Узы Крови. Начало

Вскоре появился Ренат, бодрый, явно полный сил, привычно поцеловал Алену и кивнул Вадиму.

— Доброе утро. Надеюсь, гость хорошо спал? — В его голосе не было и тени иронии. — Вадим, есть новости. После вчерашнего я сказал деревне, что ты о нас знаешь. Без ленты на улицу не выходи.

Ренат отпил кофе, который ему подала Алена. Кофе он пил.

— И чтобы ты лучше понимал, где находишься, я сегодня лично составлю тебе компанию. Готов?

Вадим кивнул.

— Пойдем. Я покажу тебе нашу Багрецовку без прикрас. Чтобы ты знал, какие решения тебе предстоит принимать.

Они вышли из дома. Воздух был другим. Вчера он пах дымом и прелой листвой, а сегодня под этим угадывался еще один, резкий, металлический, — запах крови. Он почуял это и вчера, у колодца, и решил тогда, что это ржавая цепь на вороте.

Люди на улицах больше не играли в обычную деревню.

Мужчины чинили крышу на одном из домов; увидев Рената, прервали работу, коротко кивнули.

— Доброго дня, Ренат Игоревич, — сказал один из них, старший. Вадим узнал в старшем мужика, который вчера чинил забор. Сегодня тот смотрел на Вадима иначе — холодно, прямо.

— Доброго, Михалыч, — Ренат остановился, оглядел их работу цепким взглядом. — Стропила проверь на южном скате, подгнили, кажется. И обрешетку там посмотри. До снега надо успеть закончить. Качество, сам знаешь, спрошу.

— Знаем, Игоревич, сделаем, не сомневайся, — серьезно ответил мужик, и они снова принялись за работу, но уже как-то собраннее, четче.

Они пошли дальше.

У следующего двора стояли две женщины и говорили на повышенных. Между ними, у калитки, лежала поленница — свежие березовые чурки, еще не колотые, сваленные в кучу у столба. Одна держала руку на поленнице по-хозяйски. Вторая стояла рядом, уперев руки в бока.

— Мне Михалыч сказал — с этого воза мне…

— А мне с первого, а первый вот он…

Обе увидели Рената разом и замолчали на полуслове. Не отступили, не поклонились. Просто замолчали, как замолкают, когда пришел тот, кто скажет.

Ренат не остановился. Замедлил шаг у поленницы, посмотрел на чурки, на одну, на другую.

— Кузьминым, — сказал он. — Тебе — со второго воза.

И пошел дальше. Вадим обернулся. Та, что держала руку на поленнице, убрала ее. Вторая уже брала первую чурку. Ни одна не посмотрела другой в лицо, и ни одна не возразила.

— Удивлен? — Ренат усмехнулся краем губ, не оборачиваясь. — Страх — плохой помощник в долгую.

— Внешний мир, — сказал Вадим. — Сюда ездят. Хлеб свежий возят и газеты, я видел.

— Ездят. До Покрова. — Ренат посмотрел на серое небо, на лес за деревней. — После Покрова сюда до весны никто не заедет. Ни грибник, ни охотник, ни автолавка. Дорога закрывается. Так было всегда, еще до нас.

Они прошли мимо группы женщин, сидевших на лавке у одного из домов и лущивших фасоль в тазик. Руки у них были быстрые, ловкие, стручок за стручком, не глядя. Но сегодня, завидев их, женщины замерли с руками над тазиком, потом все разом встали и опустили головы. Ренат кивнул им, спросил у одной, как здоровье ее младшего сына. «Получше, Ренат Игоревич, спасибо», — ответила та и глаз не подняла. Когда они отошли, за спиной снова застучала по тазику фасоль.

— А фасоль кому? — спросил Вадим. — Вы же не едите.

— Никому, — сказал Ренат. — Сеют за речкой, лущат, перебирают, по весне опять сеют. К Покрову здесь всегда перебирали фасоль. — Он не обернулся. — Руки должны знать работу, Вадим. У кого руки без дела, тот думает об одном, и ты уже знаешь о чем.

У разрушенной церкви, впереди, кто-то спорил. Не громко, но спор был слышен даже отсюда, и Ренат свернул туда, и Вадиму осталось идти следом.

У белой стены церкви, с облупившейся штукатуркой, стояли четверо и о чем-то спорили вполголоса. Высокий светловолосый парень держал руки в карманах и смотрел прямо. Улыбался он одним углом рта, и в улыбке сбоку не хватало зуба. Второй, пониже и шире, был с папиросой за ухом. Третий так и не снял кепку. Девушка с косой, перекинутой на грудь, первой заметила Рената и толкнула локтем соседа. Все четверо выпрямились разом, как по команде, которой никто не давал.

— Отдыхаете? — спокойно спросил Ренат.

— Да мы… это… Ренат Игоревич… — замялся высокий. Глаза у него стали настороженные.

— Споры — это хорошо, Евгений. Пока они не переходят в драку и не мешают делу, — Ренат окинул их строгим взглядом. — Но дела тоже должны делаться. Вам разве нечем заняться на ферме? Или дрова для общих нужд нарублены на месяц вперед?

— Мы сейчас пойдем, — буркнул Евгений, опуская глаза.

— Вот и идите, — сказал Ренат. — Дрова вечером посмотрю.

Парни и девушка молча развернулись и быстро пошли в сторону фермы. Ренат проводил их долгим взглядом.

Тот, что в кепке, ушел последним. На повороте он оглянулся — не на Рената, на Вадима, — и Вадим увидел его лицо целиком. Мальчишка. Лет двенадцати, не больше: шея тонкая, над губой пушок, кепка отцовская, велика, держится на ушах. Он шел за тремя взрослыми тем же шагом, что они, руки в карманах так же, и плечи так же, и это было неправильно, как ребенок в строю, который шагает в ногу со взрослыми.

Детей Вадим в деревне еще не видел. Одного — увидел. Он отметил это и оставил при себе, на потом.

— Молодежь, — сказал Ренат, поворачиваясь к Вадиму. — Силы много.

— А если кто-то из них решит уйти? — спросил Вадим. — Просто взять и уйти. Сесть в машину, которой у него нет, и уехать.

Ренат посмотрел на него внимательно, без улыбки.

— Отсюда не уходят, Вадим. Ни наши, ни чужие. Мы найдем и накажем.

— А если я не выберу вашу жизнь. Кто это сделает? Ты?

— Я, — сказал Ренат. — Это моя ответственность. Я не перекладываю ее на других.

— Это Багрецовка, — сказал Ренат, когда они подошли к калитке. — Наш мир. У тебя есть время подумать, хочешь ли ты стать его частью. — Он посмотрел на ленту на запястье Вадима, на завязанный крепкий узел. — Время идет, Вадим. Не трать его зря.

Он кивнул и, не дожидаясь ответа, вошел в калитку. Вадим остался стоять на дороге, глядя на деревню.

С холма она была как на ладони. Он снова стал считать трубы. Дымили семнадцать, как вчера.

Изнанка тишины оказалась не хаосом, а механизмом — сложным, отлаженным, умеющим выживать. И он был в нем чужой деталью, которую эта машина либо встроит в себя, либо отторгнет. Третьего он пока не видел.