Сказки-заплатки. Заплатки из сказок и ненастоящих рассказов, но настоящих слов
Мария Аркадьевна Микийчук
Сказки, сплетённые из реальности, становятся материалом тонким, кружевным. В них запутываются настоящие факты, и всё это сшивается воедино только специально отобранными словами, чтобы получился то ли сборник сказок, то ли лоскутное одеяло. Одним словом, не тексты, а сказки-заплатки.
Сказки-заплатки
Заплатки из сказок и ненастоящих рассказов, но настоящих слов
Мария Аркадьевна Микийчук
© Мария Аркадьевна Микийчук, 2020
ISBN 978-5-0051-8549-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Свой
Хелю Словесу
Тишина в этих краях обычно была трёх цветов – белая, фиолетовая и пронзительно-синяя. Все знали, что когда опускалась ночь, и тишина становилась чёрной, на самом деле это не цвет. Это тишина закрывает глаза, чтобы впитать в себя новые холодные силы.
Спокойствие казалось нежно-мятным, посеребрённым, и даже на вкус было, как мята со сливками в самой тающей во рту жевательной конфете. Через бесконечные холмы текла чёрная река. Она текла одновременно через расстояние и через время, поэтому вид у неё был немного кособокий, и казалось, что рябь на воде идёт в две стороны.
Люди, живущие в тех краях, были мудры, потому что знали: до реки сражайся, как тигр, но после реки замри, как рыба. За всё, что было им дорого, они боролись до последней капли крови ровно до момента, когда судьба и выбор другого человека принимали у них полномочия. После этого они пожимали плечами и шли домой пить чай, потому что знали: как не могли они повлиять на течение реки, так не могли они повлиять на некоторые вещи. Знали они и другое: когда ты кого-то бесконечно спасаешь, а не учишь спасаться, ты привязываешь его к своей ноге, как собаку к столбу, и куда тебе спастись потом самому с такой ношей? Поэтому местные никогда не заключали браки ради спасения или желания властвовать, а если и помогали тем, кого вынесло на берег реки, то только едой, крепким чаем и временным кровом. Из-за этого другие считали их равнодушными и опасными чудаками. Местные знали, какая тишина на вкус, а оттого не любили шуметь. Медленно, как старики, они зарывались в пушистые колоски тимофеевки в бесконечных полях и смотрели на золотые небеса, замерев. В эти моменты они сами становились кто реками, кто озёрами, и понимали, что они хотят от мира в этот вторник – двигаться куда-то, пробивая скалы, или просто замереть в царственном величии, наслаждаясь гармоничностью рельефа своих берегов, давая тихую заводь зверям и глоток целебной воды путникам.
Из-за этой особенности в том краю было очень затруднительно работать картографам. Они никогда не знали, настоящие ли это озеро или река – или кто-то из местных жителей находит просветление и понимает, чего он хочет от жизни. Приходилось аккуратно подходить к берегам и уточнять у воды.
Надо ли говорить, что картографы не очень-то рвались здесь работать, поэтому в основном в край спокойствия и тишины отправляли студентов.
Двое из этих студентов влюбились в это место и решили остаться.
Один из них полюбил чёрную реку бесконечной любовью, похожей на венки с горящими свечами на воде, медленно исчезающими в темноте. Его ступни чувствовали дороги и мостовые близлежащего города, а созвездия над его головой помогали ориентироваться: он был дома. И единственное, чего ему не хватало – это леса рядом, небольшого леса из вязов, и когда он смотрел на этот край реки, то видел этот призрачный лес, и ему было больно.
Второй наконец-то понял, что пришёл в свой край. Местные казались ему мудрыми и хищными, не такими бессловесными в глобальных спорах, как его амёбоподобные друзья, и в их ритуалах чудилось ему что-то, достойное восхваления. Он стал бесконечно восхищаться. Посмотрите, говорил он, эта река, что течёт передо мной, она похожа на сердце моё, на вены мои. Я чувствую себя одним из вас, я вижу в своём орлином взоре остроту и резкость звёзд, что пробивают иглами небо в момент, когда тишина замолкает, я чувствую себя давно ушедшим из этого места и вернувшимся после долгих скитаний. Он рисовал местные места и каждому из местных описывал глубину, ширину и технические характеристики любви к этому краю. Как же он хохотал над первым студентом! Этот лицемер, говорил он местным жителям, остался здесь только для того, чтобы изменить это место, потому что он не любит его таким, какое оно есть.
Однажды молчаливый первый студент исчез, и второй восторжествовал, словно он победил в каком-то соревновании, о котором знал только он. Второй закатил вечеринку, а после описал всем своим знакомым эту землю, и те, восхищённые его способностью описывать, приехали. Это были грубые и толстокожие люди, и слова второго студента казались им наркотиком, потому что были резкими и сладкими, пробивали их кожу и вливались в кровь, вызывая зависимость. Они много шумели – как и он, не заботились о чистоте, плевали шутки ради в глаза местным жителям, запускали кораблики в чёрную реку, резали себе букеты из тимофеевки на память, как это делал второй ежедневно, отчего двор его дома быстро стал пустырём.
Второй почувствовал себя непобедимым в окружении друзей. Ему казалось, что это место создано для него, и он – един с сердцем этого мира, он был создан для того, чтобы жить здесь. Во сне ему привиделось, что он доказывает всему миру, что избран для великих дел – входит в чёрную реку и выходит из неё невредимым.
Он собрал всех жителей деревни и произнёс речь. Он разделся перед ними догола, чтобы они посмотрели, как он хорошо сложен. И зашёл в реку.
Река дала ему побарахтаться вдоволь, то топя, то давая глотнуть воздуха. Когда он звал на помощь, его друзья начали кричать, ужасаться, бегать по берегу и рвать на себе волосы, а местные стояли молча и ничего не делали. Среди них, уже на последнем издыхании, он увидел первого студента с большим мешком. Лицо у первого студента было такое же отстранённое: он понимал – что ушло в реку, нужно отпустить с хладнокровием рыбы. Даже не досмотрев гибель второго, он так же спокойно отвернулся первым и пошёл домой пить чай.
Проклиная это место, друзья уехали с телом второго, обещая запеленать его, как святого, и молиться на него, да только забыли об этом и вышвырнули его тело на полпути, так и не похоронив, потому что на самом деле им было наплевать на него, когда он был уже мёртвым, им нравился он царственным и болтливым.
А первый на следующее утро, хорошенько выспавшись, вышел к берегу реки, где видел лес из вязов. Он высыпал из мешка вязовые семена и стал молча сажать их, заполняя пустоту призрачных пока деревьев. Постепенно к нему подошли местные, и тоже стали молча помогать ему.
Потом они все вместе сидели на месте будущего леса, пили чай из термоса, смотрели на чёрную реку. Они все знали: свой не стал бы разрезать мятное спокойствие словами, потому что это – как лить на мяту прокисшее лечо с гарью, тухлыми яйцами и перцем чили. Свой не стал бы говорить, что он свой, потому что на что ему убеждать – он знает, и остальные видят его. И своему не нужно расчерчивать мир на смысловые конструкции, на поразительные и несущие высшее предназначение чёрные линии абзацев, потому что все они имеют смысл для него сами по себе, как привычный ландшафт, а не чёткие буквы на скрижалях с туманящим мозг смыслом.
Через много лет на месте призрачного леса вырос лес из вязов. И когда у людей спрашивали, кто его посадил, они спокойно отвечали: «Свой».
Зельда в университете ворчливых чар
Юлии Гречушкиной
– Добрый день! – жизнерадостно поздоровалась златокудрая полненькая девушка. Весь вид её был концентрированным описанием утра в богатом поместье: кожа – как сметанные булочки к чаю, глаза – как чай с лимоном, платье – цветущие белоснежные азалии, а на щеках румянец, похожий на восходящее солнце. – О, чудесный юноша, вы не подскажете, как мне пройти на кафедру бесноватых университета ворчливых чар?
Пятикурсник, до этого мрачно опаздывающий на лекцию, аж затормозил.
– Ты что, шальная? – спросил он скорее изумлённо, чем грубо. Сообразив, что ошеломление прорвалось в его голос против его воли, он овладел собой и дальше продолжил уже с отвращением, как учили. – Тебе нахрена туда? Заблудилась, что ли, малолетка?
В глазах у девушки засверкали звёзды беспричинного восторга – она захлопала в ладоши и воззрилась на него, как на бога.
– Как же вы прекрасно ворчите, чудесный юноша! – воскликнула она. – Я мечтаю когда-нибудь стать таким же прекрасным негодователем и тоже приносить в мир только мрак и ненависть, потому что с моим характером люди обычно только обижают меня и используют для своих мрачных целей. Боже мой, какие интонации, какие обороты! Скажите мне – вы так молодо выглядите, может быть, вы уже преподаватель?
Отвыкший от доброго слова старшекурсник внезапно даже для себя заалел щеками.
– Нет, – буркнул он. – А кафедра там.
Девушка совершенно не выходила у него из головы – он хотел бы сказать, что целый день, но, к сожалению, целый месяц, пока он не увидел её в очередной раз в толпе, и не присоединился к ней за завтраком, завороженно глядя на то, как она дует на чай и щебечет что-то жизнерадостное о том, как чудесно ей вчера рассказали, как рассказывать обо всех случаях так, словно это было худшее событие в вашей жизни.
– Я твоя новая соседка, меня зовут Зельда, – сказала незнакомая девушка, расстилающая белоснежную скатерть с аккуратно вышитыми цветочками на их общем старом трухлявом столе. Она красиво разложила вышитые салфетки и поставила обратно на стол вазу, теперь наполненную местными корявыми ромашками, бог знает почему теперь смотрящимися однозначно мило. – Я так рада делить с тобой комнату. Ты уже второкурсница, и наверняка знаешь очень много ужасных слов! Я буду невозможно рада научиться у тебя, как быть злой и мрачной.
Одджит вообще планировала третировать первокурсницу самым ужасным образом, потому что прошлая девочка сбежала в слезах прямо в начале учебного года, но от этого ласкового тона замерла и застыла в дверях с открытым ртом.
– Ты что, шальная? – спросила Одджит скорее изумлённо, чем мрачно.
– Думаю, что да, недаром же все меня об этом спрашивают, – рассмеялась Зельда; в этот момент некогда грязная, а теперь сияющая чистотой микроволновка тренькнула, и Зельда кинулась к ней и вынула из неё, как из какого-то волшебного портала, целую тарелку с пышными и невероятно большими домашними пирожками. – Вот, – сказала она. – Угощайся, пожалуйста, я их испекла дома. Вот эти с яблоками, эти с рисом, а эти мясные. А здесь есть где-нибудь духовка, ты случайно не знаешь? Ах, я дождаться не могу, когда стану просто кошмарным человеком и профессиональным негодователем!
Одджит посмотрела на два пирожка с рисом, её любимых… Воровато закрыла дверь и, поблагодарив (что, конечно, ни в коем случае она не должна была делать!), вгрызлась в первый пирожок, внезапно для себя очутившись в каком-то подобии рая.
Разумеется, студенты-негодователи не готовили, чтобы ещё больше ворчать на столовскую еду, распаляя свой гнев. Но весь этаж потихоньку скинулся и купил Зельде плиту с духовкой. Она была ужасно счастлива, готовя в свободное время что-нибудь вкусное, а потом проходя по этажу и тайком разнося таким ужасным негодователям пирожки, запеканки, кремовые пирожные, эклеры и другие вкусные вещи.
А уж когда она готовила яблочный пирог, весь этаж, все девятнадцать человек, собирались у неё в комнате, сидели на полу, вдыхали завораживающий аромат теста и яблок, а как-то так незаметно и разговорились, рассказывая друг другу смешные истории из детства. Оказалось, все они – очень дельные ребята, и с ними можно иметь дело. И даже, если не особенно это афишировать, дружить.
Несмотря на то, что Серафим был юным преподавателем, только закончившим университет ворчливых чар, даже пятикурсники боялись его, как огня. И было, за что! Мало того, что он доводил до слёз даже матёрых студентов, поговаривали, что в прошлом году на финальном экзамене он довёл до слёз председателя комиссии, и после тот уволился.
Разумеется, когда Серафим вызвал к себе Зельду, все были в настоящем ужасе.
– Если он обидит её, я убью его, – прошептала Одджит, что было, разумеется, крайне непрофессионально, но очень правдиво – и отлично отражало эмоции абсолютно всех, кто сейчас дрожал за Зельду и хотел для неё только, кхгм, не самого плохого. – Клянусь всем злом мира, я его убью.
Зельда и правда вернулась в комнату в непривычном для себя настроении, но она не плакала, глаза её сияли ещё сильнее, чем обычно – но сияли как будто изнутри.
– Ой, вы все тут собрались, как чудесно! – воскликнула Зельда. – Давайте-ка по такому поводу я испеку вам персиковый торт.
От персикового торта никто не отказался, а спрашивать, всё ли в порядке, все немного боялись.
Только Одджит сразу поняла, в чём дело, и долго недоверчиво качала головой и улыбалась.