Саха осени

«Новая Россия»

Я учился на юридическом факультете по специальности правоведение.

— Короче, берёшь косарь*, вырезаешь нули и приклеиваешь на другой косарь. Получается сто косарей! — Жека показал нам со всех сторон самодельную купюру в сто тысяч рублей. Не складывая её, положил обратно в паспорт и вернул во внутренний карман.

— Осталось только найти новые тысячи и по возможности побольше, пока тема работает! — рассказал нам о новом способе наживы старший пацан, четверокурсник, хотя был отчислен уже как пару лет назад. Возможно, больше. Но талантливый аферист и мошенник продолжал жить в общежитии как студент и каким-то образом обманывал комендантшу.

— Ха! Что-то шняга какая-то! И что, реально работает? — усомнился Паха.

— Да, бля, сегодня одну такую разменяли. Проблема в том, что этих только что выпущенных косарей мало в обиходе!

— У меня есть несколько! — сказал я, недавно приехавший из дома от родителей. Они выдали мне на пропитание небольшую сумму с новыми тысячами.

Россия Ледовласова, с её процессами, была настолько многогранной и пёстрой, как лоскутное одеяло, что у многих кружилась голова. Это была действительно страна возможностей, с полем чудес в стране дураков. Некогда символически прятавшие под коврик ключи от квартиры люди оказались не готовы к свалившемуся на них преступному миру.

Мы одели Жеку в моё чёрное кашемировое пальто для солидности. Он напялил на палец почти золотую, взятую напрокат у старшего товарища, печатку для понта*, и наша гоп-компания отправилась на такси менять свежесклеенные купюры в ларьках города.

— Пачку «Мальборо», бутылку шампанского и презервативы! — постукивая средним пальцем в печатке по раме открытого окошка ларька, произнёс Жека деловым голосом и кинул на блюдце самопальную стотысячную купюру.

Ему подали сигареты, презики, бутылку и сдачу.

— Еее! — протянул Жека, садясь в такси, и хлопнул ладошкой по кулаку Пахи.

Пашка — товарищ, с которым мы познакомились пару лет назад, когда я перешёл в новую школу заканчивать старшие классы. Это был стокилограммовый борец-самбист, садящийся на шпагат на минус и отлично бивший как с ног, так и с рук. Мы уехали учиться в разные вузы в один город. Однажды, наблюдая, как Паха сломал старшекурсника, пожелавшего прописать* его, я понял, что с этим человеком можно не бояться никаких замесов*. Это был человек-машина, человек-оружие. Нам было интересно общаться, хотя жили мы разными интересами.

Разменяв несколько самодельных стотысячных, мы нехило подняли*. Пришло время поделить «намученное»* и разбегаться по интересам. Паха, как всегда, проводил меня до метро, где мы покупали по хот-догу и кушали их на улице.

— Два хот-дога! С майонезом, с кетчупом и горчицей! — уже обращаясь ко мне, как бы ставя в известность, сказал Паха.

— Да! — ответил я.

— Так что, вы переехали на новую квартиру?

— Да! В трёхкомнатную! Комната хозяйки закрыта! Брат и два его кента. Компаха капец, конечно! Но дёшево и сердито!

Простая сосиска в булке — а сколько эмоций. Вот это время. Это было прикосновение к новой жизни, новому миру, казавшемуся нам Лос-Анджелесом.

— Что будешь курить?

— Пал Мал!

*Косарь (сленг) — тысяча рублей.

*Печатка для понта — перстень-печатка для создания видимости статуса, «понтоваться».

*Прописать (сленг) — избить.

*Замес (сленг) — драка.

*Подняли (сленг) — заработали, получили деньги.

*Намученное (сленг) — добытое, заработанное (часто нелегальным путем).

*Пал Мал (сленг) — сигареты Pall Mall.

«Алексей»

Алексей не переваривал Владимира Кузьмина, а Мансур его очень любил. Иногда казалось, что Алексей возьмёт нож и зарежет Мансура, чтобы он не включал этот «поезд, который мчит его в сибирские морозы». Но это, конечно, бурная фантазия. Алексей вряд ли мог кого-то зарезать, как и просто избить, несмотря на то, что был двухметровым лыжником, увлекающимся культуризмом девяностых, и являлся копией Шварценеггера в момент взятия Олимпии.

Лёха бегал на лыжах в Спартакиадах за Универ. Часто с похмелья. Однажды, идя первым, ушёл мимо флажков, так как с бодуна не соображал, а зрение минус семь с ярко выраженной амблиопией и без того уводило его в сторону. В жизни тоже.

Лёха много пил, проработав три года на пивзаводе. Там он и потерял своё здоровье, толерантность к алкоголю и стремление к жизни. И кукуху*. Перейдя на заочную форму обучения, он формально числился, сохраняя общественный статус студента. А по факту тяжело пахал грузчиком и также тяжело бухал.

Уставая от пива, Алексей воровал пенный напиток в банках и менял его на майонез на жирокомбинате за забором. А затем майонез менял на водку за забором с другой стороны пивзавода. Вот такие хитрые схемы проворачивал друг моего старшего брата, мой кумир и сокамерник, с которым мы ели из одной кастрюли.

Мы переехали в просторную трёхкомнатную квартиру с одной закрытой комнатой хозяйки. Множество спальных мест позволяло нам устраивать сумасшедшие тусовки и превратить хату в перевалочную базу для разных музыкантов-знакомых моего брата и клиентов Мансура, работавшего в концертном агентстве.

Был день рождения брата. Мансур уехал в тот день домой. Справляли я, Брат, Лёха и две девочки из престижного экономического института. Так я и познакомился с Наташей номер два в своей жизни. Я влюбился в неё сразу. Широкие скулы, агрессивные брови. Она была коротко стрижена в тот момент, что называлось в те годы «под расчёску». Это было смело и сексуально. Она была красива в моей системе координат.

Мы пили, смеялись. Старший брат и Лёха знали, о чем говорить, и чувствовали себя органично. Я же был зажат, несмотря на алкоголь, и весь вечер искал повод проявить себя, заговорить с Наташей. Даже пытался отчаянно танцевать.

— Водка кончилась! Кто пойдёт? — торжественно произнес именинник.

— Конечно же я! — маякнул я рукой брату.

Это было не столько дедовщиной, сколько органичным и рациональным проявлением в нашей условной семье, как это называется в тюрьмах и зонах. Коммунистическая сознательность: от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Эти парни, рожденные на семь-восемь лет раньше меня, уже не понимали мир, в котором сейчас находились. Не чувствовали дух времени и, скорее всего, влипли бы в какую-нибудь историю в этом районе ночью, да ещё у ларька. Они были уверены больше во мне и спокойнее со мной, посещая различные общественные, неспокойные места, потому что я мог поговорить на языке быдла. Они это понимали и не скрывали мой авторитет в этих вопросах. Мы даже купили боксёрский мешок, и я учил их боксу, учил правильно бить. Они слушали меня как тренера, и в них не возникало сопротивление. Короче, мне было безопаснее сходить ночью за алкоголем. Да и вообще на меня всегда возлагалась обязанность следить за пацанами и обстановкой в хате во время пьянок, мандат чего был выдан мне самими пацанами и Мансуром в частности.

Я начал одеваться.

— Я с тобой! — нарисовался в коридоре Алексей, в солнцезащитных очках и ярком лыжном облегающем костюме.

Нужно ли напоминать, что у Алексея и без того было зрение минус семь, а на дворе ночь? И даже без чёрных солнцезащитных очков, в костюме лыжника он являлся клиентом как ментов, так и гопников. Девчонки катались по полу от смеха.

Я уже знал, что у Лёхи по пьяни фляга свистит*, но закатившись в ржач, ничего не сказал. Брат решил, что лучше идти всем вместе. Наташа и подружка были не против прогуляться. Да и спальный район, в котором мы жили, был действительно красив, хотя каждую ночь в нём звучали выстрелы.

Я помню ту ночь. Каким-то образом я предложил Наташе руку, спускаясь по скользким ступеням, и был счастлив, что как-то проявил свой интерес. И уже не отпустил, идя рядом с ней. Но мой мозг метался, пытаясь найти слова для беседы. Хорошо, что Лёха в пёстром, обтягивающем костюме плясал перед нами и веселил разговорами, подобно свадебному тамаде. Так что неловкого молчания не возникло. Мы купили алкоголь без происшествий и вернулись домой. Ещё пили, пели «Чёрный Ворон» и танцевали под Чижа.

Я проснулся в зале от того, что в дверь звонили и пинали. С жуткой сухостью во рту и пульсирующей болью в голове я подошёл к двери, сдвинул внутреннюю защёлку и открыл.

Приехал Мансур.

— Здорова! — он пожал мне руку и заглянул через плечо в зал. — Вы чо забаррикадировались? Что у вас происходит? — задал риторический вопрос Мансур.

По постпраздничному столу в центре зала и вещам лыжника, валяющимся в коридоре, было понятно, что происходит интересное. Держась за лоб рукой, я открыл дверь на кухню, откуда сразу ударил голос Лёхи, подпевающего Кузьмину:

— А за окном все так же стонут провода! И поезд мчит меня в сибирские морозы!

Лёха в брюках и с голым торсом сидел напротив музыкального центра «Sony» и, держа его за колонки, немного наклонял на себя. И было непонятно, хочет он его сложить в гармошку от ненависти или поцеловать в деку от любви.

— Вот что! — ответил я Мансуру на вопрос, на который ответ был необязателен.

Сказать, что Мансур ахуел — это ничего не сказать. Он открыл рот, снял шапку, приложил её к груди и неподвижно застыл на некоторое время. Возможно, он хотел перекреститься, но был татарином.

Вечер удался. Именинник спал с девчонками в комнате, где была двуспальная кровать и раскладное кресло. Я зашёл на кухню, убавил громкость, от чего Алексей открыл глаза, пришёл в себя и, косоглазо щурясь, улыбнулся. Он снимал очки, когда был ужасно пьян и мало что видел.

Я налил водки в две рюмки и предложил Лёхе.

— С добрым утром!

— С добрым!

Мы стукнулись рюмками и выпили.

*Кукуха (сленг) — рассудок, психика («крыша поехала»).

*Фляга свистит (сленг) — неадекватное поведение.

«Посевная»

Сеялка продолжала прыгать по пахоте. Я уже не суетился с наблюдением за подачей зерна и более спокойно предавался мыслям и мечтам. Проезжая мимо колков* — пятаков леса, тут и там разбросанных среди полей, — я вспоминал такие же пейзажи, которые наблюдал из автобуса по пути от метро до района, где мы жили той колоритной компанией. Там так же простирались пахотные поля и островки леса, преимущественно берёзового.

Была середина мая. Лёха опоздал на последний маршрутный автобус до дома. Посёлок находился километров в пятнадцати от метро. Но разве это расстояние для бывшего лыжника? Особенно бухого и купившего кроссовки «Экко», о которых ещё пару лет назад можно было только мечтать. А сегодня фирменные магазины «Экко», «Адидас» и «Левайс» были привычны, как спирт «Royal» и металлоприёмки.

Лёха работал на погрузке металла. За ночь он хорошо зарабатывал. Работа была нечастая, два-три раза в неделю, но адский труд хорошо оплачивался. Лёха получил зарплату, купил кроссы и тут же обмыл их с кентами по работе. Опоздав на автобус, он, с бутылкой водки в руках, плохо соображая, пошёл пешком от метро до дома. Где-то на середине пути его накрыло, и он отключился. Проснулся, когда рассвело, но не от холода. Абсолютно голый, укрывшийся курткой, Лёха спал на траве под берёзой. Трусы лежали под головой. Рядом — джинсы, майка, чуть дальше — носки и один кроссовок. Алексей обыскал большую площадь вокруг, но так и не смог найти второй кроссовок. Лыжник пришёл домой в одном кроссовке, а на следующий день купил новую пару.

Не стоит задаваться вопросом: зачем Алексей разделся? На этот вопрос он сам не мог ответить. Работа на пивзаводе не прошла бесследно. Хотя какая-то тяга к демонстрации тела у него наблюдалась. Возможно, это синдром накачанного культуриста и знак зодиака Дева.

Тогда, на следующий день после дня рождения брата, приехал Мансур, и мы продолжили отмечать. Девчонки уезжали и приезжали. И снова уезжали. Шёл наш недельный запой. Брату было плохо, мы с Мансуром безудержно веселились, а Лёха уже постоянно ходил без очков, с голым торсом.

Однажды днём, проснувшись на раскладном кресле в комнате, где мы ночевали с братом, который спал на двуспальной кровати, я зашёл в зал. Там были два раскладных дивана для ночлега Лёхи и Мансура. Я обнаружил абсолютно голого Алексея, лежащего головой под журнальным столиком, с аккуратно сложенными трусами под затылком вместо подушки. Алексей был, безусловно, красив накачанным телом, но все же он был мужчина и без трусов.

Я разбудил Мансура, спавшего на своём диване. Несколько секунд Мансур рассматривал атлета-лыжника и земляка по совместительству, а потом крикнул: «Лёха!»

Лёха вздрогнул, а через секунду вздрогнул сильней и громко заорал. «Похоронили» — была его первая мысль. И все осознание эксгибиционизма и сна на полу с трусами под головой уже не имело эффекта удивления для него. Лёха был сундук с приключениями.

Время шло, и мы съехали с хаты. Мансур хорошо зарабатывал в концертном агентстве и поселился один, встречаясь с зеленоглазой и рыжеволосой Катей из актёрского училища. Брат закончил обучение и вернулся к жене. Паха стал активным членом одной из организованных преступных группировок, как это было принято говорить в криминальных новостях и сюжетах. Хотя изнутри все выглядело иначе. Но не будем учить людей снимать передачу «Человек и Закон». Паха хорошо выглядел, ходил в дорогой рубахе, брюках и итальянских туфлях на кожаной подошве.

— Паша, ну ты прям как менеджер! — пыталась сделать ему комплимент знакомая девушка.

— Не обзывайся! — смущённо ответил человек, грабящий менеджеров.

Мы оставались с ним в братских отношениях, хотя встречались редко в силу нового круга его общения со старшими ребятами на «крузаках»*. Я иногда, когда опаздывал на метро, ночевал у него на съемной хате в центре города, на диване, в котором хранились обрезы и пистолеты.

А мы с Лёхой поселились в общаге на краю города, где ночами по брезентовому рукаву с брандспойтом спускались из туалета на улицу за водкой и обратно. Выход из общежития после двадцати трёх ноль-ноль был в один конец, до утра.

Там и случилось то, что невозможно придумать. Хотя все истории с Лёхой кажутся выдумкой. Лёха не сорвался с рукава с брандспойтом вниз, хотя несколько раз я тащил его за шкирку на последнем дыхании.

Лёха любил AC/DC. Я же топтался на месте в попытках бросить наркотики, закрыть долги по учебе и признаться в своих чувствах Наташе. Но это было бессмысленно, потому что первая проблема являлась причиной второй и поглощала третью. Наталья подозревала о моём образе жизни, но продолжала тепло общаться, скорее по-дружески-матерински, хотя понимала, что я влюблён.

Мы собрались с ней в клуб, где в ту ночь ожидалось много знакомых. Я предложил Лёхе пойти с нами, чтобы решить проблему с подругой, которой он также не мог предложить более близкие отношения. Лёха тоже имел сложности общения с девушками, которые ему нравились, но не такие глубокие, как у меня. Возможно, потому что имел более приземлённые представления о любви. Я как гуру накачивал Лёху решительностью, которой не хватало самому. В итоге Лёха накачался бухлом так, что к полуночи уже снял очки и сверкал звездой танцпола, улыбаясь всем девицам, абсолютно забыв о той, с кем пришёл в этот клуб и зачем.

Я с Наташей ушёл раньше. Она нагадала мне, что в жизни у меня будет три любви и третья станет моей спутницей. Всеми усилиями памяти я пытался найти вторую, чтобы эта Наташа стала третьей любовью моей жизни, чтобы пророчество сбылось. Но как я ни крутил — она была второй Натальей, в которую я был влюблён и считал красивой. Той, чьё лицо нравилось мне в любом проявлении.

Я проводил её до дома, приятно пообщавшись, вернулся в общагу и лёг спать. Пьяному мне ничего не снилось. Я проваливался в небытие и выныривал с впечатлением временного исчезновения из этого мира.

На редкость — я проснулся на левом боку, лицом к стене, что говорило о глубоком отключении. Комнату разрезали жёсткие, агрессивные рифы, примитивные, как гвозди, пробивающие пластик барабаны и лужёный, как скрип калитки, вокал Лёхи, подпевающий Бону Скотту:

— Living easy, living free! Season ticket on a one-way ride!*

Я повернулся на правый бок. За столом сидел Лёха, без очков, как обычно, держа перед собой магнитофон, из которого гремела песня «Highway to Hell» AC/DC, на удивление, с геометрически точным образом, наполовину грязным лицом. Я пригляделся и увидел грязь на куртке и штанах, словно кто-то на подъёмном кране взял Лёху за руку и ногу и ровно по оси симметрии, по линии носа, погрузил одной стороной в жижу грязи. Это была загадка.

— Лёха, ты в зеркало себя видел? — спросил я.

— No stop signs, speed limit!* — с визгом махнул рукой Лёха и налил водки в гранёный стакан.

Мне нравилось начало дня. Я тоже бахнул стакан, и свет из окна стал более розовый. Лёха помылся, и мы продолжили веселье своей нерешительной, пацанской компанией со своими приколами.

Позже Мансур рассказал, как было дело. К закрытию клуба все знакомые сконцентрировались на улице у входа и ждали Лёху. Лёха поднялся по ступеням из заведения, располагающегося в цокольном этаже здания, и, сильно кренясь на левый бок, шагая диагонально в сторону, с равномерным ускорением, мимо компании, мимо своей подруги, словно длиннокрылый пикирующий бомбардировщик, упал в канаву. Мансур взял под руку подругу Алексея, молча увёл в сторону, поймал такси и проводил домой.

— Артём, поднимай маркер! Впереди колок! Что, не видишь лесок?!

Я поднял маркер, и край сеялки, сильно подпрыгнув, залетел на невспаханную целину.

*Колки — небольшие участки леса среди поля.

*Крузаки — (жарг.) автомобили Toyota Land Cruiser.

*Living easy, living free! Season ticket on a one-way ride! — Живи легко, живи свободно! Билет в один конец!

*No stop signs, speed limit! — Никаких стоп знаков, ограничения скоростей!

«Канава»

Машина остановилась улицей ниже, параллельной той, с которой заходили во двор нужного нам адреса, у колодца, от которого метров на десять тянулась канава. Её вырыли для замены труб в теплотрассе выходящей из технического окна в фундаменте, с тыльной стороны дома.

— Вася, побудь в машине! — кивнул Паха Жеке.

Я вышел из такси и перешёл через насыпь свежей глины. Она сразу прилипла к туфлям.

— Бля! — взглянул я на подошву, подняв ногу. В канаве лежали рулоны стекловаты. Мы прошли прямо, повернули направо, поднялись вверх по улице, затем опять направо, до нужного нам дома.

— Вась, там она и молодой цыган! Может быть, ещё один постарше, но вряд ли! Она твоя! — пояснил мне Паха и позвонил в звонок на калитке у больших металлических ворот.

— Кто? — выглянула в форточку цыганка.

— Вера, это я, Павел! — крикнул Паха, показывая лицо через забор.

Через минуту щёлкнул засов, и калитка открылась.

— Привет!

— Кто это?! — Вера кинула взгляд в мою сторону.

Паха схватил цыганку за одежду на груди, быстро втолкнул во двор и правой рукой, вытащенной из кармана, в котором лежал пистолет, ударил в лицо, опустил на колени и побежал в дом.

Я запустил руку под яркий платок, крепко схватил женщину бальзаковского возраста за скользкие, стянутые в косы волосы, распрямил и сходу воткнул колено в солнечное сплетение. Цыганка глухо выдохнула, согнулась и застонала. Платок слетел с головы. Я поднял его, обернул вокруг ладони, толкнул дверь и уже двумя руками, как мешок, за косы, затащил жертву в прихожую.

В доме поднялся шум. Звуки падающих предметов, громкий низкий голос, звон стекла и хлопок, похожий на выстрел. Я отпустил накрученные на кулак косы цыганки и ногой, как футболист по мячу, ударил в лицо. Она завалилась на бок, мыча низким тембром.

Даже в этой ситуации было не очень приятно перебирать и ощупывать многочисленные цыганские тряпки. Халат, фартук, платье, юбка. Не пытаясь понять, что и сколько слоёв было надето на барыге, я нашёл карман с небольшой суммой денег.

В прихожую вернулся Паха, поднял цыганку за волосы, ударил ладонью по щеке. — Где? — и потащил в дом.

Время воспринималось неравномерно. Всё происходило быстро, но каждый отрезок казался опасно затянувшимся. Наверное, минут через пять мы вышли на улицу, повернули за угол и спустились на улицу ниже, где нас ждало такси.

Подходя к колодцу, я глянул на открытое окно с тыльной стороны дома. В нём горел свет, и колыхалась занавеска. Не желая вляпаться в глину, я залез в машину с другой стороны, от вырытой канавы.

— Вась, двигайся! — сказал я Жеке, сидевшему на том же месте за водителем.

— Погнали обратно, командир! — приподнятым хорошим настроением голосом произнёс Паха.

Всю дорогу я ощущал то ли реальный, то ли фантомный след жирности цыганских волос на ладонях. Старался не касаться ими одежды и тёр о сиденье машины.

Приехав обратно, мы сразу потопали в общагу, чтобы быстрее замутить и распробовать добычу. Я зашёл в ванную помыть руки. Не помню, сколько пробыл там, намыливая ладони. Мне казалось, что след цыганских кос не смывался.

— Тёма, ты что там, завис? — громко позвал Паха. — Дрочишь что ли?

— Пора уезжать из этого города, он стал тесным! — затягиваясь сигаретой и плавно моргая глазами, сказал Паха.

— По городу мы теперь в цыганском розыске! К легавым-то они не обратятся! — размышлял я вслух, затягиваясь никотином с прикрытыми глазами.

Мы грабанули цыганку в посёлке недалеко от миллионного города. Через людей, которые нас, точнее Паху, с ней свели, мало что можно было узнать. Поэтому мы сделали это так нагло.

Общество страны того времени не было готово к разгулу преступности и процветанию незаконного бизнеса. Но и сам теневой бизнес не был готов к махновщине и беспределу.