Брак по договору. Два звонка в неделю

Глава 9. ЧТО ЕСТЬ ПРАВДА

Утро в Тюмени началось с солнца. Наконец-то. После недели дождей, серости и холода — солнце. Настоящее, сибирское, злое. Оно било в окна, плавило асфальт и обещало плюс тридцать к обеду. Алька стояла на балконе, курила и смотрела на вокзал. Поезда приходили и уходили. Люди суетились. Жизнь шла. А она стояла и думала. О вчерашнем. И о чертовом Илюхе. Бревне. И хрен с ним.

Она прилетела в Тюмень ночью. Рейс задержали на три часа. Она сидела в аэропорту Брянска, пила кофе из автомата и смотрела в окно. На поле в сигнальных огнях, громады самолётов. На свою жизнь, которая неслась куда-то не туда. Опять. И она не знала куда. Алька вообще ничего не знала в последнее время. Особенно про себя.

В Тюмень она прибыла в полночь. Такси, дом, квартира у вокзала. Пустая. Холодная. Никто не ждал. И слава богу. Она и не хотела. Или хотела. Не понять. Легла, не раздеваясь, и сразу уснула. Как убитая. Без снов и кошмаров. Впервые за неделю.

Утром — звонок. Nokia. Она посмотрела на экран. Грошев. В восемь утра. Значит, что-то серьёзное. Она взяла.

— Петрова.

— Петруха, ты в Тюмени?

— Ага. С ночи.

— Хорошо. Приезжай в управление. Срочно.

— Чего?

— Приезжай. На месте расскажу. Тебе понравится.

— Грошев. Не тяни.

— Давай не вяньгай. Ехай давай.

Она вздохнула, положила трубку и закурила вторую. Потом пошла в душ. Быстро оделась. Джинсы, футболка, куртка. Не красилась, не до этого. Взяла ключи. Вышла.

Управление МВД по Тюменской области стояло в центре города. Серое здание с колоннами, охрана, пропуска, рамки. Алька прошла быстро. Её знали. Пропустили. Она поднялась на третий этаж, постучала в кабинет Грошева.

Тот сидел за столом. Уставший, седой, но подтянутый. Перед ним лежали толстая папка. Он поднял глаза, увидел её, кивнул на стул. Она села.

— Кофе будешь?

— Давай.

Он налил из термоса в пластиковый стакан. Она отпила. Дрянь, но бодрило.

— Ну. Валяй.

Грошев открыл папку и разложил на столе бумаги. Ксерокопии, документы. Старые, пожелтевшие. Она узнала. Те самые. Из «Акварели». Компромат на отца Илюхина.

— Я кинул клич по старым связям, — объяснил Грошев. — Наши ребята из ЭКЦ посмотрели негласно. Официальную экспертизу будут лепить недели две, но нам и так всё ясно. Это фальшивка. Полная.

— Что?

— Смотри, сухой язык экспертов, — Грошев постучал пальцем по листу с печатью. — «В ходе проверки установлено, что документы содержат признаки подлога. Выявлены поддельные подписи и оттиски печатей, недостоверные регистрационные номера и даты. Документы составлены с нарушением правил делопроизводства и содержат заведомо ложные сведения». А по-нашему, Петруха: организатором фальсификации является гр. Клыков. Действовавший лично либо через подконтрольных исполнителей. Это подделка. Главное — дело шито белыми нитками. Развалилось бы при первой серьезной проверке, до суда бы вообще не дошло. Но! Шуму бы слегка наделало. Ну и… Любит наш народ каяться. Я вообще не сомневаюсь, что Илюхинский отец уже всю ответственность на себя взял. В предъинфарктном, но взял.

Алька смотрела на бумаги. Потом на Грошева. И опять на бумаги.

— Грошев, миленький. Это же меняет всё.

— Меняет. Можешь использовать.

— Или не использовать. И просто закрыть тему.

— Или так. Решай сама. Я даю тебе бумаги. Копии. Оригиналы в сейфе. Если понадобится — достану.

— Спасибо.

— Не благодари. Я же говорил. Должник.

Она кивнула, взяла папку и встала. Пошла к двери. Он остановил.

— Петрова.

— Мм?

— Ты ему скажешь?

— Кому?

— Илюхину. Кому еще-то. Ты ему скажешь, что это фальшивка?

— Скажу.

— Когда?

— Сейчас. Полечу. В Брянск. Сегодня.

— Ты только что оттуда.

— Надо. Он должен знать. Сразу. Не по телефону. Лично.

Грошев внимательно посмотрел на неё, потом кивнул.

— А ты все еще не остыла к нему, Петруха.

— Не твоё дело.

— Не моё. Но я вижу. По глазам. По тому, как ты летаешь туда-сюда. Как ненормальная. Не отпускаешь. Но и не держишь. Ни то, ни сё.

Она помолчала. Потом сказала, как доброму знакомому.

— Не психолог ты, а мент. И не лезь.

— Молчу. — Он поднял руки. — Иди. Лети. Скажи ему. И не забудь про Клыкова. Он не остановится. Упёртый, как баран. Или ты. Найдет еще что-нибудь. Погорячее.

— Спасибо. Утешил.

— Я старался.

— Грошев, — вдруг обернулась Алька. — А чего ты со мной возишься? Оно тебе надо? Ведь за то, что ты эту всю грязь на белый свет вытащил, тебя по головке не погладят. А отблагодарить мне тебя и нечем. Ты мужик сильно семейный, кремень. Богатств у меня нету. И не предвидится. Славы через мою газетенку тебе не надо. А чего тогда?

Грошев пожевал губами и раздраженно помотал головой.

— Ты Петруха, говори, да не заговаривайся. Отблагодарить. Ты отплатила уже. Получила индульгенцию на всю свою дурацкую жизнь. Еще в 2014 год. Когда Катьку мою, дурищу беременную, на трассе Тюмень – Екатеринбург вытащила из горящей машины. Никто не полез, побоялись. А ты полезла. Справилась. И не свалила, а скорую с ней ждала. Так что, Петруха, я твой должник. Надоела ты мне конечно, со своими выкрутасами хуже горькой редьки. Да что поделаешь, блин. Дружба, видишь ли, понятие круглосуточное. И не всегда приятное. Все. Вали давай. В Брянск, к Илюхину своему или к черту лысому. Да не подставляйся больше. Клыков не так прост, как кажется.

— Ну да, ну да. — Пробормотала Алька, — Клыков — как таракан. Противный, но бессмертный. Ждём, когда Алтынов его на пенсию сплавит. Когда-нибудь.

— Ага, жди. – фыркнул Грошев, бессменный Начальник Центра «Э» Тюмени. Знавший всех экстремистов, радикалов, группировщиков. Работавший тихо и без показухи. — И запомни, Аль. Поддерживал и буду поддерживать строго в рамках приличий. Нарушишь – ответишь. По закону. Все. Бывай. До скорого.

Она вышла. Коридор, лестница, улица. Солнце, жара. Она купила билет. На ближайший рейс, через два часа. Тюмень — Москва — Брянск. Поехала домой, взяла неразобранную сумку. Ноутбук, зарядка, сигареты, папка с документами. Кольцо в кармане. Готова.

Аэропорт, рейс, самолёт. Она летела, смотрела в окно. На облака, землю. Думала о том, как скажет. Что ответит. А, плевать.

В Брянске она была вечером. Дождь. Она взяла такси и поехала в редакцию. Знала — он там. Он всегда там, когда что-нибудь случалось. Прятался в работе. И так, всю жизнь.

Вахтёрша тётя Зина удивленно посмотрела на неё и всплеснула руками.

— Петруха? Ты же улетела.

— Ага. Частично. Тут?

— Сергей? В кабинете. Сидит.

— Спасибо.

Она поднялась на второй этаж. Дверь открыта. Он сидел за столом и смотрел в монитор. Чашка с остывшим чаем. Поднял глаза, увидел её. Замер.

— Ты чего? А Тюмень?

— Была. Прилетела обратно.

— Зачем?

— Затем, что надо. Поговорить.

Она закрыла дверь и положила папку на стол. Посмотрела на него.

— Что это?

— Открой. Узнаешь.

Достал бумаги. Он читал долго, медленно.

— Что это?

— Это факты, Илюхин. Компромат — фальшивка. Доказано серьезными людьми.

Он молчал. Потом спросил.

— Ты прилетела сказать мне это лично? Через полстраны. Ночью. Почему не позвонила?

— До вторника долго ждать. Такое не говорят по телефону.

Он встал, подошёл к окну, смотрел на дождь за стеклом.

— Аль.

— Ну?

— Почему ты не сказала мне тогда? Когда узнала от Грошева, что Клыков копает под меня. Не сказала сразу?

— Потому что ты бы полез в драку. Я знаю тебя. Наделал бы глупостей. Я хотела сначала разобраться. Сама. И сказать тебе готовое решение. Хотела, как лучше.

— А получилось, как всегда.

— Ну, да. Прости.

Пауза. Долгая, как чья-то жизнь. Оба молчали. Потом он сказал.

— Я уже не тот мальчик из деревни, который лез в драку. Вырос. Могу решать проблемы не только кулаками. Способен думать и ждать. Нести ответственность. Ты понимаешь?

— Да, понимаю, я. Чего начал-то опять?!

— Тогда почему ты со мной как с ребёнком? Решаешь за меня? Думаешь, что я не справлюсь? Побегу с гаечным ключом на Клыкова?

— Дурак ты, Илюха. И не лечишься. А надо бы.

— Слушай, Петрова. Я взрослый мужик. С животом и залысинами. И с прошлым, которое ты думаешь, я не пережил. Но я пережил. Давно. И живу дальше. Понимаешь? Живу дальше.

Она молчала. Потом встала, взяла папку со стола и прижала к себе. Как щит.

— Ладно, Илюх. Я тебя услышала. Ты у нас теперь большой, взрослый мужик. С животом и залысинами. Сам решаешь, сам думаешь, сам несешь ответственность. А я пойду. Поздно. Мне в гостиницу. Или куда там. У меня квартира съёмная. С оленями. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот. Туда пойду. К оленям. Они хоть заткнулись и не учат меня жизни.

Она пошла к двери, открыла, обернулась. И не сдержалась. Выкинула руку с воинственно торчащим средним пальцем.

— Передавай привет своей взрослости, Бревно!

И так грохнула дверь напоследок, что где-то что-то упало со стены.

Он стоял долго, смотрел на дверь. Думал. О словах, которые сказал и не сказал. Он не знал, правильно ли всё, что сказал. Или нет. А она взяла и ушла. Опять.

Он допил чай, встал, взял куртку и вышел на улицу.

Дождь кончился. Небо чистое.

Звёзды.