Саха осени

«Жизнь в деревне»

Мысль думалась по понятным мне правилам, и я контролировал её поток, по крайней мере, на определённом отрезке. Затем в какой-то момент я понимал, что уже не владею ею, а стою в стороне и наблюдаю, как она развивается сама, без взаимодействия с моей логикой и желанием. Как будто мне показывают незнакомый кинофильм. И как только приходило это осознание, я сам становился участником фильма, субъектом мысли. Так я попадал в сон.

Снилось детство. Мне пять лет. В подъезде нашего дома на первом этаже никогда не горела лампа освещения. Из окон между этажами лился дневной свет. Его хватало, чтобы различать ступени и двери. Но сбоку под лестницей, где был вход в подвал, было темно. Я вглядывался в эту черноту и концентрировался внутри. Небольшая дверь, вставленная в деревянный настил под углом вдоль лестничного пролёта, была не заперта и приподнята. Открытый подвал одновременно настораживал опасностью неведомого и захватывал, вызывая интерес.

У двери тамбура стояла маленькая белая собачка. Я открыл дверь, и она выбежала передо мной на игровую площадку, заливаясь крошечным, звонким лаем.

Выбежав за ней, я пошёл за дом. Асфальтированная дорожка вдоль периметра дома была вскрыта у технического окна в подвал. Канава, вырытая для замены труб теплосети, обнажала плиту фундамента и тянулась метров на десять в сторону колодца. Я забрался на насыпь из свежей глины и увидел внизу бетонные перекрытия теплотрассы. Одна из плит была сдвинута. В бетонном коробе лежали трубы, рядом — рулоны стекловаты. Мне стало холодно. Я проснулся. Нужно было топить печь.

Жизнь в деревне имела свой порядок и обязанности. Это помогало не свихнуться. Особенно зимой. День начинался с чистки и растопки печи. Это заставляло мобилизоваться независимо от времени пробуждения. Дрова и уголь нужно было готовить с вечера.

Мне нравилось колоть дрова. Физическая нагрузка возвращала тело к жизни, выбрасывая в кровь гормоны. Характер работы позволял вымещать необъяснимую агрессию. Также мне нравилось кидать снег и подметать двор. Монотонный труд, не требующий концентрации, и быстрый видимый результат: чистота, порядок. Это наполняло жизнь смыслом, пусть на недолгий отрезок, но спокойствия.

Иногда я ходил подворовывать уголь в котельную. Там у меня появился знакомый — бывший зек*. Такой же изгой, как и я. Главное, что позволяло нам общаться — его зрелая личность, в отличие от зашоренных колхозников, у которых всё по полочкам и понятно. Дело не в годах рождения. Возможно, строгий режим научил его быть сдержаннее в суждениях.

В большой комнате с металлическими шкафами и лежанками-топчанами, застеленными старыми фуфайками, у окна стоял стол. На нём был начерчен квадрат для игры в нарды. За этим столом мы выпивали, иногда играли и неторопливо общались. Обычно к четырём-пяти утра самогон кончался, я набирал мешок блестящих антрацитовых комков угля, кидал его на санки и вёз домой. В это время люди крепко спят. До утренней дойки коров — не менее часа. Лишь маленькие звонкие собачки иногда обозначали мой путь.

Люди в деревне сильно пропитаны устоями и зависимы от общественного мнения. Хотя это мнение меняется, как лай собак. Он передаётся из одного двора в другой по мере того, как вы идёте вдоль улицы. Но одно не меняется никогда. Если вы приехали жить в деревню во взрослом возрасте, то знаете — вы не станете частью этого общества. В мегаполисах обычно всем плевать на всех. Но в деревне — нет. Вы всегда будете чужим и бельмом на глазу. В принципе, плевать. Но это объясняет количество драк, произошедших со мной за короткий отрезок жизни в колхозе.

«Дискотека»

Был то ли всеобщий праздник, то ли просто суббота. Не помню. Я был уже выпивший, и мне хотелось движения и женского тепла. Я затопил печь, приготовил дрова и уголь на утро, оделся и двинул на дискотеку в клуб. На мне была крутая фуфайка исчерна-синего цвета из плотного фактурного материала, с высоким угловатым воротником, который я поднимал вверх. Я был неотразим. Я уже ходил в клуб, но в компании с местными. Поход в одиночку обещал приключения. Я был в том состоянии духа, когда мне нечего было терять. Я был свободен, как птица в облаках, и готов брать от жизни всё. Я истосковался по жизни.

Дискотека проводилась, как обычно, в Доме культуры, в актовом зале со сценой и убранными в сторону рядами откидных кресел. Было темно. Сверкала оранжевая мигалка милицейской машины, гремела музыка. Кто-то танцевал, многие стояли вдоль стен. Я обошёл периметр, осмотрел лица и встал у стены.

Конечно же, меня интересовали телочки. Хотя клеить их я так и не умел. Но под лежачий камень вода не течёт. И вот потекло.

Ко мне подошёл один из местных авторитетов со своей свитой. Я уже знал, кто он. Он откатался* на тюрьме несколько месяцев. То ли сидел на дороге, то ли смотрел за чистотой*. Ничего серьёзного, но этого хватало, чтобы нагонять ужас и вешать лапшу на уши своим соплеменникам.

— Пойдём, выйдем, я тебя бить буду! — без особых реверансов обратился ко мне гроза здешних мест. — Пойдём! — Я жестом предложил старшему пройти первым.

Свита последовала за мной.

Мы вышли на улицу, отошли пару метров от крыльца. Смотрящий за дискотекой остановился и повернулся ко мне.

— Ну, чо?! — он слегка вскинул руки вверх.

Цель выхода была понятна. Я не стал выяснять «чо?», а молча пробил двойку* в грызло имбецилу. Тот упал на жопу и далее навзничь. Кто-то сзади-сбоку пнул меня ногой в район ахиллова сухожилья, да так неудачно, что больно попал носком сапога в основание малоберцовой кости. Я упал. Было скользко. Похоже, упал и бьющий. Последовали несколько ударов ног по корпусу с другой стороны.

Я сгруппировался, прижал подбородок, натянул руками воротник фуфайки так, что создал пространство между тканью и головой. По бокам фуфайка тоже натянулась, смягчая удары. Пинали меня недолго.

Когда я понял, что так называемое «битьë» закончилось, я встал, поправил фуфайку, отдёрнул чёткий воротник и пошёл в сторону своей улицы. Возможно, кто-то что-то пытался крикнуть мне вслед, но мне уже было неинтересно. Мне всё было предельно ясно и немного смешно. Эти лошары не умеют даже отпинать по-человечески. Даже подсечку нормальную сделать.

Конечно, такой вариант удара ногой в сустав имеет место быть. Но не думаю, что бьющий знал о техниках и имел опыт. Просто криво попал. А в условиях «один на один» он, конечно бы, поплатился, так как упал сам. Да и вообще бить на улице ногами, да ещё зимой — это всегда лотерея.

Я шёл в сторону дома, хромал и смеялся внутри себя. Вечер начинал складываться. В зале дома Мотиков горел свет, играла музыка. Судя по всему, там тоже было весело.

*Откатался (сленг) — отсидел, провёл время в тюрьме.

*Сидел на дороге или смотрел за чистотой (жарг.) — занимался незаконной передачей сообщений и посылок между камерами или занимался хозяйственными делами в камере.

*Пробил двойку (сленг) — нанёс быстрый двойной удар (например, два прямых удара в голову).

«Мотики»

Мотики — многодетная семья. Мать, помимо алкоголизма, похоже, имела проблемы с умственным развитием. Отец — бухарик, но работяга. Старшая дочь успешно вышла замуж и уехала. Старший близнец, Мотик Слава, имел подтвержденное военкоматом отклонение в развитии, отражавшееся в выражении лица. В связи с чем он не служил в армии. В поведении был спокоен и безотказен в помощи. Благодаря недюжинному здоровью часто подрабатывал за бутылку самогона. Младший близнец, Мотик Вова, служил в армии, в стройбате. Но иногда, перепивая алкоголя, он одевал фетровый коричневый берет и становился военно-воздушным десантником, прыгал с крыши, делая в воздухе сальто, нырял через забор рыбкой, кувыркаясь на земле, и разбивал о голову бутылки. Тренировки очень помогали ему. Однажды, когда менты приехали арестовывать всю честную компанию, Мотик Вова выпрыгнул в окно головой вперёд, разбил лбом стекло, красиво сгруппировавшись с кувырком на земле, моментально поднялся на ноги и по-спринтерски ушёл в бега. На пару лет младше близнецов, Мотик Димон был самым нормальным в развитии, что очень тяжело переносилось им. Он ясно понимал весь тлен окружающей действительности и безнадежность своего положения, хотя пытался вырваться из этого болота. Но тяга к алкоголю ломала его волю.

Эти трое тоже были изгоями и outlaw*, держались особняком, но, по сути, были одними из немногих нормальных пацанов в деревне и моим основным кругом общения. Я зашёл на огонёк.

Градус веселья в доме Мотиков в момент моего пришествия достиг сомнамбулического состояния тел и броуновского движения по комнатам. Из пацанов был Слава, который пил на кухне чай. Остальные ушли совершать свои чёрные дела.

Я со Славой не особо общался. Точнее, у нас не было общих точек пересечения мысли. Мы перекинулись парой фраз. На кухню зашла соседка по улице, тетя Оля с отрешённым взглядом, пьяная, пировавшая с родителями Мотиков в зале.

Тетя Оля — невысокая, округлая во всех частях тела женщина с короткой стрижкой. Работала дояркой. Судя по возрасту её сыновей, ей было не менее сорока, а возможно, далеко за. Но её лицо не выдавало возраст и светилось юной румяностью, возможно, из-за свежего молока или парниковых газов.

Она подошла, посмотрела на меня большими мутными, как у буренки, глазами и взяла за руку. Её руки были мягкими и тёплыми, как вымя коровы перед дойкой. Я никогда не трогал вымя коровы ни до, ни после дойки.

Но думаю, оно должно было быть такое же нежное, как руки тети Оли.

— Пойдём, поговорим! — держа за руку, я увлёк её за собой в комнату Мотиков.

В комнате был надёжный шпингалет, потому что Мотики всегда продумывали меры безопасности. В целях маскировки окно было задрапировано одеялом так, чтобы никто с улицы не мог понять, что происходит в комнате и горит ли в ней свет.

Я посадил пьяную доярку на кровать, взял за низ футболки и потянул вверх. Тетя Оля не особо сопротивлялась, подняла руки и осталась в бюстгальтере. Легко толкнув в плечи, я повалил её на спину и стащил с ног тёплые рейтузы вместе с трусами. Положил их рядом на пол. Свои штаны и трусы я спустил до отбитого голеностопа. Затем раздвинул её колени и навалился на живот.

— Что ты делаешь? — нежно прошептала подвергшаяся наглой силе женщина.

— Ничего! — я высвободил грудь тёти Оли, немного приспустив бюстгальтер, и вошёл в жаркую доярку по самые яйца.

Она, не особо участвуя, спокойно покачивалась на кровати под звук панцирной сетки. Я положил ладони на её небольшие, тёплые и неожиданно упругие груди. Предельно глубоко втолкнул и опустошил яйца.

Встал, натянул штаны и молча вышел из комнаты. В доме уже было тихо. Мотика Славы на кухне не было. Я накинул свою крутую фуфайку, отдёрнул вверх воротник и, прихрамывая, пошёл домой.

Мне было хорошо. Тетя Оля была хороша. Или моё освобождённое из-под оцепенения либидо дорисовывало желаемую картину в голове. У меня давно не было секса.

Дома я сразу же лёг спать. Я засыпал улыбающимся. Пьяному мне ничего не снилось. Я просто исчезал из этого мира.

*Outlaw (от англ. Outlaw) — вне закона, изгой.

«Космонавт»

Как обычно, несколько раз в неделю ночью я бухал в котельной с Кочегаром. Ведь мне нужен был уголь. Сменщиком Кочегара работал его сосед по дому. Сегодня почему-то он тоже пришёл выпить в котельную. Как его имя — я не знал. Но последний месяц его звали Космонавт.

Космонавт — неженатый мужчина за сорок — жил с мамой. Насмотревшись акробатических элементов Мотика Вовы, Космонавт, очищая крышу дома от снега, тоже решил сделать сальто. Прыгнув с крыши в сугроб, он сломал шею. Ему установили фиксирующий «воротник Шанца» вокруг шеи, который выходил высоко за затылок, обволакивая практически половину головы, и чем-то напоминал раскрытый скафандр космонавта.

— Эй, Космонавт, смотри, как надо крутить сальто! — кричал Мотик Вова, залезая на крышу каждый раз, когда видел проходящего мимо бедолагу. — За ВДВ! — прыгал вниз, вращая чёткое сальто, пьяный десантник.

Космонавт грозил Вове кулаком и обещал начистить табло, когда с него снимут «воротник».

Мы сидели втроём за столом и нажимали по самогону. Судя по общению, умственные способности Космонавта уступали даже Мотикам — как олигофрену Славе, так и токсикоману Вове. Хотя в деревне он считался нормальным, среднестатистическим колхозником.

В связи с «воротником» на шее Космонавту не представлялось возможным привычно пить напитки из стаканов и рюмок, запрокидывая голову назад. Чтобы опрокинуть рюмку, ему приходилось одной рукой держаться за край стола, другой подносить тару к губам и откидываться всем телом назад, пока угол наклона рюмки не позволял жидкости перетечь в рот. Это была сложно уравновешенная физическая система. Чтобы достичь нужного угла наклона для полного перетекания жидкости, Космонавту приходилось придвигаться близко к столу, упираясь животом. Но он так бодро научился опрокидываться, что каждый раз, поднимая рюмку, произносил тост.

— Ну, будем здоровы! — пожелал нам Космонавт.

Меня разрывало от смеха, который я еле сдерживал внутри себя. Мы выпили.

— Ладно, я домой, всего доброго! — пожелал я колоритной компании, зацепил рукой санки с углем и пошёл домой.

На улице порывистый ветер после оттепели превратил жизнь в гололёд. Говорят, мы не ценим, пока не потеряем. Это, смотря что. Но переоценка, конечно же, происходит.

Не знаю, было то связано с ветром, но в деревне произошло полное отключение электричества. Свет погас везде. Ближайший источник света, который небольшим, но уловимым заревом над городом отражался в плотных слоях атмосферы, находился километрах в сорока. Но это не было заметно в первые минуты темноты, которую я видел впервые в жизни.

Погасли уличные фонари, придомовые плафоны, окна. Луна освещала непривычно другие поверхности, находящиеся в другой плоскости, нежели те, что ранее отражали доминирующие лучи уличного освещения. Угол падающего света изменился. Теперь то, что было в тени, стало видимым.

Большие площади заснеженных участков во дворах, горизонтальные крыши домов и сараев проявились. А стены, заборы и другие предметы в вертикальной плоскости пропали, поглощённые мглой. Необъятные просторы предстали передо мной. Я оказался в атмосфере деревни прошлого века. Мир напоминал негатив фотоплёнки.

«Сознание»

Снился опять тот подъезд. Я спускался по лестнице. Из окон между этажами, за ограждением из железных прутьев, поступал дневной свет. Его хватало, чтобы видеть ступени и двери. Но последний пролёт был в темноте. Я посмотрел вправо, на вход в подвал. Он был открыт и зиял глубокой чернотой. У двери тамбура стояла маленькая белая болонка и смотрела на меня большими глазами с длинными ресницами. Я открыл двери, и она побежала на детскую игровую площадку, издавая крошечный, звонкий лай.

Я выбежал на улицу и пошёл за дом. Дорожка асфальта вдоль периметра дома была вскрыта у технического окна в подвал. Канава, вырытая для замены труб теплосети, обнажала плиту фундамента и тянулась метров на десять в сторону колодца. Я забрался на насыпь из свежей глины и увидел внизу бетонные перекрытия теплотрассы. На одной из плит лежало тело мужчины, на животе, немного боком, так что я видел правую часть лица с приоткрытым ртом. Чёрные блестящие волосы на голове были взъерошены. Мои ноги потеряли опору на обвалившемся в канаву грунте, и я полетел вниз.

Сознание после пробуждения было похоже на картинку пустого двора с видеокамеры наружного наблюдения. Солнце всходило из-за горизонта, и мгновение двор был пуст. Но затем, промелькивая как двадцать пятый кадр, а далее как более длительные вклейки, во дворе начинали появляться Прохожие Мысли, на которые моментально реагировал Пёс Ума.

Сперва прохожие не имели Форм и Имён. Но брызгающий слюной Пёс моментально облепливал их словами, бросаясь то на одного, то на другого, неслышно клацая челюстью, ограниченный цепью, которая вздрагивала, как струна, но без звука. Лишь амплитуда передавала напряжённый характер колебания. Пёс начинал метаться. Уму было необходимо вцепиться в какую-нибудь мысль.

Пришла весна. Я устроился работать сеяльщиком на время посевной кампании. На посевную устраивались не за зарплату, а за зерно, которое можно воровать. Зерно в деревне — валюта.

Работа сеяльщика проста, но тяжела и по-своему интересна. Просыпаться приходилось рано. Так что к восьми утра мы уже были в поле и начинали сеять. Заканчивали поздно, к сумеркам.

На сеялке, которую тащил за собой колесный трактор, находились двое. Задача сеяльщика — заправка бункеров зерном и наблюдение за каналами подачи. Необходимо ходить вдоль бункеров по прыгающим и грохочущим трапам, держась за поручни и пробивая засорившиеся каналы шомполом. Ещё цепью опускать маркер, если стоишь на внешнем радиусе при повороте и поднимать на внутреннем. Маркер — это металлический диск на длинной оси, типа колеса, которое чертит на земле полосу-метку для движения трактора в обратную сторону. Скорость движения трактора с сеялкой была не особо высокой. Но если ты стоял на внешнем крае и опускал маркер, то приходилось проявлять осторожность и нехило напрягаться под воздействием центробежной силы. Трясло и подкидывало так, что ноги подлетали над трапом. Это увлекательный был аттракцион.

Мне нравилось, что я много времени находился с собой, в своих мыслях. При этом не испытывая угрызения совести от бесполезно потраченного времени. Я находился на работе, но мои мысли могли быть там, где я желал. Сроки не ставили, над душой никто не стоял, но засеять нужно было как можно быстрее.

Ветер, поднимая взвесь земли, пыли и шелухи, сек лицо. Приходилось, подобно пиратам, заматываться платком. Дышать через него тяжело. Глаза забивало землёй, и они воспалялись. Кожа обветривалась и трескалась. Но при определённом настрое время пролетало интересно.

«Маркер»

Я придержал цепь, замедляя падение маркера в пашню. Следующие двадцать минут, до разворота сеялки, были в распоряжении моего внутреннего мира. К этому времени мы засеяли несколько полей. Я присмотрелся к обстановке, к процессу, к коллективу и уже не волновался, если один из ручейков подачи зерна забьётся. Поэтому поправил платок на лице, натянул капюшон на глаза и погрузился в свои мысли. Вибрация сеялки убаюкивала. Периодически прикрывая глаза, я всё ярче переживал фантазии.

Я представлял, как вернусь в город и заявлюсь к Полине. С полными карманами денег, в красивой одежде, и произведу впечатление, после которого она не просто даст мне, а выполнит все мои грязные фантазии, сидя у ног.

Вернусь подобно тому разу, в ночь на Рождество, года через два после нашего первого секса, когда, несомый волной фарта, жизнью джентльмена удачи, я зашёл к ней на огонёк. В чёрных ботинках Boxer, чёрных джинсах Levi’s 501, чёрной катоновой рубахе Collins и чёрном кашемировом пальто, свежо и аккуратно стриженый, с дерзким взглядом и уверенностью в движениях, словно вампир с чёрной душой.

В гостях у Полины находились два молодых кавалера и подруга-соседка. Молодые кавалеры были постарше меня и, судя по взглядам — мамкины бизнесмены на папкином форде*.

Иногда достаточно одной метко вставленной фразы, чтобы создать нужное впечатление о себе и направить мысль собеседника в ту область дискурса, в которой вы выгодно займёте доминирующие позиции. Часто это афоризм или крылатая фраза: неконфликтная, но ставящая в замешательство.

Научиться этому нельзя, потому что нет точных и проверенных директив, тайм-кодов и фраз. Это может быть дар и развиться непосредственно путем опыта, общения в различных социальных группах. Обтесывая неуместные углы и накатывая тактические ходы, вы поймёте, где и когда нужно вставить волшебное слово. Этому могут помочь художественные книги.

Умение слушать, понимать и не принимать на свой счёт — тот скил*, который поможет оставаться уверенным в себе, не говоря лишних слов. Спокойствие в голосе — та масть игральных карт, которая всегда будет козырной. Вежливость ценят сильные, хотя не понимают слабые. Но слабые нам не помеха.

Не знаю, кем я показался мамкиным бизнесменам, но они прониклись показушным уважением ко мне, проявляющимся в неоднократном пожатии руки после моих нечастых шуток. Поэтому ребята решили вывести девчонок на разговор в подъезд. Без меня. И потерпев неудачу, ключ зажигания в папкином форде издал характерный скрежет стартера. Чёрная иномарка, выбросив серый дым в морозный воздух, исчезла в темноте рождественской ночи. А через полчаса мелкие снежинки засыпали следы некогда стоявшей у подъезда машины. И как их звали, даже история знать не желает.

Подруга-соседка покинула нас, и свеча горела на столе. Декоративная, как новогодний ёлочный шар, свеча горела. Полина села ко мне на колени и пьяно запела.

— Мальчик мой! — протянула она мне бокал с вином.

— Полина, слезь! Места что ли нет? Неудобно! — я ускорил освобождение моих коленей от нелёгкой во всех смыслах девушки руками.

Легко с ней было только залезть в постель. Но и здесь я придумывал себе трудности. Мне нравилась её, как бы альтернативная, модельная внешность. Монументальное, как скульптура, тело и мраморная кожа. В ней было что-то, что выделяло её из толпы и захватывало внимание. Она умела слушать и спокойно быть рядом в моём асоциальном мире. Но поведение и манера общения наедине бесили. Поэтому я предпочитал воздерживаться как от комплиментов, так и от замечаний. Я не мог врать ей, льстить тем более. Возможно, из-за того, что уважал. Она чувствовала это, понимала и, видимо, поэтому предпочитала меня, а не социально приемлемых и материально обеспеченных мамкиных бизнесменов на папкиных иномарках, которые бегали за ней, льстили и врали, осыпая комплиментами ради той же цели — раскинуть её крепкие длинные ноги в стороны.