– Смерть моего брата… Это произошло чуть больше трех лет назад. Тогда я впервые ощутил диссонанс своей личности.
– То есть распад?
– Как бы надвое…
– Расскажите мне о брате.
– Он был старшим братом. Всегда на виду. Гордость семьи, всегда пример.
– Вас это раздражало?
– Нет, что вы, напротив. Я…
…Что я мог рассказать о человеке, который с самого детства был для меня единственным человеком. В смысле – вообще единственным. Никто до, и никто после не делал для меня того, в чем я так нуждался – он меня берег. Откуда во мне эта потребность? Беззащитность? Уязвленность? Принято считать, что всё родом из детства. У меня было ненормальное детство. Оно и закончилось ненормально, в сущности, но было до финальной точки множество крошечных уродующих механизмов. Когда ты с самого начала отличаешься от подавляющего большинства, невольно начинаешь испытывать в лучшем случае изоляцию. Ты подрастаешь – тебя начинают сторониться. Затем задирать, издеваться, проходит несколько лет напряженного противостояния норме. Ты упрямо не вписываешься в неё, за что слывешь изгоем. Иногда ты думаешь – я не плохой человек, я не хочу людям зла, откуда столько агрессии? В зрелом возрасте ответы находят тебя сами – ты, достаточно подкованный в психологии, приводишь всему оправдание, что, мол, это защитный механизм, социально выработанный, позволяющий обществу сохранять себя. Принцип «выживает сильнейший» действует. Только в человеческих условиях он куда более изощренный и жесткий. Люди не просто уничтожают. Они испытывают при этом садистское наслаждение. Осознанное. Мне так кажется. Это как завоевание очередного трофея. Гонка, в ходе которой твоё истребление – особый квест.
– Что конкретно не нравилось людям в вашем образе?
– Не знаю. Возможно, чрезмерная чувствительность, в чем-то даже утонченность, черты женской психологии.
– Вы признаете в себе женскую психологию?
– Отчасти.
– Вы признаете, что она доминирует в структуре вашей личности?
– Я признаю в себе женскую психологию – хорошо развитую интуицию, манипулятивность и чутье – только и всего.
– Какую роль в этом играл ваш брат?
– Никакой. Он просто был. Знаете, он просто был у меня. Мой тыл, моя надежная нора, куда всегда можно было забраться зализывать раны. Он не утешал меня. Но у нас, например, была очень развита кинестетическая связь. Я помню один случай, в детстве. В школьной столовой мальчишки не пустили меня за один с ними стол. Это был своеобразный нервный срыв что ли. Я тогда не выходил из дома почти неделю. Но в самый первый вечер, когда брат узнал о том, что произошло в школе, он пришёл ко мне в комнату. В отличие от родителей, он не читал долгих лекций на тему – как изменить своё поведение, чтобы угодить стандарту общества. Он по-свойски повалил меня на кровать, уткнувшись лбом в мой лоб. Мы лежали, уставившись друг на друга, не моргая, а потом он улыбнулся. Долго молчал и словно делился со мной своим потрясающим спокойствием. Мы говорили в этот момент. Но говорили совсем без слов. И лишь в самом конце он произнёс единственную вещь, которую я запомнил навсегда:
– Ошибайся, проживай эту жизнь, пробуй искать выходы, но, если у тебя не будет получаться – всегда помни – я стою за твоей спиной, я всегда помогаю тебе. Ты не один. Таким он был во всем – мой брат. Он называл меня «старлей» и всегда повторял – «прорвемся…». Пьяный урод убил его три года назад. Зарезал во дворе нашего дома. Как мне передать это ощущение потери? Сказать, что ты сиротеешь разом – значит соврать. Это не сиротство. Это потеря себя. В тот момент у меня появился Джошуа…
– Кто такой Джошуа?
– Зверь…
В этот момент психоаналитик сделала пометку в своем блокноте: замещение, диссоциативный синдром с элементами эндогенной депрессии.
– Вы придумали себе мир для того, чтобы справиться с трагедией – это нормально, понимаете меня? Вы потеряли близкого человека. Но разве можете вы быть уверены, что кто-то из вне – настоящий, не вымышленный, не займет его место?
– Не займет…
– А как же любовь?
– Я не верю в любовь. Её нет. Но даже если предположить, что есть, в моём сознании, она существует, как абсолютный идеал чего-то. Механизмы действий – моих и её. Но тут уж извольте. Вы же знаете, в паре всегда кто-то любит, кто-то позволяет любить. Да, нет никакой любви. Я столько лет держал людей на расстоянии. Мне почти тридцать, доктор. Её нет. Я никогда не полюблю. Это уж я вам гарантирую…
– А хотите пари?
– Какое?
– Я убеждена, что мы с вами встречаемся не в последний раз. Я даю двести долларов, что в самое ближайшее время вы обязательно кого-то полюбите. Двести долларов, которые вы платите мне за сеанс – вы сможете оставить себе, если я ошибусь, идёт?
– Идёт… Только это бессмысленно.
– Вы сегодня начали нашу встречу со своих снов, видений или как вы их там называете. Всё, что вы описали – это, по сути, ваша готовность к началу доверия.
– Или недоверия.
– Я почему-то убеждена в положительной динамике… На сегодня все.
ГЛАВА 7
Провалился в сон я быстро. Или это был не сон вовсе. Сначала зазвонил мобильник. Я снял трубку и услышал голос Елены. Она шёпотом сообщила, что стоит у подъезда своего дома. Я почему-то совершенно не удивился позднему звонку, не спросил даже, что случилось, просто оделся и спустился вниз, выходя из квартиры и поворачивая ключ в замке Ганса отмечая при этом, что проживаю не здесь, совершенно в другом конце Москвы. Но и это меня не покоробило. Елена действительно стояла у подъезда и курила.
– Не спится? – зачем-то спросил я…
– Так…, решила подышать, вы? Как продвигается биография Ганса?
– Мы только начали. Его история – нетипичная типичность военного положения. Правда, пока всем заправляет любовь. Он показывал вам фотографию своей супруги?
– Нет, не показывал и давай на «ты», я чувствую себя старухой…
– Давай…
Мы прошли вдоль крошечного сквера и сели на скамью. Я не знал, о чем говорить и боялся даже смотреть на неё, ведь она казалась таинственной небожительницей. Чувство внутри тревожило меня. И все же исподтишка рассматривал сидящую рядом со мной женщину, как под микроскопом, но не понимал природы своего интереса.
– А кем ты работаешь?
– Какой банальный вопрос…, – рассмеялась она…, – Я актриса.
– Актриса?
– Актриса театра, иногда снимаюсь в кино… Хотя, кино не люблю. Театр – больше.
– Странная ты…
– Почему?
– Вроде проста в общении, а совершенно не понимаю, кто ты такая. И главное – отношения к происходящему с нами.
– В чем же странность? Это знакомство. Мы просто знакомимся. Я не пытаюсь хитрить. Стараюсь быть небезучастной. Ты мне интересен, как человек близок. Может, мне просто кажется, что я тебя понимаю. Сегодня, когда мы прощались, у меня возникло желание тебя обнять. Неосознанное. Не подумай ничего плохого – это желание души. Так бывает у меня…
– Я иногда тоже хочу обнять. Но боюсь ответственности. Мама учила, что женщину следует ставить во главу угла и обязательно. Она повторяла – женщин будет много разных по жизни – хороших, сложных, но каждая достойна, чтобы ее сохранили невредимой, я долго не понимал этого. Наверное, просто от отца – человека военного, она не дополучила чего-то. И я не получил такого опыта.
– Я говорю про себя не как про женщину. Или это сложно?
Возникла неловкая пауза. Мы понимали и не понимали друг друга.