– С чего ты взял, что случайных? – Фаль мотает головой так, что кончики ушей хлопают её по щекам. – Мастер ничего не делает случайно!
– Мне другое интересно, – задумчиво сказал Пан. – Наш Мастер определённо из демиургов. Но я никогда не слышал о Доме Кай. Однажды я спросил его об этом. Полчек велел мне заткнуться и не лезть не в своё дело. Я думаю, тайна связана с его Домом.
– И что это может быть за тайна?
– Знаешь, Фаль, – сказал козёл, загадочно понизив голос, – я давно думаю, что наш Мастер – бастард Падпараджи Единождымученицы. Не зря он про неё такую пьесу написал!
– Да ладно, – отмахнулась гномиха, – про неё куча пьес написана. Яркая личность… Да и не может быть мастеру двести лет. Даже если он из демиургов.
– А кто сказал, что Верховная Птаха тогда погибла?
– Вот не начинай, Пан! Скольким несчастным бабам отрубили большие пальцы, чтобы выдать их за выжившую Падпараджу? Иной раз на одной ярмарке одновременно штуки три собирали деньги на возрождение Империи, а встретившись, драли друг другу волосья культяпками, выясняя, кто из них самая самозванистая самозванка.
– Я застал Империю и видел Падпараджу, Фаль. Она не из тех, кого просто убить.
– Все однажды умирают, Пан. За двести лет она бы как-то да проявилась.
– Возможно, Верховная Птаха удалилась от мира. Но у её сына может быть совсем другое мнение насчёт реставрации!
– И кого он, по-твоему, ищет, торча по полдня в порту?
– Думаю, бастарда императорской линии. Ребёнок Падпараджи и потомок императора – за таким люди бы пошли. Власть Корпоры давно всех достала, а Империя стала синонимом золотого века Альвираха.
– Жизнь тогда правда текла мёдом и золотом?
– Ничего подобного, – помотал рогами козёл, – но плохое забывается. Если наш Мастер найдёт потомка Императора и станет с ним рядом, Альвирах вздрогнет.
– Умолкните болтливые безумцы,
чьи речи непристойны лицедеям,
ведущим жизнь в тени среди иллюзий! – вступил в беседу Шензи.
– Противны ваши мысли о коварстве,
которым вы беспечно наделили
честнейшего из смертных, Полчек Кая! – добавил Банзай.
– Не он ли поглощён одним искусством,
служа лишь театральному призванью,
единой Мельпомене посвящая
свои и устремленья, и желанья? – продолжил Шензи.
– Лишь этим объяснением достойным
мы не подвергнем Мастера деянья
постыдным обывательским сомненьям! – укоризненно подытожил Банзай.
– Эд? – спросил нетерпеливо Пан третьего голиафа. – Я ничего не понял!
– Мои сиблинги хотели сказать, что Мастер Полчек безусловно выше пошлых политических интриг, которые вы ему приписываете. Он гений театра, и его не следует мерить обывательскими мерками. Его жизнь – великий перфоманс, его творчество однажды потрясёт мир, а все его действия лишь поиск достойных выразительных средств для его гениальности. Кто знает, кого он ищет? Не того ли, кто однажды заменит болтливого вонючего козла у руля будущего величайшего театра современности?
– Так вот что вы про меня думаете, лысые мудилы? – возмущённо затопал копытами козел. – Вы, бездарности, считаете, что чего-то стоите без своего режиссёра? Лишь моя работа с магией иллюзий придаёт завершённость гениальным творениям нашего Мастера! И она же помогает скрыть вашу сценическую никчёмность от глаз искушённой публики! Да что вы вообще понимаете в искусстве, горные людоеды? Если бы не моя специфическая внешность, Альвирах не знал бы актёра лучше! И, кстати, я не «вонючий козёл», а демон, имеющий форму козла. Я не ем и не испражняюсь.
– Воняешь ты, Пан, всё равно как настоящий, извини, – сказал примирительно Кифри.
– Это психосоматика, – буркнул Пан. – Мой запах у вас в мозгах, а не в носу.
– Вот именно, – вздохнула Фаль, – нос хоть заткнуть можно.
***
– Франциско! – спрашивает вернувшийся в своё кресло в кабинете Полчек Кай.
– Да, господин?
– С какой целью ты прячешь от меня сегодняшнюю газету?
– Я бы ни за что не позволил себе, господин!
– Ты сунул её за стойку для зонтов, когда думал, что я не вижу. Это не лучшее место для свежей прессы.
– Вы правы, господин. Нам следует поставить в прихожей мусорное ведро. Единственно достойный сосуд для этого позорного вместилища врак и мерзкой клеветы.
– О, значит, наш вчерашний спектакль не прошёл незамеченным критиками?
– Вы о гнусных писаках с грязными перьями, которые они вынимают из глубины собственного ануса, чтобы написать очередной пасквиль коричневыми чернилами оттуда же?
– Кажется, сегодня там нечто особенное, – довольно кивает Полчек. – Обычная разгромная рецензия тебя бы так не возбудила. Будь любезен, прочти.
Гоблин, демонстративно кряхтя, отправляется за газетой. Возвращается, держа её двумя пальцами за уголок, как будто в руке у него не сложенные листы дешёвой серой бумаги, а дохлая крыса.
– Господин, вам не следует…
– Франциско Шнобель Пятый! Я сам знаю, что мне следует, а что нет.
– Как скажете, господин! – покорно склоняет ушастую голову гоблин и, брезгливо вытирая пальцы о сюртук, разворачивает газету.
– Очки, Франциско, – напоминает Полчек.
– Но, господин…
– Очки, я сказал. Мне надоело, что ты додумываешь письма там, где не можешь их прочитать. Это уже привело к нескольким казусам с контрагентами. Спичка до сих пор не может понять, почему в бар привезли гномий растворитель вместо виски. Хорошо, что нашей публике всё равно, что пить.