Я нарвал огромный букет из всех видов цветов, которые росли на ухоженной клумбе. Вернулся к дому Жанны, залез в окно, положил букет на кровать рядом с ней спящей и так же через окно ушёл. После этого рыцарского поступка её дом всегда был открыт для меня. Гопнический тон исчез из нашего общения, и она не боялась делать мне приятное.
Председатель и сотрудники администрации, пришедшие на работу, сразу обнаружили акт вандализма. Но никто из местных, возможно, ставших невольными свидетелями цветочной кражи, не сдал меня.
«1/3 жизни»
— Смотри! Жизнь состоит из суток. Двадцать четыре часа, каждый день! Восемь часов ты спишь. Восемь часов горбатишься на работе не в себя. И восемь часов разгребаешь падающие на тебя проблемы!
Возлегая на боку, на траве, в небольшой берёзовой роще, в пятидесяти метрах от крайних домов деревни, Мотик Вован, размышляя, ковырялся травинкой в зубах и подготавливал почву для очередного манёвра. Рядом лежала расстеленная газетка с нехитрой снедью и бутылкой самогона.
— А футбол? — недоумевающе спросил румяный и бухой зоотехник Бондарь, отвесив веки на обрюзгшем лице.
— Хорошо, два часа ты смотришь футбол! И это время футбола, а не твое! Восемь часов ты спишь, видишь сны — и это тоже жизнь! Причем самая кайфовая жизнь! Во сне ты делаешь что хочешь, где хочешь и с кем хочешь!
— Ну, не всё, что хочу! — медленно двигая массивной челюстью, Бондарь нарезал несколько ломтиков сала без прослойки.
— Но то, что хочет твой мозг! — возможно не осознавая, насколько глубоко смотрел, Мотик Вова продолжал свой развод.
«Жадная скотина», — отметил я мысленно, когда он развернул газету с белым куском сала в кристаллах соли. «Неужели у зоотехника нет сала с прослоечкой мяса?» — думал я, разливая по рюмкам самогон из пластиковой полторашки, который мы получили за разгрузку машины дров. Я, Мотик Вован и Димон подпряглись раскидать их во дворе зоотехника.
— Как будто ты на работе делаешь что хочешь или после! Единственное, что люди делают наяву от души и не делают во сне, — так это выебываются должностью, одеждой и покупкой очередного барахла! Все остальное во сне круче! Треть жизни ты находишься в самом удивительном состоянии, в крутом мире сна, и люди даже не думают это ценить! — Вован начинал нагружать собеседника. В профиль сейчас он был похож не на своего брата-близнеца с олигофреническими чертами лица, а на Мишеля Фуко.
Я наблюдал за его мыслью, а сам думал: «Прочитал он эти слова, когда закручивал очередной косячок, в обрывок страницы из книги с помойки, или выдумал, нюхая бензин?»
— Я не понял, это ты к чему? — напрягся зоотехник, тряхнув своим сальтисоном, не понимая, наезжают сейчас на него или обсирают.
— Дядя Вова! — сменил тон, перейдя на детское обращение, Мотик Вован. — Да я шучу! Есть бензина пол-литра? Мне доски в разобранной стайке дома подпилить надо. — Так же быстро сменив тему.
Бондарь открыл рот, пытаясь понять, куда ушла нить разговора. Но Вован не дал ему опомниться, практически подхватив под руку.
— Пойдём, нальёшь! Стакан всего нужно бензина! Мне доски распилить в разобранной стайке! Не жмись, дядя Вова! — Поднимаясь, Мотик потянул зоотехника под локоть.
Зоотехник даже не успел понять, как его развели на пол-литра бензина. Они ушли в закрома.
Мы ухахатывались с Димоном, лёжа на траве. Жизнь была прекрасна. Низкое солнце заката штрих-кодом пробивалось сквозь стволы берёзовой рощи. Почти ещё литр самогона стоял на газетке с салом и зелёным луком, и, какие-то молодые тёлки, которых знал Димон, наклёвывались на «подергушку».
«Upstroke»
Мои пальцы отставали от Вадиных, хотя я ходил в музыкальную школу и делал гимнастику на пластичность. Он играл рифы четче и быстрее. Я же извлекал грязь и шум. Хотя нам обоим было ещё далеко до понимания гитарных техник.
Спустя годы я осознаю: то, что я слушаю и люблю сейчас, — мы хотели играть тогда.
Вадя мало чем выделялся для несведущих. Скромный, не особо уверенный в себе парень, не с достатком в семье, с холодной жареной картошкой в сковородке на кухне, оставленной ушедшими на работу родителями, которой он делился со мной после школы, в том детстве, которое мы проводили у него дома, в мире музыки.
Но он имел особый талант. Невидимый окружающим. Дающий ему мощную силу быть целостным. Чтобы не метаться и не сомневаться. Двигаться вперёд, к своему призванию, несмотря на смену флагов вокруг. Чёрное знамя его стиля было видно видящим. Поэтому человек стал крутым, востребованным музыкантом.
Я прошёл тесты на слух в музыкальной школе, но не умел подбирать гитарные партии. Вадя снял композицию «One» Metallica и показал мне, как её играть. Я не особо любил переборы и арпеджо. Моё любимое место начиналось в середине четвёртой минуты, когда ритм-гитарист, прижимая ребром ладони струны*, начинал бешено долбить по первой открытой переменным штрихом. Вот это было моё. Рубить по открытым струнам с палм мьютом* — это всё, что я хотел от игры на гитаре.
Вынесенную со школы барабанную установку мы собрали у меня дома. Большой, малый барабаны, «хэт» и железо — всё было. Тома смастерили сами из пионерских барабанов. Но для игры Sepultura нам нужна была вторая бочка. Мы нашли вторую педаль и поставили её к кофре-чемодану для баяна, на классе которого я недолго учился. Это был звук, которому мог бы завидовать Дейв Ломбардо из Slayer на записи альбома «Reign in Blood», когда топот его бочек разгонял нам сердца до двухсот десяти ударов в минуту.
«Я бежал, не оглядываясь. Мне казалось, кто-то совсем рядом за спиной сейчас пнёт меня по ноге, сделав подсечку, как мы делали это в детстве, и я упаду.
Справа вылетела шестая модель «Жигулей» чёрного цвета, с сатанинским числом на номере, известная в городе как автомобиль уголовного розыска. Машина ударила меня в бедро ребром капота. По инерции я перелетел, кувыркнувшись через крыло кузова, и приземлился боком на асфальт. Кто-то тут же пнул меня в поясницу и упёрся коленом меж лопаток.
Время не меняло скорость течения в этом сюжете, но произошедшее было плохо осознаваемо. Я начал контролировать его ход, когда меня подняли на ноги с застёгнутыми в наручники руками и затолкали в машину. Ехали молча.
В отделении милиции меня сразу подняли в кабинет дознавателей на второй этаж. Там, тоже в наручниках, сидел Чапай. Меня посадили рядом.
В кабинет зашёл крепкий, темноволосый, как нам потом станет известно, оперуполномоченный Аскеров, открыл сейф и достал из него двуствольное ружьё. Подошёл к Чапаю, приставил стволы к его носу и спросил: — Чапалин?
Чапай еле заметно кивнул.
— Ну, загибайся раком! — опустил ружьё опер и пошёл из кабинета. — Ко мне его!
Я остался в кабинете.
— Знакомое лицо! — начал допрос Мартынчук.
Били меня в боксёрских перчатках. Это не было невыносимо. Но пугала неясность, насколько далеко эти средства дознания могут зайти и как долго придётся здесь находиться. Меня не пугала тюрьма, но я не видел в ней ничего интересного и не хотел терять в ней годы жизни.
— Сейчас мы спустим с тебя штаны, поставим раком у стола и сделаем пару фото с членом какого-нибудь бомжа из «суточников» у твоей жопы — и отправим с тобой на тюрьму! А ещё вдобавок я сейчас нассу в банку и оболью тебя и кину в КПЗ! Через сутки ты начнёшь вонять, и тебя опустят твои же дружки раньше, чем мы закинем в камеру фотографии! Ты понимаешь, что тебя ждёт?
Я понимал и рассчитывал расстояние до стола, и время, за которое успею выхватить ножницы из канцелярской подставки, чтобы полосонуть себе живот или ногу.
Больше всего я боялся длительного отсутствия возможности помыться. Вонь камеры, абстинентного пота и ночных выделений в трусах постепенно пропитывала моё тело, создавала флюиды бомжатника вокруг меня.
Дни с допросами пролетали быстро. Но моменты молчания в ожидании новых вопросов в кабинете дознавателя казались невыносимо затягивающимися. Ночи казались долгими. Но к утру ускорялись, что я не успевал закончить бегущие в голове мысли и поспать».
«Сентябрь был тёплым. После школы мы ещё подолгу гуляли по улице в школьной форме. Вадя расстегнул пиджак, откинул полы, укрыв меня у телефонного аппарата под металлическим козырьком, а сам взял трубку рукой со спущенным на кисть рукавом, поднёс к уху и по системе Станиславского изобразил разговор. Я вставил в замочную скважину дверцы таксофона, где должны были находиться монеты, две заколки-невидимки, гору которых мы с Вадей стащили у наших мам из шкатулок. Начал ковырять и крутить ими во всех направлениях.
Наконец-то я что-то зацепил. Интуитивно добавил ещё заколку другого размера. Начал вращать против часовой стрелки. Замок сдвинулся. Дверца открылась».
Я часто задавался вопросом, что подразумевает под собой понятие «друг». Я ответил себе на этот вопрос. Друзья для меня — это люди, с которыми, помимо тёплых отношений, нас связывают общие истории. Трогательные и трепетные. Смешные и не очень. Опасные и бесшабашные. Поэтому друзей может быть много на разных отрезках жизни. И каждый из них по-своему дорог.
«Дверца открылась. За ней оказалась ещё одна дверь самого ящика с монетами. Мы переглянулись с Вадей. Наши сердца колотились, как бочки Дейва Ломбардо. Казалось, время застыло, а сами мы стоим у этого таксофона уже полжизни. И все люди планеты смотрят на нас, словно мы на сцене и забыли ноты.
Вадя молча повернулся другим боком, всё так же оттопыривая полы школьного пиджака, и перекинул трубку к другому уху. Я понял и начал ковырять булавками замочную скважину монетницы.
Прошло ещё полжизни. Дейв Ломбардо закончил свою самую быструю и длинную дробь барабанных бочек. Я уже не чувствовал сердца. Руки тряслись. Испарина на носу говорила о том, что я начинал психовать. Это проявилось в неконтролируемом движении моей правой руки, держащей булавку двумя пальцами, словно медиатор, которым я дёргал струну снизу, извлекая самый безобразный, дребезжащий звук.
В булавке вновь почувствовалось напряжение зацепившегося за секрет металла. Дверца открылась. «Angel of death» коротко провизжал Том Арайя.
Монеты посыпались в наши ладоши. Мы всё захлопнули обратно и пошли прочь быстрым шагом, расплываясь в улыбках навстречу низко лежащему осеннему солнцу, едва не срываясь на бег.
Зайдя в другой квартал, преисполненные эмоциями и непогашенным напряжением, мы пустились бегом. Это уже было лишним, но нам нужно было дожечь адреналин.
Дома у Вади мы пересчитали небольшую кучку копеек, двушек и нескольких десятчиков, добавили давно откладываемые в копилки деньги и купили советский квакер. Тяжёлая педаль с корпусом из оцинкованного железа, с двумя ручками громкости и тембра, издавала механический скрип громче собственного эффекта. И это было первое «Вау» в нашей жизни».
* Palm muting — техника игры на гитаре, выполняемая путём касания ребра ладони струн вблизи струнодержателя, тем самым создавая приглушённое звучание.
*Квакер — (сленг) гитарный эффект, distortion/overdrive, педаль для создания этого эффекта.
«Руки-крюки»
« — Артём! Артём, вставай, пошли домой! — толкала меня в плечо Юля. — Ты бухой! Ты что такой бухой?! — более утвердительно, чем вопросительно, тараторила она. Сама прилично бухая.
Мертвецки пьяный, с вертолётами в голове и желанием покоя, в остеклённой веранде, пристроенной к дому, я лежал на диване, лицом к спинке, на правом боку, слева от девушки, вытянув вперёд правую руку и положив на неё голову, словно горизонтально летящий Супермен с выставленным вперёд кулаком.
Юля сидела у моей головы и толкала в плечо. Но противостоять напористой девушке не было сил. Полу «мэ», полу «у» мычал я на её приставания.
Юля была фигуристая, ладная девка. В принципе, красива лицом. Я засунул руку между её ног и откинул голову, заглянув в глаза. Она замерла и замолчала.
Беспрепятственно, вдоль ляхи, я запустил пальцы в её трусы. Юля повернулась ко мне, раздвинула ноги, согнув и закинув правую на диван, расположившись лицом ко мне, чтобы было удобно.
Моя кисть до запястья залезла в её трусы. А средний палец — в мокрую щель. Она была чересчур влажной. В ней хлюпало, как в ведре.
Я закрыл глаза. И вот уже два пальца вошли в неё полностью и двигались легко и быстро, не встречая сопротивления. Ребро ладони упиралось в пах. Большой палец лежал в районе клитора, а средний и указательный внутри, словно я взял лонное сочленение тремя пальцами.
Звук, слышимый нами обоими, напоминал мягкие щелчки пузырьков воздуха, взбиваемых и разбиваемых палкой в ведре с обойным клеем. Количество её выделений будоражило.
Я добавил безымянный и приоткрыл один глаз. Юля, замерев, продолжала смотреть на меня широко открытыми глазами. Открыв рот, она подалась вперёд на пальцы и, вздрагивая всем телом, с еле слышным звуком «а», в три выдоха опустошила лёгкие.
Мои пальцы остановились. Глаз закрылся. Темнота бешено закружилась. Я переборол центробежную силу, успокоился и растворился».
— Артём! Артём! — слышался издалека приближающийся голос. — Падъём! Падъём!
Я открыл глаза и увидел тусклую лампу в нише бетонной плиты за неоднократно белёной и утолщённой от извести металлической решёткой.
Трусы после ночной поллюции, словно пропитанные крахмальным клейстером, прилипли к члену. Болел правый бок, отдавленный жёсткими и неудобными деревянными нарами. И плечо, на котором я спал, положив голову как на подушку.
— Подъём! — следом прозвучало металлическое трезвучье удара ключом по решётке, словно сатанинский медиатор рубанул в адские струны. Клацнул замок. Дверь со скрипом открылась.
— Парашу на вынос! — спокойно, но уверенно сказал мент.
Мои мысли взяли паузу. Мгновение показалось минутой. Бомжеватого вида сосед поднялся с нар, взял в углу серый оцинкованный бак, зачуханный до тёмно-зелёного цвета, и вышел из камеры.
— Командир, можно в туалет нормально! — обратился я к менту, взглянув вслед бомжу. Милиционер молча кивнул головой в сторону.
В камерах слышались голоса. Характер оживлённых диспутов говорил о содержании в них более двух человек.
Я прошёл до конца крыла и зашёл в туалет. Бомжара слил бачок в клозетную чашу на бетонном постаменте. Я подождал, пока он уйдет. Поссал. Затем, прислушиваясь к коридору, поливая водой с ладони, протер влажными руками член и обкончанные трусы, насколько это было возможно. Ополоснул руки и лицо. Стало свежее.
Вернулся в камеру, снял обувь и залез на нары. Нары выглядели как ступень высотой в полметра и площадью в половину камеры. Из щелей между криво сколоченных досок, частично законопаченных тряпками, сквозило холодом. Стены с остро накиданной штукатуркой-шубой тоже были холодными.
Я расстегнул ветровку. Лёг в неё, как в спальный мешок, и запахнул, скрестив руки на груди.
— Так за что тебя сюда? — обратился ко мне сокамерник.
— Ни за что!
— Да всех нас ни за что. А все-таки? Украл что? Что мусора на тебя вешают? — пристал ко мне подсадной бомж-наседка.
«Смеркалось. Мужчина лет за сорок лежал на асфальте, лицом вниз, недалеко от пивного бара. Коротко стриженный молодой человек с тёмными волосами в синей ветровке с капюшоном фирмы Адидас, с тремя полосками на рукавах, в спортивных штанах синего цвета и чёрных ботинках подошёл к мужчине, присел на корточки и, убедившись, что он дышит, толкнул в плечо: — Эй, дядь, проснись!
Мужчина не реагировал. Легко потряхивая и делая вид, что будит, молодой человек похлопал его по карманам. Залез во внутренний, вытащил содержимое и незаметно сунул себе под ветровку. Огляделся и ушёл.
В соседнем квартале, уединившись в укромном месте, осмотрел украденное. Достал мелочь из бумажника и убрал в свой карман. Открыл паспорт, посмотрел лист с пропиской и недолго подумав, пошёл по адресу, держа в руках ключи.
Квартира с железной дверью находилась на втором этаже. Позвонив в звонок костяшкой пальца, он прислушался. За дверью было тихо. Он позвонил ещё и ещё. Никто не открыл.
Молодой человек подошёл к окну, находящемуся между этажами. Осмотрел квартал. Вернулся к двери. Ещё раз позвонил и, прислушиваясь, присел у соседской двери на корточки. За дверью соседей тоже было тихо.
Спустившись к почтовым ящикам, он достал газету, оторвал два небольших пятачка, поднялся и, намочив слюной огрызки, заклеил глазки соседских дверей. Вновь спустился к окну и ещё минуту наблюдал за кварталом. Спустившись ещё и выглянув из подъезда, посмотрел вдоль дома. Затем быстро вернулся к квартире и открыл ключами дверь, натянув рукава на кисти, не прикасаясь к двери голыми пальцами.
Через пару минут из подъезда вышел коротко стриженный молодой человек с темными волосами в кожаной куртке, синих штанах и чёрных ботинках. С целлофановым пакетом в руках, в котором проглядывался видеомагнитофон. Не выходя на проезжую часть, быстро прошёл вдоль дома в сторону ближайшего угла и исчез».
— Я вообще не понимаю, о чём они говорят! То какого-то мужика ограбили, то квартиру обокрали. То не ограбили, то вытащили из кармана лопатник! Ты посмотри на меня. Я в жизни по карманам не лазил. У меня руки-крюки, пальцы под хер заточены! Какие лопатники? — я поднялся, не вставая с нар на пол. Накинул синюю ветровку с капюшоном на плечи, не вставляя руки в рукава с тремя полосками и начал показывать сокамернику свои кисти:
— Во, смотри, какие карманы? Руки деревянные, все отбитые, переломанные! — я подвигал выпирающие узлы на пястных костях указательного и среднего пальца.
— Такими руками только девкам письки дрочить! — добавил я и засмеялся. — Украл, ограбил, бля… Тетка какая-то на меня показала в видеокартотеке. Меня снимали три года назад. Нашли с чем сравнивать. Сегодня кричат, привезут её. Опознание будет. Походу, поеду я ни за что. Им-то пофиг, на кого повесить!
Лязгнул замок, и дверь открылась.
— Пачкин, выходи!
Я надел чёрные ботинки, ветровку и вышел из камеры. Сложил руки за спиной по странной, сформированной из фильмов модели поведения, хотя убирать руки за спину от меня не требовали. Мы поднялись из подвала, прошли по тёмному коридору, с одной стороны которого висели плакаты, а по другую стояли кресла с откидными сидениями, как в кинотеатре, и зашли в кабинет.
После долгих минут ожидания зашла женщина. Недолго посмотрев на меня, произнесла:
— Нет, это не он.
— Как не он? Вы же на него показали на видео! Он же крутился возле пивбара! Да это же подонок!
— Что вы давите на женщину! — вмешался я.
— Ты вообще заткнись! — крикнул в мою сторону дознаватель Мартынчук.
— Это не он! Могу я уйти? — спокойно спросила женщина.
Иногда кажется, что ты зажат в угол и, начиная додумывать следующие шаги, представляешь последующие события. Ищешь выходы и способы выживания. Ищешь слова и выдумываешь диалоги. Но потом оказывается, ты не учёл один маленький нюанс, ход, который в корне меняет последствия. И всё, что ты надумывал себе последние, тревожащие тебя несколько часов или дней — не произойдёт.
Меня отпустили. Мне крупно повезло. Не знаю, какими доводами руководствовалась женщина, что изменила показания. Но думаю, она сделала это сознательно. Чем уберегла меня от заключения.
Яркое солнце полудня завершающегося лета ударило в глаза, когда я вышел из городского отдела внутренних дел. Здание располагалось так, что выход из него смотрел на юг, и солнце всегда слепило выходящих после темноты камер и кабинетов.
— Не так ярко, братан! Я тебя понял! — принял я знак свыше.
Весь этот негатив не мешало бы засветить и начать с чистого листа.
«Таз мëда»
В центре комнаты стоял эмалированных таз мëда. Сидя на кровати, Димон со стеклянными глазами настраивал гитару. Вован перемешивал табак на листке бумаги. Славян дебильно улыбался.
— Угощайся! — предложил Димон, показывая на таз с мёдом.
Вован щёлкнул зажигалкой, прикурил короткую папироску и протянул мне. Я сделал затяжку. Мои веки сразу потяжелели. Димон посмотрел на меня оценивающим взглядом, выставив вперёд челюсть, изображая ироничную улыбку.
— Где мёд урвали? — поинтересовался я и передал папироску.
— У Бондаря!
— Нихуя он богатый! — пройдя круг, ко мне вернулся косячок.
— Да мы сами удивились, сколько добра у него в сарае! — подняв бровь, ответил Димон.
— Я так понимаю, он решил кинуть не тех ребят?
— Да, но мы будем все отрицать! — вступил в разговор Вован. И, добив пятку, замял гильзу в металлической пепельнице в форме лаптя.
Мотики обокрали зоотехника, не заплатившего им в полной мере за работу. С Мотиками лучше не шутить. Возьмут своё.
Я взял из таза кусочек мёда и разжевал сочную структуру. Язык защипало, а в горле запершило. Зубы при сжатии слегка слипались от воска.
— Ядрёный! Я чай как раз принёс! Попьём? — задал я риторический вопрос, достал из кармана бумажный свёрток с приличным количеством чая, рассчитанного на литр крепкого напитка, и протянул Славе.
— Давай, Славян, замути чая! — обратился Димон к брату.
— А что сразу я? — встрепенулся здоровенный, с круглой горбатой спиной Слава.
— Ты всё равно сидишь, ничего не делаешь! Славян, что ты начинаешь?
Старший и наименее разумный брат ушёл на кухню.
— Здорова, бандиты! — в проёме двери нарисовался Кочегар. — Вы чо, всё курите? Давайте лучше сэма*!
Кочегар прошёл в комнату, достал из-за пазухи и выставил на стол бутылку самогона, а из кармана — кусок сала, завёрнутый в газету.
— Хлеб то есть?! — обратился Кочегар к обществу, щурясь и ехидно улыбаясь той гримасой, из-за которой ему не раз по-пьяни били в лицо.
Димон из-за занавески с подоконника достал рюмки. Славян из кухни принес чай и растерянно посмотрел на происходящее. Происходящее в нашей компании менялось как погода на Камчатке, резко. Всё завертелось как старый, хорошо настроенный механизм. Никто не знал, чем закончится этот день, что ждёт нас впереди, но был готов идти навстречу судьбе. Стёганное ватное одеяло, несмотря на лето на дворе, так же плотно драпировало окно изнутри, соблюдая все правила маскировки нашего тайного собрания. И мы загудели.
Димон играл на гитаре и, подражая манере Хоя в нос, пел песни Сектор Газа. Вован вышел и через полчаса вернулся в коричневом берете, с октябрятским значком на лбу.
— ВДВ! — выставил перед собой кулак и таинственно улыбнулся десантник, который сейчас был удивительно похож на молодого Рауля Кастро, с этими лёгкими усиками недельной небритости.
Славян сгонял ещё за самогоном, и вечер обещал стать долгим и ярким. Цвет освещения от шестидесятиваттной лампы под потолком становился более оранжевым по мере возлияния алкоголем. Время внутри меня остановилось. Я отрешённо и неподвижно сидел на кровати с панцирной сеткой, вдавленный спиной в стену, которая притянула меня, как магнит монету, а вокруг всё происходило на ускоренной перемотке.
Я закрыл глаза. Пытаясь поправить этот сбой пространственно-временного континуума, подобно капитану парусного фрегата, попавшего в шторм и атакованного со всех сторон ударами волн, я провернул штурвал в сторону обратную крену. Корабль выровнялся. Рулевое колесо с высокой скоростью само закрутилось обратно. Тучи, как греческий занавес на сцене театра, разошлись в стороны, и меня ослепило солнце.
«Мне было в районе десяти лет. На море, где мы отдыхали семьёй, начался шторм. Около трёх дней береговая служба запрещала заходить в воду. Отец и мой старший брат нарушали запрет и ныряли с дамбы в волны, казавшиеся маленькому мне пятибалльными.
Я проводил эти дни в тире прибрежной зоны Туапсе, в пристройке к которому мы жили, в ста пятидесяти метрах от моря. Работник тира — знакомый родителей — повесил мне мишень для выполнения норматива «юного стрелка».
Четыре пробоины в центре чёрной окружности сливались в один большой разрыв, и число десять было уже не разобрать. Я взял из чайного фарфорового блюдца последнюю, пятую пульку, перезарядил винтовку и занял удобную позицию.