– Никаких новостей от Алана? – спросила Лин. Шесть глаз были устремлены на меня. Я не рассказывала никому из них, какие отношения состоят у нас с Аланом. Даже Лин. Было бы довольно много шумихи по этому поводу. К тому же, Алан не хотел, чтобы я кому-либо распространялась об этом. Поэтому я молчала. В их глазах мы были теми же лучшими друзьями.
– Нет, – ответила я, помотав головой. Я опустила глаза, чтобы они не видели, что я лгу. Мне просто не хотелось распространять все те слова, что Алан мне когда-либо говорил. Словно они были предназначены лишь для одной меня. Даже для ушей близких друзей они были слишком личными.
– Теперь я беспокоюсь за него, – вздохнула Лин. Я покосилась на нее.
– До сих пор испытываешь к нему чувства? – улыбнулась я. Она толкнула меня за плечо.
– Лиз! Никто кроме тебя не знал об этом! – буркнула она. Я начала смеяться, и она разозлилась еще больше.
– Лин, это ведь… Было довольно очевидно, – отметила Дайдзо, улыбаясь во все зубы.
В последнее время, я стала видеть в ней прежнюю Дайдзо. Она стала чаще смеяться, улыбаться, говорить. Вся ее скрытность и пассивность были из-за ее отца. После него она перестала доверять кому-либо, поэтому ей пришлось скрываться от общества таким образом. Скрывать все эмоции. Грусти, радости и печали. Ее это не устраивало, но она пыталась жить с этим, чтобы не подвергнуться еще одному удару. Она не хотела снова быть несчастной. Теперь она стала такой, какой ей нравилось быть. Той, кем она была. Той самой Дайдзо. Моей лучшей и дорогой подругой.
– С каких это пор ты говоришь мысли вслух? – отозвалась Лин и Дайдзо в ее ответ лишь засмеялась. Лин покраснела и выглядела довольно смешно и мило. В этом мире ничто и никто бы не сломил ее. Она само воплощение силы и женственности в одном. Ее личность, характер, доброта, целеустремленность создают ураган, который поразит любого. Не знаю, что тогда, в пятилетнем возрасте, нас связало, но с тех пор мы неразлучны. Я даже не могу представить свою жизнь без этого замечательного и родного человека.
– К вашему сведению, – начала она, – мне нравится кое-кто другой, – с фирменной улыбкой она смахнула рукой волосы и ждала нашей реакции и вопросов. В этом была вся Лин.
– И кто же это? – спросила я, положив локоть на колено, а на ладонь голову в ожидании длинного разговора о каком-нибудь светловолосом парне с миндальными глазами и оливковой кожей.
– Похоже, мне здесь делать нечего, – сказал Нат, и поднялся с травы, положив руку на плечо Дайдзо. Она положила свою руку поверх его.
– Куда ты? – спросила она.
– У меня еще литература. Я встречу тебя позже. Пока, – последние слова он сказал нам всем и удалился после того, как мы помахали ему руками. Дайдзо еще смотрела ему вслед, а потом принялась слушать рассказ Лин. Испытывала ли Дайдзо чувства к нему? Даже если так, эта мысль меня расстраивает. Я внимательно смотрю на нее, и вижу, что она о чем-то размышляет. А когда она встречается со мной взглядом, то ярко улыбается и я улыбаюсь ей в ответ. Дальше, мы продолжали слушать о парне, внешности которого, я не угадала. На самом деле это был голубоглазый брюнет из другой школы, которого звали Сэт. На секунду я взволновалась, но потом успокоилась. Дилан остался лишь в моей памяти и в моем сердце. Больше его нигде нет. Больше не стоит волноваться.
После школы я повернула на улицу Пасифик-Хайтс. Прошла мимо зеленого парка с детской площадкой; мимо всех кофейнь, итальянских кафе, богатых бутиков и наконец, среди всех светлых домов я нашла тот самый дом, который отличался всем. Я всегда любила ходить по этому району. Было в нем что-то прекрасное и одновременно обычное. А может это люди? Хотя все в Сан-Франциско добры и гостеприимны. Наверно сама улица на меня так действует.
Возле дома Алана было не так тихо, как это бывало раньше. Большая деревянная дверь была открыта, и оттуда выходил незнакомый мне человек в черном костюме с большим белым чемоданом и маленьким коричневым. Он вышел со двора и направился назад черной машины, где отворил багажник и вложил в него весь багаж. За этим мужчиной вышла миссис Хольтз. На ней было строгое, черное платье, поверх которого, она надела длинное серое пальто. Волосы у нее были уложены в высокий хвост, и в руках она несла сумку. Она спешила. Стоя у порога дома, она крепко обняла мистера Хольтза, который выглядел грустным. Они о чем-то говорили и головы у них постоянно оборачивались в окно Алана. Его не было с ними внизу. Он не собирался прощаться с ней. Миссис Хольтз поспешила в машину, а Николас все еще стоял там. В окне на самом верху я видела Алана. На его лице отразилось разочарование, перемешанное с грустью.
Я встретилась глазами с миссис Холтз и надеялась на то, что она меня не узнает. Но она лишь улыбнулась в спешке и произнесла:
– Добрый день, Эллизабет. Если ты к Алану, то он дома, – имя своего сына она произнесла запнувшись. Это было то ли от грусти, то ли от спешки. Но когда она снова подняла на меня взгляд, то я увидела, как в ее глазах блеснули слезы. Она была отвергнута собственным сыном из-за своего выбора. Не думаю, что она себя простит.
– Вы надолго? – спросила я ее. Думаю, такого вопроса она не ожидала, поэтому удивленно покосилась на меня.
– Я… – начала она, – Не знаю. Надеюсь, что нет.
– Удачной поездки, миссис Хольтз, – сказала я и зашла во двор. Когда я уходила, то увидела в ее глазах страх. Страх быть отвергнутой собственной семьей. Правда, даже этот страх не заставил ее передумать. Я все же надеюсь, что она вернется как можно скорее. Алану нужна мама, даже если она была не слишком внимательна и заботлива в последнее время.
Мы лежали на кровати. Просто лежали и согревали друг друга объятиями. Рассказывали о том, как провели день или что ели на завтрак. Смотрели в окно, любуясь облаками, и ловили руками лучи солнца. Такие мелочи делали меня в несколько тысяч раз счастливее и беззаботнее. Мне хотелось проводить так каждый день с ним на протяжении вечности. Просто вечность беззаботной любви. Просто любви. Больше ничего.
– Она вернется, Алан, – говорю я, играя с его пуговицей на рубашке.
– Знаю. Просто… – он осекся.
– Просто что?
– Как можно называть себя матерью после такого? Она редко бывала со мной, и отец тоже. По крайней мере, он не хотел уехать и оставить свою семью ради картин.
В ответ я лишь прижалась крепче к нему. Я чувствовала, его тяжелое дыхание на макушке, и монотонный стук сердца под своей ладонью.
– Она любит тебя. Любовь заставит ее вернуться, – произнесла я.
– Я не нуждаюсь в ее любви так сильно, как…, – ответил он и приподнял мой подбородок к своему лицу. Зеленые глаза стали медленно меня гипнотизировать и смотрели они на меня с доверием, решимостью и любовью. В них можно было спрятаться и оставаться там в безопасности, – … в твоей.
Он нежно накрыл меня поцелуем, а я все еще продолжала заглядывать в его глаза, пока они не закрылись с моими. В своей жизни я повидала лишь две пары прекрасных глаз. Они очаровали меня с первого же взгляда. Первые были голубые и глубокие, как океан. А вторые ярко зеленые и прекрасные, как изумруд.
Он медленно отстранился и тихо прошептал:
– Я люблю тебя, Лиз.
Мне казалось, я слышала эти слова впервые. Хотя на самом деле, я слышала их всегда. Просто никогда этого не замечала. Эти слова прятались за каждым вздохом, новой улыбкой, тревогой, прикосновением и взглядом. На слух они были еще приятнее.
– Я люблю тебя.
Эпилог
Дорогая Эллизабет. Моя милая Эллизабет…
И вот я снова падаю в темноту, но теперь ты со мной. Я чувствую твои руки. Они такие теплые и так крепко держат меня, что я уже не боюсь падать. Я так рад. Так рад, что я не задыхаюсь в агонии и не переживаю этот кошмар заново. Ты вдыхаешь в меня жизнь, и мне так хочется уцепиться за нее, но я не хочу принести тебе еще больше проблем и тревог. Поэтому я ухожу. Я ухожу, но не пропадаю навсегда. Я все еще здесь. Я слушал твое письмо. Там, на кладбище я видел, как ты плакала. Слышал, как ты со слезами читала эти строки ради меня. Ты так любила меня, что была готова умереть. Поэтому я не позволил тебе уйти со мной. Я бы просто погубил тебя. Здесь одиноко. Здесь никого нет. Лишь я. Но здесь так же прекрасно, как его описывают. Я часто любуюсь этой красотой. Так я провожу все свое бесконечное время.
Помимо этого, я смотрю, как ты живешь. Мне нравится видеть тебя счастливой сейчас. В первые дни… в первый месяц я плакал. Плакал, потому что думал, что все испортил, и ты никогда не будешь счастливой. Мне так хотелось увидеть твою улыбку, и я наконец увидел ее. Сейчас. В любую минуту. В любую секунду. Ты больше не грустишь, не плачешь. А если плачешь, то только от счастья. Он делает тебя счастливой. Я рад и благодарен ему за это. Ты стала еще прекрасней. Ты просто цветешь с каждым днем.
Раскрываешься, как те самые орхидеи, которые ты приносишь мне. Спасибо.
Я так люблю тебя. Я никогда не говорил этого тебе, потому что не знал. Жаль, что узнал так поздно. Я благодарен тебе за всю доброту, любовь, заботу, счастье и веру. Я так люблю тебя, что проведу вечность здесь, ожидая тебя. И хотя мы не увидимся ни здесь, ни там… я все еще буду любить тебя. Потому что это единственное чувство, которое олицетворяет тебя. Оно многогранно и в тоже время прекрасно. Я хочу чувствовать его.
Ты так прекрасна. Я пишу тебе, хотя никогда не получу ответа. Пусть будет так, потому что ты все равно не ответишь на него. Ты меня не забыла, но уже не часто меня вспоминаешь. Даже если так… Я буду оберегать тебя. Я обязан тебе всем. Даже любовью. Пускай ты уже не любишь меня так, как раньше. Я знаю, потому что твоя любовь к нему уже стала бессмертной. И хотя это эгоистично, но я буду любить тебя даже больше, чем он тебя.
Мне так тебя не хватает, поэтому я буду писать тебе это письмо. Письмо длинною в вечность.
– Дилан