Душа Лилит
Эль-Рами на миг остановился. Он прошел по Стрэнду, затем вдоль Пикадилли и почти достиг Гайд-парка. Он вынул карманные часы и взглянул на циферблат – близилась полночь. В следующий миг кто-то сильно ударил его в спину и попытался выхватить из руки часы, но вдруг громко вскрикнул и замер на месте.
Эль-Рами медленно повернулся и оглядел вора.
– Итак, друг мой? – любезно заговорил эль-Рами. – Зачем вы это сделали?
Парень в замешательстве оглядывался по сторонам, но не смог выдавить из себя ни слова: его рука так и застыла в вытянутом положении, а пальцы судорожно стискивали золотые часы.
– Советую вернуть мне мою вещицу, – с холодной улыбкой продолжил эль-Рами и, шагнув к злоумышленнику, разогнул сжатые пальцы по одному, взял часы и убрал в свой карман.
В тот же миг рука вора безвольно повисла вдоль туловища, но он по-прежнему стоял на месте, неистово дрожа, словно от внезапной лихорадки.
– Уверяю, этот предмет доставил бы вам массу неудобств. С краденым сплошная морока. Кажется, вы слегка обескуражены? Ах, вы испытали легкое потрясение, не более того. Полагаю, вам доводилось слышать об электрических скатах? Видите ли, в наш научный век встречаются и люди, которые могут ударить электричеством. И я один из них. В наши дни следует быть осторожнее, когда до кого-нибудь дотрагиваешься. Скоро вам станет лучше – не волнуйтесь!
Эль-Рами говорил добродушно, рассматривая вора с большим любопытством, словно редкого жука или лягушку.
Лицо несчастного парня задергалось, и, сделав умоляющий жест, он прохрипел:
– Вы не сдадите меня полиции? Я умираю с голоду.
– Ничего подобного! – решительно возразил эль-Рами. – Не лгите, друг мой; это большая ошибка, как и воровство. И то и другое обернется для вас сплошными неприятностями, а избегать неприятностей – главная цель современной жизни. Вы вовсе не голодаете – вы упитанны, как откормленный кролик.
Ловким движением эль-Рами задрал широкий рукав вора, обнажив под ним сильную, мускулистую руку.
– Да вы сегодня отведали мяса больше, чем я бы осилил за целую неделю! Все с вами будет в порядке. Вы профессиональный вор… скажем, некий адвокат? Только вместо того, чтобы вежливо отстаивать свое право на жизнь посредством бумаги и пера, вы грубо заявляете о нем, украв часы. Поступок весьма прямолинейный, но не культурный, и при нынешних нравах не окупается, поверьте. Впрочем, я вас утомил! Вам уже лучше? Тогда всего хорошего!
Эль-Рами намеревался продолжить свой путь, но пришедший в себя грубиян быстро шагнул к нему.
– Я хотел сбить вас с ног! – начал парень.
– Знаю, – спокойно ответил эль-Рами. – Желаете попробовать снова?
В глазах парня читалась смесь изумления и страха.
– Тут вот какое дело, – продолжил вор. – Только вы достали часы, а они давай сверкать да переливаться…
– И вас соблазнил этот блеск, – завершил за него эль-Рами. – Понятно. Мне не следовало их доставать, признаю. Но когда я достал часы, вам не следовало ими соблазняться. Мы оба дали маху. Так давайте же впредь постараемся быть мудрее. Прощайте!
– Черт меня побери, вот ведь странный тип, да еще и жуткий! – вырвалось у парня. Он не на шутку перепугался и все еще не отошел от пережитого потрясения. – Будь я проклят, если это не самый чудной на свете тип!
Но «самый чудной на свете тип» не слышал ни слова из этих замечаний. Он перешел на другую сторону улицы и продолжил неспешную прогулку, подхватив нить прерванных размышлений, будто ничего не произошло.
– Глупцы! Все глупцы! – бормотал эль-Рами. – Воры грабят, убийцы лишают жизни, рабочие трудятся в поте лица, все мужчины и женщины вожделеют, живут и умирают – ради какой цели? Ради какого развития? Ради чего, в конце концов? Разрушения новой жизни? Ради рая или ада? Мудрости или блажи? Доброты или жестокости? Бога или дьявола? Чего же именно? Если бы я это постиг, то стал бы мудрым, а до тех пор я такой же глупец. Глупец среди глупцов, одураченный Судьбой. Я разгадаю Ее тайну, покорю Ее и брошу Ей вызов!
Он остановился и с долгим, глубоким вдохом снова обратил взор к звездам. Губы эль-Рами беззвучно двигались, словно он произносил про себя какую-то клятву или молитву. Затем он пошел быстрее и больше не останавливался, пока не достиг места назначения – тихого старомодного квартала неподалеку от Слоун-стрит. Он приблизился к скромному домику на две квартиры, стоящему в ряд с похожими зданиями. Единственное, что выделяло его жилище среди остальных, – тяжелая дубовая дверь со старинным орнаментом, которая легко открылась, когда эль-Рами повернул в замке ключ, а потом закрылась за ним, не произведя ни малейшего шума.
III
В тесной прихожей тускло горела красная лампа. Ее лучей было достаточно как раз для того, чтобы разглядеть деревянный крючок, на который эль-Рами набрасывал пальто и шляпу. Едва избавившись от верхней одежды, он выключил и этот слабый источник света. Затем открыл боковую дверь и вошел в свою комнату – колоритное помещение, вытянувшееся по всей длине дома, с востока на запад. По всей видимости, здесь некогда располагались гостиная и столовая, разделенные распашными дверями. Но от дверей избавились, и теперь в проеме висела тяжелая шелковая ткань янтарного цвета. Этот шелк, вероятно, был редкого и дорогого изготовления: эль-Рами включил большой электрический светильник-цветок, свисавший с потолка на затейливых серебряных цепочках и соединенный тонким шнуром с настольной лампой, и на шелковой ткани, словно россыпь бриллиантовой крошки, заиграли серебристые отсверки. В комнате не было ничего особенно красивого или ценного. И все же, несмотря на отсутствие роскошных предметов, здесь ощущался дух роскоши. Кресла в комнате стояли самые обычные – все, за исключением одного: изысканно вырезанного из черного дерева и украшенного подушками красного и янтарного цвета. Стол из простой крашеной сосны был накрыт темной шерстяной тканью, расшитой золотыми нитями. Сверху лежало несколько геометрических инструментов, рядом виднелись два больших глобуса, а вдоль стены – полка с оружием для фехтования и большой шкаф, до отказа заполненный книгами. В углу стояло пианино из черного дерева, а на маленьком приставном столике громоздился тяжелый дубовый сундук с латунной окантовкой и двойным замком. Обстановку завершала простая солдатская койка. Сейчас она была частично сложена и почти целиком скрыта под небрежно наброшенной медвежьей шкурой.
Устроившись в большом резном кресле из черного дерева, эль-Рами разбирал стопку писем, лежащих на рабочем столе. Кто только ему не писал – принцы, политики, дипломаты, финансисты и люди искусства. Узнав почерк на некоторых конвертах, эль-Рами хмурился и отбрасывал их, не вскрывая.
– Пусть подождут, – тихо проговорил он. – Любопытно: человеку решительно невозможно быть незаурядным без того, чтобы не собрать вокруг себя кучку самых заурядных умов, слетающихся, словно мухи на мед. Кто бы поверил, что я, едва ли обласканный земными благами и живущий довольно скромно, окажусь, помимо всякого моего желания, на короткой ноге с королями? Буду в курсе новейших правительственных мер еще до того, как их предадут общественной огласке? Стану хранителем секретов милорда и миледи, да так, чтобы ни один не ведал про другого, и смогу потешаться над их пустячными супружескими разногласиями, словно эти люди – марионетки, играющие роли в кукольном спектакле? Я не прошу их доверять мне свои тайны, я не хочу, чтобы они меня искали, но «по-прежнему я слышу крик: “Идут!”»[4] – а свойства моей натуры таковы, что я, как магнит, притягиваю, и потому нет мне покоя. Впрочем, быть может, это и к лучшему. Мне необходимо внешнее отвлечение, ибо мой разум, словно натянутый до предела лук, сосредоточен лишь на центре мишени – на Главной Тайне – и в конце концов может не выдержать. Но нет! Теперь неудача исключена! Закаленный против любви, ненависти и прочих земных страстей человеческих, я должен преуспеть – и я преуспею!
Эль-Рами подпер голову рукой и вдруг о чем-то крепко задумался: его глаза расширились и ярко засверкали, будто в их глубине взметнулись искры пламени. Но не просидел он так и пары минут, как дверь осторожно открылась и красивый юноша, одетый на восточный манер в просторную белую рубаху и жилетку, молча замер на пороге, словно в ожидании приказа.
– Итак, Фераз, ты услышал мой призыв? – ласково спросил эль-Рами.
– Я услышал голос брата, – ответил Фераз низким певучим голосом, в котором звучали завораживающие чужеземные интонации. – Сквозь пелену облаков и безмолвия его любимый голос стал музыкой для моих ушей. Он позвал, и я явился.
С легким вздохом Фераз скрестил руки на груди и замер, будто прекрасная статуя, в которую по мановению волшебства вдохнули жизнь. Чертами он походил на эль-Рами, но кожа была белее, а глаза – мягче и по-женски красивы. Тугие завитки черных как смоль волос ниспадали на лоб, а тело, стройное как кипарис, являло совершенный образец силы и изящества. Но сейчас юноша казался странно отрешенным: его глаза, хоть и пристально устремленные на лицо эль-Рами, были словно у лунатика – столь же широко распахнутые и стеклянные. А когда он говорил, то рассеянно улыбался, будто слышал где-то вдалеке прекрасное пение.
Пару минут эль-Рами изучающе смотрел на Фераза, а затем, оторвав от юноши взгляд, тряхнул изящный серебряный колокольчик, стоявший рядом на столе. В тишине резко прозвучал звонок.
– Фераз!
Фераз вздрогнул, протер глаза и кинулся к брату с совершенно другим выражением лица: теперь черты юноши ожили, в них читалась пылкая радость, и это делало его красоту еще ярче, а его самого – поистине достойным восхищения живописца или скульптора.
– Эль-Рами! Наконец-то! Как вы поздно! Я очень долго ждал вас, а потом уснул. Простите! Но, полагаю, вы призвали меня как обычно? И я не подвел? Ах, нет! Я бы все равно явился, даже с того света!
Фераз опустился на колено и с почтением прижался губами к руке эль-Рами.
– Где вы были весь вечер? – продолжил юноша. – Я так скучал. В доме стало очень тихо.
Эль-Рами нежно потрепал брата по кудрям.
– Ты бы мог наполнить тишину звуками лютни и своего голоса, Фераз, если бы пожелал, – сказал он. – Что касается меня, то я ходил в театр на «Гамлета».
– О, зачем же вы туда пошли? – порывисто воскликнул Фераз. – Я не стал бы смотреть эту пьесу! Ни за что на свете! Такую поэзию нельзя осквернять, произнося вслух устами актеров! Ее лучше читать, обдумывать, чувствовать! И тогда ее получится увидеть – вот самое лучшее!
– Ты говоришь как поэт! – снисходительно заметил эль-Рами. – Ты еще юн и рассуждаешь в силу своего возраста. Кстати, ты приготовил мне ужин?
Фераз с улыбкой вышел из комнаты и через пару минут вернулся, держа поднос с изысканно сервированными закусками, который поставил перед братом с уважением и покорностью вышколенного слуги, прислуживающего хозяину.
– Ты ужинал? – спросил эль-Рами, наливая вина из изящного итальянского графина.
Фераз с кивком произнес:
– Да. Со мной ужинала Зароба. Но сегодня вечером она была не в духе – не промолвила и слова.
– Вот уж необычно! – улыбнулся эль-Рами.
Фераз продолжил:
– Сюда приходило много людей. Все хотели вас видеть. Они оставили свои визитные карточки. Некоторые спрашивали, как меня зовут и кто я. Я отвечал, что я ваш слуга, но они мне не верили. Среди посетителей были и важные господа: они приезжали на больших каретах с гарцующими лошадьми. Вы посмотрели их карточки?
– Нет.
– Ах, какой вы безразличный! – весело воскликнул Фераз.
В его взгляде еще сохранялась некоторая затуманенность и отрешенность, но он уже говорил с мальчишеской бойкостью, которая больше соответствовала его годам. Феразу не было и двадцати.
– Вы так корпите над великими идеями, что совершенно не замечаете малого. А все эти герцоги и графы, которые наносят вам визиты, себя-то уж маленькими людьми не назовут!
– И все же многие из них – самые ничтожные среди маленьких людей. – В размеренном голосе эль-Рами послышалась едва заметная насмешка. – Носители славных исторических фамилий, которые они едва ли не презирают, эти люди делают все, чтобы очернить память о своем древнем роде низменными страстями, грубыми вкусами и чванством, а также недостатком истинного ума. Не стоит о них и говорить. Английская аристократия некогда была великим древом, но теперь его могучие ветви опали – распилены и превращены в годную для продажи древесину. Все, что осталось, – это гниющий старый пень. Так что, Зароба не сказала тебе вечером ни единого словечка?
– Ни единого. Зароба была очень подавлена. Велела передать вам, что все хорошо. Обычный ее ответ, но я его не понимаю. Что должно быть «хорошо» или «плохо»? Вы никогда не открываете своих тайн.
Фераз говорил с улыбкой, однако в его красивых глазах светился живой интерес. Казалось, он бы задал еще вопросы, если б только посмел.
Эль-Рами словно бы не замечал обращенного к нему вопрошающего взгляда.
– Расскажи о себе, – попросил он. – Ты сегодня заглядывал в Страну грез?
– Я был там, когда вы призвали меня, – быстро ответил Фераз. – Я увидел Родину, ее деревья и цветы. Я слышал плеск фонтанов и журчание ручьев. Там сейчас собирают урожай. Я слышал, как пели жнецы, когда несли домой снопы.
Брат окинул его долгим удивленным взглядом.
– Как сильна твоя вера! – воскликнул эль-Рами с оттенком зависти в голосе. – Ты полагаешь, будто это твоя Родина. Но это лишь мысль – мысль, порожденная видениями.
– Разве может лишь призрачная мысль вызвать любовь и тоску? – пылко возразил Фераз. – О нет, эль-Рами! Не может! Я знаю страну, которую столь часто вижу, погружаясь в то, что вы именуете «грезами». Мне знакомы ее горы. Люди, которых я вижу, – мои соотечественники. Да! Меня там помнят. Как и вас. Мы жили там однажды и вернемся вновь! Ведь это и ваш дом тоже – яркая далекая звезда, где нет смерти, а есть лишь сон. Почему мы были изгнаны из нашего рая, эль-Рами? Может ли ваша мудрость дать ответ?
– Понятия не имею, о чем ты толкуешь, – резко ответил эль-Рами. – Я уже сказал тебе, ты говоришь как поэт. Люди более суровые добавили бы: как безумец. Ты вообразил, будто был рожден, или появился на свет, на другой планете, жил там, но был изгнан оттуда неким загадочным роком и обречен существовать здесь в человеческом обличье. Повторяю, Фераз, это лишь твоя фантазия – плод двойной жизни, которую ты ведешь, причем не по моей воле или наущению. Я верю лишь в то, что доказуемо. А то, что ты говоришь, – за гранью всяких доказательств.
– А все-таки, – глубокомысленно заметил Фераз, – хоть это и не постичь разумом, я все равно уверен в том, что чувствую. Мои «грезы» реальнее, чем сама жизнь. А что до моих любимых соотечественников, клянусь, я слышал, как они поют на празднике урожая.
Быстро шагнув к пианино, он открыл крышку и заиграл. Эль-Рами безмолвно откинулся на спинку кресла в глубокой задумчивости: неужели обыкновенному клавишному инструменту под силу издавать столь чарующие звуки? Существует ли на свете музыкальное произведение, которое при прослушивании способно породить такую божественную и сладкозвучную гармонию? В этой мелодии не было ничего земного – казалось, она скользит из-под пальцев музыканта, словно ласковое дуновение ветерка. Из уст эль-Рами вырвался невольный вздох, услышав который Фераз с улыбкой обернулся.
– Разве вам не знакома эта мелодия? – спросил он. – Неужели вы не видите их, прекрасных, легких и гибких станом, идущих через поля домой в лучах низко висящего в западном небе багряного диска? Ведь вы же помните? Помните?
Легкая дрожь пробежала по телу эль-Рами. Он прижал пальцы к глазам и, казалось, неимоверным усилием овладел собой. Затем, подойдя к пианино, взял в руки ладони младшего брата и прижал к своей груди.
– Береги свои иллюзии, – дрогнувшим голосом тихо произнес эль-Рами. – Береги их. И свою веру. Твоя доля – мечтать, а моя – доказывать. Моя участь труднее. Быть может, в твоих грезах таится истина, а в моих доказательствах – обман. Это ведомо лишь Господу! Не был бы ты моим единокровным братом и самым дорогим для меня человеком на свете, мне как любому ученому, стоящему этого звания, следовало бы оборвать крылья, на которых устремляется в полет твоя фантазия, и превратить тебя в обычного червя, ползающего по земле, какими мы все и сотворены. Но я не могу. У меня не поднимается рука. А если б даже и поднялась… у меня нет такой власти. Спокойной ночи!
Не удостоив брата больше ни словом, ни взглядом. Эль-Рами решительно вышел из комнаты. И юный прекрасный Фераз смотрел ему вслед с сомнением и затаенной печалью. Стоит ли обретать такую мудрость, размышлял он, если мудрость порой делает человека несчастным? Правильно ли жертвовать Верой ради Факта, если Вера согревает, а от Факта веет холодом? Что лучше – мечтать о вероятном или воплощать реальное? И что в итоге реальный факт? А что – лишь вероятность? Фераз задумался над этой задачей – она вносила разлад в гармонию его ума и лишала покоя. Впрочем, скоро он отогнал от себя неприятную мысль и, закрыв пианино, оглядел комнату, дабы убедиться, что старшему брату сегодня вечером больше не потребуется никаких услуг. А затем удалился, чтобы вновь уйти в мир своих грез – и, быть может, присоединиться к хору «соотечественников», поющих на звезде, которую он считал своей родиной.
IV
Тем временем эль-Рами не спеша поднялся по лестнице на второй этаж и замер на узкой площадке, прислушиваясь. В доме стояла полная тишина. Сладостная, нездешняя «песнь урожая» смолкла, хотя в ушах эль-Рами, казалось, еще звучали отголоски этой мелодии – словно аромат, оставшийся от пронесенных мимо цветов. И с этим смутным ощущением он вслушивался в глубокое безмолвие. Эль-Рами стоял, устремив пристальный взор на закрытую дверь напротив. Дверь, которая, если бы ее сняли с петель и выставили в музее, могла бы получить первое место за совершенство росписи. Художник превратил дверное полотно в изящную шпалеру, увитую бледными розами и пурпурными страстоцветами. На верхней половине, среди цветов, сидел купидон, задумчиво прижимающий бутон к пухлым губам, а под ним, распростершись в отчаянии на изогнутой ветви, его брат-близнец оплакивал, словно ребенок, печальную судьбу мертвой бабочки, которая лежала на его пухлой розовой ладошке. Эль-Рами так долго и пристально смотрел на чудесную картину, что можно было подумать, будто он видит ее впервые и от восхищения не в силах оторвать глаз, однако на самом деле он едва ли ее замечал. Мысль эль-Рами проникала за пределы нарисованных подобий прекрасного, и, как и в случае с его младшим братом Феразом, безмолвный призыв в самом скором времени был услышан. В замке повернулся ключ, дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая пожилая женщина: со смуглой морщинистой кожей и черными глазами, некрасивая, но при этом величественная.
– Входи, эль-Рами! – негромким скрипучим голосом произнесла она. – Час уже поздний, но разве ночное время когда-нибудь останавливало твою непреклонную волю? Клянусь Богом, как же тяжело, что мне редко доводится провести ночь в покое!
Эль-Рами равнодушно улыбнулся, однако ничего не ответил, ибо спорить с Заробой, которая была совершенно глуха, не имело смысла. Старуха провела эль-Рами в небольшую прихожую, где из мебели имелись лишь стол и стул, а одна стена была целиком занавешена великолепной портьерой из пурпурного бархата с золотой каймой. На столе лежала грифельная дощечка и кусок мела, которые эль-Рами тотчас взял в руки.
«Были ли сегодня какие-нибудь изменения?» – вывел он.
Зароба прочла написанные на доске слова:
– Нет.
«Она не двигалась?»
– Даже пальцем не пошевелила.
Эль-Рами помедлил, не выпуская мела, а потом написал: «Ты не в духе. На тебя опять нашло мрачное настроение».
Глаза Заробы сверкнули, и она воздела тощие руки в гневном жесте.
– Мрачное настроение! Да! – почти вскричала она. – Даже если так, что тебе до моего настроения, эль-Рами? Я для тебя ничто, рабыня – разве нет? Что значат мысли глупой старухи, которая сгорбилась от прожитых лет и стоит у темных врат могилы, для того, кто возомнил себя воплощением мудрости? Какое дело до чувств жалкого существа из смертной плоти и крови самовлюбленному богу, бросившему вызов самой Природе, – эль-Рами Зараносу! – горько засмеялась Зароба. – Не обращайте на меня внимания, великий Повелитель незримых судеб! Властелин мыслей человеческих! Не обращайте внимания на «мрачное настроение» Заробы, как вы его называете! У Заробы нет крыльев, чтобы парить, она стара и немощна, и сердце ее болит от тяжести непролитых слез. Она бы довольствовалась этой простой землей, по которой ступала бы без страха. Она бы радовалась простым вещам. Но ей в этом отказано, и ее участь подобна участи многих достойных женщин – сидеть в одиночестве среди пепла минувших дней и чувствовать себя покинутой!
Старуха таким же резким движением опустила руки. Эль-Рами окинул ее слегка насмешливым взглядом и снова написал на дощечке: «Мне казалось, тебе нравится твоя обязанность?»
Зароба прочла вопрос и гордо выпрямилась, исполненная такого же достоинства, как и сам эль-Рами.
– Разве можно полюбить статую? – требовательно спросила она. – Стану ли я ласкать картину? Стану ли покрывать слезами или поцелуями ничтожное подобие жизни, которое не живо? Стану ли гладить руку, которая никогда не ответит на мое прикосновение? Любовь! Любовь живет в моем сердце, да! Словно огонь, запертый в гробнице. Но ключ от нее в твоих руках, эль-Рами, а огонь без воздуха угасает.
Он пожал плечами и отложил мелок, не написав больше ни слова. Шагнув к пурпурной портьере, которой была задрапирована одна из стен комнаты, эль-Рами сделал повелительный жест рукой. Зароба тотчас механически повиновалась, потянула за маленький блок, и ткань, висевшая многочисленными мягкими складками, бесшумно раздвинулась в стороны, открыв взору помещение столь удивительное, полное такого изысканного очарования, что в первый миг оно могло бы показаться призрачным видением.
Комната была высокой и идеально круглой, стены от пола до потолка закрыты драпировками из темно-фиолетового шелка, сплошь расшитого затейливыми золотыми арабесками. Тот же дорогой материал был подхвачен от краев потолка к середине, как драпировка павильона или шатра, и украшен золотой бахромой и кистями. В центре этого пышного яркого убранства висел золотой светильник со стеклянным абажуром янтарного цвета, а под ним лежал пушистый ковер с узором из бледно-сиреневых анютиных глазок на темно-пурпурном фоне. Казалось, в этой комнате были собраны образцы всего красивого, редкого и дорогого: от искусно вырезанной из слоновой кости статуэтки Психеи до высокой вазы из венецианского стекла, служившей изящным обрамлением для большого букета изумительных роз, словно рожденных в разгар лета, хотя за окном едва вступила в свои права переменчивая английская весна. И вся эта красота, все изящество, все предметы искусства, все свидетельства безупречного вкуса, заботы и предусмотрительности были собраны вокруг одного центра – одного невидящего, безмолвного центра – фигуры спящей девушки.
На высокой, по-королевски роскошной кровати, скованная глубоким сном, возлежала она – существо исключительной прелести, недвижное, словно мрамор, и дивное, как идеал поэта. Ее изящный стан окутывала свободная туника чистейшей белизны, которая скорее подчеркивала, нежели скрывала идеальные очертания тела. На ее ноги было слегка наброшено шелковое покрывало, а голова покоилась на подушках нежнейшего белоснежного атласа. Ее необычайно маленькие белые руки были скрещены на груди поверх любопытного украшения – огромного рубина в форме звезды, который в лучах света играл бесчисленными отблесками, окрашивая кончики ее пальцев в винный цвет. А ее волосы, удивительно длинные и прекрасные, струились вдоль тела до колен сияющей золотой мантией.
Сказать, что спящая была очаровательна, – ничего не сказать, ибо очарование, которое обычно под этим подразумевается, представало в ее чертах с такой мощью и яркостью, что никакие слова не смогли бы достойно описать красоту девушки. Ее лицо обладало всем, что обычно именуют совершенством: формой идеального овала, нежными чертами, светлой полупрозрачной кожей, губами, похожими на омытые росой лепестки розы, густыми, длинными, изысканно загнутыми вверх темными ресницами на сомкнутых веках. Но не только. Было что-то еще – совершенно непостижимое, придающее всему лицу особенное сияние – будто свет, озаряющий алебастровую кожу изнутри, или тихо струящийся по венам огонь, который делал прекрасное тело лишь отражением великой красоты, заключенной внутри.
Если бы эти глаза распахнулись, как бы ярко, наверное, они засияли! Если бы эта безупречная фигура поднялась и зашевелилась, какая гармония явилась бы в наш мир в облике прекрасной девы! Впрочем, при виде этого глубокого забытья, едва различимого дыхания становилось все более очевидным, что она никогда не проснется, не ступит на землю рядом с простыми смертными. Она никогда не будет чем-то иным, чем кажется – человеческим цветком, сорванным и отложенным в сторону. Но для кого? Для любви Господа? Или для удовольствия Человека? Одно из двух? Ни то ни другое? Все вместе?