Брак по договору. Два звонка в неделю

Глава 7. ДЕРЕВНЯ

В субботу утром Алька проснулась от настойчивого стука в дверь. Ни привычных гудков товарняка, ни воя сирены, ни ругани соседей за стеной. Ага. Она не в Тюмени. А человек за дверью точно знал, что она дома и никуда не денется. Открыла глаза и некоторое время лежала неподвижно. Стучали. Сообразила, что находится в Брянске, в съёмной квартире с ковром и оленями, и что стучат, скорее всего, именно к ней. Просто потому что больше здесь стучать было некому. Она накинула халат и пошла открывать. Ещё не до конца понимая, кого она ожидает увидеть на пороге в семь утра в субботу. Но уже мрачно догадываясь, что это не почтальон и не соседка за солью.

Илюхин стоял на пороге в джинсах и футболке, без свитера и очков. Отчего его лицо казалось непривычно открытым и даже каким-то помолодевшим. Щурился близоруко, как мальчишка, который потерял очки и теперь пытается разглядеть мир на ощупь. Она смотрела на него и не могла вспомнить, когда видела его таким последний раз. Без этой вечной вязаной брони. Ей даже показалось, что это тот самый неуклюжий парень из деревни. Который ждал её за школой и краснел, когда она смотрела на него слишком долго.

— Ты чего? — спросила она. Прекрасно понимала, что просто так, ради удовольствия постоять на пороге в семь утра в субботу, он бы не пришёл. — Семь утра. Люди спят.

— Поехали, — приказал он вместо ответа. В его голосе было столько уверенности, что она на секунду опешила. Привыкла слышать от него совсем другие интонации.

— Куда?

— В нашу деревню. Туда. Ну. Ты помнишь.

Она помнила. Конечно. Даже то, что предпочла бы забыть. И деревня эта стояла у неё перед глазами так отчётливо, словно она уехала оттуда вчера. Алька не возвращалась туда столько лет, что уже не могла сказать, чего в её памяти больше. Правды или того, что она придумала потом, чтобы не так было больно вспоминать. Одно она знала точно: ехать туда не хотелось. Там не осталось ничего, кроме призраков. А с ними она предпочитала не встречаться.

— Зачем? — спросила она, и это был не праздный вопрос. А попытка понять, что происходит в голове у этого человека. Вдруг приехавшего ни свет, ни заря.

— Надо.

— Кому надо?

— Мне. Тебе. Не знаю. Надо. Одевайся.

Он говорил так, как будто уже всё решил. Это было не похоже на привычного Илюху, который обычно долго взвешивал каждое слово и по три раза извинялся, прежде чем что-то предложить. о Она даже не стала спорить. Ей стало любопытно, и хотелось хоть раз в жизни сделать что-то, не просчитывая последствий. Она оделась быстро и без лишних раздумий — джинсы, футболка, куртка, кроссовки. Взяла сигареты и телефон, не стала краситься и вышла во двор. Он уже ждал её в машине с работающим двигателем.

Она села рядом, хлопнула дверью и сразу же потянулась за сигаретой. Дорога в тридцать километров без курева казалась ей немыслимой, а он не возразил, хотя обычно ворчал по этому поводу и просил открыть окно. Дворники не скрипели, и это была вторая странность за утро. Потому что они скрипели у него всегда, сколько она себя помнила.

— Долго ехать? — спросила она, глядя на проплывающие за окном городские улицы. Ещё не успевшие проснуться и казавшиеся непривычно пустыми. — Уже даже и не помню совсем.

— Тридцать километров. Час. Может, больше. Дороги.

— Дороги. Ну да.

Он не ответил, и они поехали молча. За городом начались поля — зелёные и жёлтые одновременно. Небо здесь было выше, чем в городе. Как будто город давил на него своими домами, а здесь, на просторе, оно наконец могло распрямиться и дышать. Она смотрела на это небо и вспоминала, как в детстве лежала на траве и смотрела вверх. И ей казалось, что если долго смотреть, то можно увидеть, как облака плывут куда-то в другую жизнь.

— Ты была там? — спросил он, не отрываясь от дороги. — В деревне. После. Ну. После всего.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда. Бабка умерла. Дом продали. Кому-то. Чужим. Я не ездила. Зачем? Там ничего нет. Только память. А память — она со мной. Всегда. Зачем ехать? Чтобы увидеть? Что? Развалины?

— Да. Руины.

— Ты опять романтик, Илюха.

— Да знаю я.

Она опять закурила в машине, хотя знала, что его это раздражает. И он не возразил, только крепче сжал руль. И она видела, как напряглись его пальцы, но он молчал. Решил сегодня не спорить с ней ни по одному поводу. Это было настолько непривычно, что она даже забеспокоилась — не случилось ли с ним чего-нибудь, о чём она не знает. Но потом решила, что не стоит наводить тень на плетень, и просто докурила сигарету. В какой-то момент заметила, что дышит глубже, чем обычно. Как будто воздух здесь был другой, чище и легче. Хотя дело было совсем не в воздухе.

Деревня появилась неожиданно. Как это всегда бывает с местами, которые ждёшь слишком долго. За поворотом, у леса, сразу после моста через пересохшую речушку, и она увидела пять или шесть домов. Половина из которых стояла заброшенными, с выбитыми окнами и провалившимися крышами, а в остальных ещё теплилась жизнь. Потому что из трубы шёл дым и где-то топилась баня. Трава стояла по пояс. Крапива и лопухи захватили дворы, а запах дыма смешивался с запахом полыни и чего-то ещё, неуловимого, но знакомого. У неё защемило в груди. Она отвернулась, чтобы он не видел её лица. Илюха остановил машину, заглушил двигатель, и они вышли в тишину, которая оглушала после городского шума. Только кузнечики стрекотали, и ветер шелестел в траве. Где-то далеко, за лесом, лаяла собака. И этот звук казался таким же далёким, как её собственное детство.

Она стояла и смотрела на дом своей бабки — второй от края, с покосившимся крыльцом и заколоченными окнами. И не узнавала его, потому что помнила совсем другим: крепким, с забором и огородом. Где росли огурцы и помидоры. С собакой на цепи и трехцветной кошкой на крыльце. Время сделало своё дело и превратило когда-то живую деревню в декорацию к фильму о конце света.

— Пойдём, — сказал он и взял её за руку. Алька не отняла, потому что в этом жесте не было ничего такого, чего стоило бы стыдиться. Просто два человека, которые когда-то знали друг друга лучше всех на свете, шли по заросшей деревенской улице к тому месту, где всё началось.

Яблони он заметил первым. Старые, разросшиеся. С ветками, которые торчали в стороны. С мелкими дикими яблоками, которые никто не собирал и не ел. Они падали в траву и гнили. Запах от них стоял кислый и сладкий одновременно. Он сорвал одно, протёр о футболку, откусил и поморщился.

— Кислятина, — проворчал он и выбросил огрызок в траву.

— А ты думал? — Она усмехнулась. — Двадцать лет никто не ухаживает. Одичали.

— Ага. Как мы, — фыркнул он.

Школа стояла на прежнем месте. Одноэтажная, из белого косенького кирпича, с выбитыми окнами и сорванной дверью. Внутри у неё было всё то же, что и в любом заброшенном здании: бутылки, шприцы, презервативы, мусор, который никто не убирал годами. Кто-то здесь всё же жил или умирал, и от этой мысли становилось не по себе. Она стояла и смотрела на выбитые окна и думала, что жизнь — странная штука. Ты приходишь в место, которое помнишь светлым и полным звуков, а находишь руины. И ничего уже не вернуть. И не надо возвращать. Всё, что было, осталось в тебе, а не в этих стенах.

— Ты помнишь? — спросила она вдруг. И глаза у неё загорелись, как тогда. — Как мы за школой курили. Ты ждал тренера. А я с пацанами за углом.

— Помню, — ответил он. — Ты тогда в первый раз попробовала и кашляла так, что я думал, ты легкие выплюнешь.

— А ты стоял и зырил, как дурак. Смотрел на меня как на чудо. Или как на чуму.

— Как на чудо, — согласился он без всякого сопротивления. — Ты и была чудом. Я таких, как ты, никогда до этого не видел.

Она хрипло засмеялась. Когда-то давно, такие слова прозвучали бы для неё как признание в любви. Но не сейчас. Она чувствовала только странное спокойствие, как будто приехала сюда не для того, чтобы что-то вернуть или оплакать. Нет. Просто ей нужно было увидеть место, где когда-то жила другая девочка. Которая вышла замуж за другого мальчика. И думала, что будет счастлива.

Дом деда Илюхи стоял напротив, через дорогу, и тоже был заброшен. И они постояли перед ним молча, глядя на провалившуюся крышу и забитые досками окна. Он первый заговорил.

— Прикинь, а я ведь сюда детей хотел привозить, — усмехнулся он. — Своих.

— Так что ж. Привезёшь. Внуков своих. Которые потом будут.

— Может быть.

— Не может. Будут. Ты — плодовитый. Разведёшь тут многодетность. Ещё и построишься.

Он засмеялся. Она смотрела, как он смеётся, и морщинки разбегаются у глаз. Думала о том, что без очков он похож на того самого мальчишку, которого она когда-то знала. И что, наверное, где-то глубоко внутри он им и остался. Несмотря на всю ту жизнь, которую он выбрал сам. А она, в отместку, сделала его медленным и основательным.

Сеновал не было. Сгорел давно. И от него остался только фундамент, заросший крапивой и полынью. Но они всё равно подошли и постояли, глядя на это место, где когда-то началась их общая история. Алька смотрела на фундамент и вспоминала, как здесь было темно и жарко, как пахло сеном и её духами. И как было одновременно страшно и весело. Илюхин стоял рядом и молчал, потому что тоже помнил. Слова были не нужны.

— Тут мы, — сказала она наконец. — Первый раз.

— Тут, — согласился он.

— Смешно.

— А помнишь, ты сказала: «Из-за этого столько шума?» Я чуть не сдох. Думал, что все испортил.

— Помню. Я тогда думала, что всё. Теперь взрослая. А оказалось, что ничего не изменилось. П

— Я тогда думал, что это навсегда, — мучительно тихо проговорил он.

— Все так думают в пятнадцать.

— Не все. Я правда думал.

Она посмотрела на него внимательно, но ничего не сказала. Они постояли ещё немного и пошли дальше, к речке. Которая когда-то казалась широкой и глубокой, а теперь превратилась в ручей, едва заметный среди камней и кустов. Мостки сгнили и наполовину обвалились, а ива наклонилась к воде так низко, что её ветки касались поверхности.

Они сели на берегу, на траву, которая была мягкой и тёплой от солнца. Илюхин начал бросать камни в воду. Каждый камень оставлял круги, расходившиеся всё шире и шире. А потом исчезавшие, как будто их и не было вовсе. Алька закурила и смотрела на эти круги. Ей казалось, что жизнь устроена примерно так же. Ты бросаешь камень, он оставляет след. Проходит время, и след исчезает. И только ты один помнишь, что он когда-то был.

— Илюх, — обратилась она к нему, глядя на воду.

— М?

— Ты помнишь, как ты меня нёс через лягушек? Ночью. Я боялась. А ты нёс.

— Помню.

— Я тогда впервые подумала, что ты ничего такой. Ну, то есть… Не такой, как все. Прикольный.

— А я тогда думал, что хочу такую, как ты. Чтобы вот такая же, с этим дурацким смехом и глазищами, которые всё видят и ничего не боятся. Ну, кроме лягушек, конечно.

Она затушила сигарету и посмотрела на него. Они оба улыбнулись. Как будто они вспомнили не свои несбывшиеся надежды, а просто хороший день из детства. Который остался с ними навсегда, несмотря ни на что. Он бросил ещё один камень. И круги снова разошлись по воде. Она проводила их взглядом, а потом откинулась на траву и посмотрела в небо. Оно здесь было выше, чем в городе.

— Знаешь, — заметила она, — я иногда думаю, что если бы мы тогда не были такими дураками, то всё могло бы быть по-другому.

— Могло, — согласился он. — Но тогда бы мы не были нами.

— И то верно. Тогда бы мы были кем-то другим. И неизвестно, лучше это или хуже.

Он бросил последний камень и тоже лёг на траву. Они лежали рядом, смотрели в небо и молчали. Точно они наконец нашли место, где можно просто быть и ничего не решать. Пахло травой и дымом, где-то далеко лаяла собака, и ветер шелестел в листьях ивы. Алька подумала, что в этом и есть счастье — лежать на траве рядом с человеком, который знает о тебе всё. И не бояться, что он этим воспользуется.

Потом она спросила, почему он тогда не приехал, не остановил её. Не попробовал всё изменить. Илюхин долго смотрел в небо, прежде чем ответить. Она сказала ему не приезжать, а он всегда слушал её, даже когда не следовало. Она сказала, что разберётся сама. И он поверил. Потому что привык ей верить, хотя иногда это было глупо. Алька закурила и отвернулась, глядя на воду. И он понял, что этот разговор закончен. И неизвестно было, хорошо это или плохо.

Через некоторое время она поднялась с травы, отряхнула джинсы и сказала, что хватит рассиживаться, пора ехать. Он тоже встал. Дорога обратно показалась короче, чем дорога туда. Так всегда бывает, когда знаешь, что тебя ждёт в конце. Она больше не курила и просто смотрела в окно, а он молчал и вёл машину.

Он привёз её к дому на улице Горького и остановился у подъезда. Алька попрощалась и вышла. Илюха смотрел ей вслед, пока тяжелая дверь подъезда не захлопнулась. Поехал домой через город. По улицам, которые уже проснулись и жили своей обычной субботней жизнью.

Он припарковался у своего дома и заглушил двигатель, но не вышел сразу. Сидел в машине и смотрел на окна своей квартиры, где горел свет. Знал, что там его ждут. Сидел так довольно долго, и телефон молчал. Только тополя шумели за окном, и где-то далеко прошёл поезд. Потом он всё-таки вышел из машины, хлопнул дверью в сердцах и пошёл к подъезду. Вошёл в квартиру, где пахло борщом и выпечкой. Геля осторожно поцеловала его в напряженную скулу прохладными губами.

-- Устал? – спросила, и уже потянула его за стол, где с упоением дрались мальчишки. Выясняя, кто главный. Он попросил чая до ужина. Одел очки. Геля поставила перед ним чашку. Он взял её и отпил. Чай был горячий, даже стекла запотели.

А потом он выдохнул.

И прикрикнул на детей.

Потому что главным здесь был он.

Глава 8. КОМПРОМАТ

Утро началось с дождя. Опять. Брянск в июле — это не Крым, а Питер. Только без разводных мостов и с более дешёвыми сигаретами. Алька сидела на кухне, курила и пила растворимый кофе из автомата. Тот, что в редакции. Дрянь, но бодрил. Она смотрела в окно на мокрый двор, качели, пустую песочницу. Где одиноко валялся забытый кем-то совок. Думала о вчерашнем. О деревне. И сеновале. О том, как плакала. Как дура. Двадцать лет не плакала, а тут развела сырость. Стыдно. Но не очень. Чего-того, она не человек, что ли?!

Телефон зазвонил. Nokia. Она посмотрела на экран. Грошев. В такую рань. Значит, что-то случилось. Взяла.

— Петрова.

— Петруха, ты сидишь?

— Сижу. Кофе пью. Что случилось?

— Клыков. — Грошев замолчал. Алька слышала, как он дышит. Тяжело, как будто бежал. Или как будто не спал всю ночь. — Он подкинул материал. В Брянск. В вашу редакцию. Компромат.

— Какой компромат?

— На отца Илюхина. Сергей Николаевич. Илюхин-старший. Ты знаешь его?

— Знаю. Дачник. Огурцы. Теплицы. Что там может быть?

— В девяностых он был директором совхоза. «Заря». Под Брянском. И там была история. С продажей техники. Списание. Фиктивные акты. Ну, ты понимаешь.

— Понимаю. А Клыков тут при чём?

— Клыков поднял архив. Нашёл документы. Сфабриковал или не сфабриковал — я не знаю. Но он отправил их в «Акварель». Редактору. С пометкой «Для проверки». Типа как сигнал.

Алька затушила сигарету и закурила новую. Руки дрожали. Или не дрожали. Просто было холодно. Или жарко. Не понять. В такие моменты она всегда закуривала вторую, не докурив первую. Привычка. Дурная. Но своя.

— Когда отправил?

— Вчера. Вечером. Я узнал только сейчас. Прости. Не успел.

— Грошев. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Это подстава. Он хочет тебя выставить. Через Илюхина и его семью. Ты же с ним работаешь. Если всплывёт компромат на его отца, а ты знала и молчала — это удар. По тебе. По проекту. И пипец котенку.

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

— Что делать?

— Не знаю. Предупреди Илюхина. Срочно. Пусть он поговорит с редактором. Пока не поздно.

— Ладно. Спасибо.

— Петрова. Будь осторожна. Клыков не остановится.

— Знаю.

Она положила телефон и долго смотрела на него. На экран, где ещё горело имя Грошева. Потом встала, пошла в комнату, оделась. Джинсы, футболка, куртка, кроссовки. Не красилась — не до этого. Взяла ключи. Вышла.

Дождь. Зонт забыла. Ну и ладно. Не привыкать.

Шла быстро. По улице, лужам к редакции. Двадцать минут пешком. Могла бы такси, но не стала. Надо было подумать. А думала она лучше, когда шла и курила. И когда дождь. Она думала о Клыкове, подставе. Об отце Илюхина. И о самом Илюхине. Как ему сказать. И надо ли. Надо. Конечно, надо. Его семья. Он должен знать. Даже если это больно и разрушит что-то. Всё равно надо. Она всю жизнь молчала — и что из этого вышло. Ни хрена.

Она пришла в редакцию. Мокрая. Злая. Вахтёрша тётя Зина посмотрела на неё и ахнула.

— Алька? Ты чего? Мокрая вся.

— Дождь, тётя Зина. Дождь.

— А зонт?

— Да я тебя умоляю.

Тётя Зина покачала головой и протянула ей полотенце. Алька взяла. Вытерла лицо. Волосы. Пошла на второй этаж. В кабинет Илюхина. Он сидел за столом, пил чай, смотрел в компьютер. Увидел её и встал.

— Ты чего? Мокрая. Что случилось?

— Илюх. Случилось. Надо поговорить.

— Говори.

Она закрыла дверь, села напротив и посмотрела прямо. В глаза. Как умела только она — без страха и жалости. Вот такой обезбол.

— Клыков отправил в редакцию компромат. На твоего отца. Якобы в девяностых он был директором совхоза. И там были махинации. С техникой. Фиктивные акты. Списание.

Илюхин смотрел молча. Взял чашку, отпил, поставил. Лицо не менялось. Только где-то в глубине глаз что-то дрогнуло. Что он прятал. Даже от себя.

— Это правда?

— Я не знаю. Может, правда. Может, нет. Но Клыков поднял архив. Он хочет тебя выставить. Через отца и меня. Опрокинуть проект.

— Почему через тебя?

— Потому что мы вместе работаем. Если компромат всплывёт, а я знала и молчала — это удар. По мне.

— Ты знала?

— Только что узнала. От Грошева. Пять минут назад.

— И сразу пришла.

— Сразу.

Он смотрел долго, внимательно, как будто искал что-то в её лице. Потом сказал:

— Спасибо. Что сказала. Сразу.

— Илюх. Это серьёзно. Надо что-то делать. Поговори с редактором. Пока он не получил бумаги. Или получил. Не знаю. Надо проверить.

— Я поговорю.

— Когда?

— Сейчас. Пойду к нему.

Он встал, пошёл к двери. Она за ним. Он обернулся.

— Ты куда?

— С тобой.

— Не надо. Это семейное.

— Это не семейное. Это моё. Меня тоже касается. Я в этом проекте. И Клыков бьёт по мне. Через тебя. Я иду с тобой. И заткнись.

Кивнул. Они пошли к кабинету редактора. Постучали. Вошли. Вместе, как дураки.

Редактор — мужчина лет шестидесяти, седой, в очках — сидел и читал какие-то бумаги. На столе их было много — целая гора. Которая, казалось, вот-вот обрушится на пол. Он поднял глаза, увидел их обоих и насторожился. Чувствовал. Старая журналюгинская чуйка.

— Что-то случилось?

— Да, — подтвердил Илюхин. — Случилось.

— Садитесь. Оба.

Они сели. Илюхин рассказал. Про компромат и Клыкова. Про отца. Редактор слушал молча, не перебивая. Только иногда кивал. Потом открыл ящик, достал конверт и положил на стол. Конверт был серый, казённый, без марок. С надписью от руки.

— Это пришло вчера. Вечером. Курьером. Я ещё не открывал. Думал утром посмотрю.

Он открыл конверт, достал бумаги. Документы. Ксерокопии. Старые, пожелтевшие, с пятнами от чая и времени. Акт. Накладная. Подпись. Илюхин-старший. Директор совхоза «Заря». Год 1994. Продажа техники. Списание. Фиктивные. Редактор разложил их на столе. Алька смотрела. Илюхин смотрел. Молчали.

— Это копии, — рассказывал редактор. — Оригиналы в архиве. Я проверил утром.

— И что? — спросил Илюхин.

— Подделка. Не знаю. Но это есть. В архиве. Кто-то подложил. Не понять.

— Клыков. Это он.

— Может. Но доказательств нет. Он прислал анонимно. Через курьера. Я не знаю кто. Но я знаю зачем. Чтобы мы это опубликовали. Но испугались. И отказались от проекта. Или от тебя. Или от неё.

Он посмотрел на Альку. Она смотрела молча. Потом сказала:

— Мы не откажемся.

— Я знаю. Поэтому вы и здесь. — Редактор вздохнул. — Что будем делать?

— Проверим, — сказал Илюхин. — Я позвоню отцу. Спрошу. Он всё расскажет.

— Звони.

Илюхин вышел в коридор. Алька осталась с редактором. Молчали. Потом он сказал:

— Петрова. Вы знали?

— Нет. Только что узнала.

— Врёте?

— Не вру. Могу поклясться. Чем угодно.

— Не надо. Верю. — Он смотрел на неё долго. Как будто взвешивал. — Вы ему верите?

— Кому?

— Илюхину.

— Верю.

— Почему?

— Потому что он единственный, кто не врал. Никогда. Даже когда надо было. Он не умеет. Врать. Бедолага.

Редактор медленно кивнул. Илюхин вернулся. Лицо серое. Сел. Молчал. Алька смотрела на него. Ждала. Он поднял глаза. Встретился с ней взглядом. И она всё поняла. По глазам. И как он сжал чашку.

— Что? — спросила она тихо.

— Отец. Он сказал, это правда. Не всё. Но правда. В девяностых было. Продажа. Списание. Он не воровал. Но подписывал. Не глядя. Тогда все так делали. Чтобы выжить. Совхоз разваливался. Люди без зарплаты. Он продал технику за копейки, чтобы заплатить людям. Он не украл. Но по бумагам — махинация. И теперь это всплыло.