для завтрашнего материала.

— Просила. Но не ночью же.

— Я не мог раньше. Дети. Ужин. Геля.

— А. Ну да. Геля.

Она отступила. Пропустила, не оставлять же его на улице в таком виде. Вошёл, огляделся. Рассмотрел оленей. Потом перевел взгляд на неё.

— Уютно. Умеешь ты, устроиться с комфортом.

— Ой, не ври.

— Не вру. Уютно. По-домашнему. Как у бабушки.

— Это и есть бабушкино. Хозяйское кино. Я тут временно.

— П-ф-ф. Все мы временно. Тут.

Положил папку на стол. Сел на стул. Она — на диван. Закурила. Он с ужасом смотрел, как она курит. С жадностью. Будто боится, что отнимут.

— Ты бы бросила, — неохотно сказал он.

— Что?

— Курить. Бросила бы, говорю.

Она легко засмеялась.

— А ты бы похудел. Или нет?!

Илюхин смешался, втянул живот.

— Я работаю над этим.

— Не видно.

— Я медленный и постепенный. Ну, ты знаешь.

Она засмеялась снова. И он улыбнулся.

— Илюх.

— Мм?

— Ты чего приперся? На самом деле.

Он молчал. Смотрел на папку. На оленей. Только не на неё. Потом выдавил:

— Да хрен его знает. Просто. Приехал. Увидел свет в окне. Решил — зайду.

— Свет. В окне. Как в кино прямо.

— Ага, в старом итальянском кино. В черно-белом.

— Да ты поэт!

— Угу. И кинематографист. В одном флаконе.

Пауза. Она затушила сигарету. Встала, пошла на кухню. Тесную, со старой газовой плитой. Включила электрический чайник. Достала две чашки. С трещинами, хозяйские. Зачем другие? Временно же.

— Чай будешь?

— Буду.

— Зелёный? Чёрный?

— Чёрный. С молоком.

— Молока нет.

— Тогда без.

Она заварила. Принесла. Села на диван, ноги под себя. Он взял чашку, отпил. Поморщился.

— Горячо. Аль.

— Осторожнее.

— Я предельно осторожен.

— Да ну? Ты медленный газ. Тормоз.

— Это одно и то же.

— Нет. Это разное.

Они пили чай. Молчали. Посматривали друг на друга. И ни один из них не решался спросить другого. О чем хотел. Больше всего на свете. Он допил чай. Поставил чашку на стол — тихо, чтобы не звякнула. Встал. Подошёл к окну. За стеклом — фонари, лужи, мокрый асфальт. Мимо прошла женщина с собакой. Собака тянула поводок, женщина не торопилась. Он смотрел на них, пока не скрылись за углом. Потом — на своё отражение в тёмном стекле. Большой. Неповоротливый. Смешно.