– Так что у каждого из нас бывают неудачные дни, – подвёл примирительный итог император. – Предлагаю сегодня на вечер всем поменяться ролями: Пьерше может отмалчиваться, как Кэрел, а Кэрел шутить вместо него. Договорились? – И он поманил всех за собой.
– А где княгиня Брунгервильсс? – опомнилась Сепиру.
– В музыкальной комнате. Мы сегодня совершенно случайно выяснили, что Аурелий помнит слова колыбельной, которую напевала Юйсинь, а Арэйсу – мотив, – отозвалась Шиа. – И она теперь загорелась, сидит, подбирает аранжировку. Если хотите, можем тихонько подойти и послушать в коридоре. Только не беспокойте её.
* * *
Друзья выразили горячие согласие. Им повезло: из комнаты как раз доносился тихий напев. Затем, под мягкий аккомпанемент рояля, зазвучала и сама песня. Очевидно, Арэйсу уже завершила основную мелодию и теперь работала над деталями, оценивая результат. Нежный, печальный голос совсем не походил на её повседневную манеру речи:
Позволь прижать тебя к груди,
Пока у ног моих играешь;
Дай поцелую твои ручки —
Ох, как ты резво убегаешь!
Что принесёт грядущий день,
То ведать не дано.
Но верь, однажды снова мы
Увидим вместе неба синь,
Сирени цвет и зимний иней —
Уж так нам суждено.
Пение прервалось, и зашуршала бумага: судя по всему, княгиня делала пометки. Затем, немного переменив аранжировку, Арэйсу продолжила с большей экспрессией. Напряжение нарастало, печаль перерастала в надрыв. Это была не колыбельная – клятва, пронизанная невысказанным страданием:
Теперь пора исчезнуть мне —
Хоть сердце стонет, мой любимый;
Я не пролью прощальных слёз,
Ко мне судьба неумолима.
Я буду петь для нас двоих
И в счастье, и в тоске,
Молиться за тебя, пока
Хоть капля крови есть во мне.
И так же резко, как произошёл всплеск, накал эмоций утих, вновь завершаясь успокаивающим напевом:
Моя душа всегда с тобой,
Иного места я не знаю —
Так не печалься, милый мой,
Тебя от бед я ограждаю.
– Аурелий… – Шиа осторожно тронула императора за рукав.
В его лучистых глазах стояли слёзы.
– Нет, я не об этом плачу, – быстро покачал тот головой. – Всё в порядке. – И он с улыбкой обнял эльфийку за плечо, показывая, что теперь, рядом с ней, у него есть надёжная опора.
С тех пор, как Аурелий по неосторожности воспользовался властью, которую имел над Арэйсу, в его душе выросла ледяная стена. Обращая внимание на присутствие княгини не более, чем на предмет обихода, он делал вид, что её как будто не существует. Свести общение до формального, как некогда поступил отец, – не лучший ли выход для них обоих? Однако эта живая песня, в которой было столько прошлого, столько искреннего сочувствия к умершей, с новой ясностью напомнила ему, кем на самом деле приходится ему Арэйсу. Единственная выжившая родственница, единственная душа, которая тоже знала матушку и, похоже, горевала о ней, единственная, с кем он мог бы разделить тёмное прошлое их семей… Почему так случилось, что именно с ней у него не получается найти контакт? Это какое-то родовое проклятие – не иметь взаимопонимания с близкими?
Материнская молитва тронула за душу всех, но только у Пьерше она вызвала приступ дурноты. Все годы молодой дружбы он видел в кронпринце товарища по несчастью – это немного облегчало тяжёлое бремя, помогало верить, что он, Пьерше, сам по себе не урод. Однако эта колыбельная, прежде сокрытая мраком неизвестности, обрушилась на него коварным ударом, переворачивая привычную картину мира: какими бы ни были обстоятельства, вынудившие императрицу Юйсинь оставить своего сына, она всегда любила его! Аурелий обладал сполна тем, что для Пьерше стало кровоточащей раной.
«Одиночество. Одиночество. Одиночество.
Бездонный омут, в уставшей душе червоточина», – всплыли в памяти чьи-то стихи.
Значит, Аурелий точно такой же, как и прочие жители Белой империи. Это он, Пьерше, одинок в своей ущербности. Никто не мог представить, что значит страстно мечтать о тепле родного дома и оставаться сиротой при живых родителях. Никто не мог разделить с ним это отчаяние, в котором раз за разом спрашиваешь себя: «Почему?» – и не находишь ответа. Быть может, где-то и были норды, подобные ему, но он их не знал.
Заметив бережный жест императора по отношению к возлюбленной, Пьерше впервые испытал нечто сродни зависти. Как непривычно и чудно? было наблюдать такие нежные, пронизанные доверием отношения в мире, где царили эгоизм и двуличие! Воистину, если бы он не был свидетелем, ни за что бы не поверил, что подобное существует. Как в книгах. Как в сказках… Неужели они и правда будут жить «долго и счастливо»?
Впрочем, для этого не хватало пока что официальной коронации эльфийки. И всё-таки можно утверждать, Аурелию несказанно повезло. Да, кронпринц, безусловно, много страдал – но сколько же приобрёл взамен! Его не жжёт клеймо брошенного ребёнка, он не стыдится своего отца, у него есть эта колыбельная, как знак высшей материнской заботы, у него есть девушка, которая оставила ради него родную страну… И всё это задаром. Аурелию никогда не надо было становиться кем-то особенным, чтобы получить чью-то любовь. А он, Пьерше? Всю жизнь лезет вон из кожи.
«Почему я не встретил Шиа, пока был послом в Островной империи? Быть может, всё сложилось бы по-другому». Эта мысль зудела на краю сознания, заставляя испытывать чувство упущенной возможности. «И Кэрелу тоже гораздо лучше, чем мне. – Пьерше украдкой бросил взгляд на задумчиво слушающего музыку князя. – Занимается любимым делом – и ничего ему больше не надо! Ничто его не тревожит. Ничто не способно вывести из себя. Всегда собранный, уравновешенный. Такими только рождаются».
– Никогда подобного не слышала. Неужели Юйсинь сама придумала эту колыбельную? – подала голос Сепиру, и Пьерше, очнувшись, вернулся в реальность.
– Я обыскал все детские книги, но не нашёл её там. Видимо, сама, – обернулся на ходу Аурелий: они уже направлялись в морскую гостиную. – Матушка мне пела её всего один или два раза. Чудо, что я запомнил слова.
«Да даже Сепиру лучше, чем мне! Живёт, как хочет, несмотря на протесты родни, и совершенно не переживает по этому поводу. Почему, почему я не один из них, а именно Я?» – пронеслась осколочная мысль, но, услышав рассуждения о почившей императрице, Пьерше невольно включился в разговор:
– По правде говоря, Аурелий, в тех письмах принца Терпция, которые ты мне дал прочитать, у меня не сходится один момент.
– Какой же? – встрепенулся император.
– Я заметил, что все пять лет до семнадцатилетия твой дядя только и жалуется на несправедливость судьбы. Как старик и говорил, второго близнеца сильно задевало то, что все магические способности достались лишь его брату. Но в семнадцать лет он резко меняет мнение.
– Да, помню.
– Вот это-то меня и озадачило. Как он смог, столько лет сокрушавшись по поводу своей «увечности», вдруг махнуть на всё рукой? Ведь, в конце концов, Его Высочество Терпций отличался не только от своего брата, но и от остальных нордов. Я бы на его месте не смог вдруг взять и перестать чувствовать себя неполноценным. Это ощущение снедало бы меня вечно, – мрачно объяснил Пьерше.
– Но ведь мы способны переживать сильнейшие душевные потрясения, после которых наше мироощущение полностью меняется. Исподволь наше сознание ищет пути освобождения. Тому свидетельствует множество примеров: преступник, начавший новую жизнь, или горожанин, бросивший привычный быт и ушедший в религию… Мне это показалось вполне правдоподобным, – возразил Аурелий.
– Не знаю, быть может, это моё личное ощущение, – равнодушно пожал плечами граф. – Просто если бы Терпций выражал в дальнейших письмах хоть какую-то досаду по поводу своего магического уродства – для меня это выглядело бы более естественно.