Душа Лилит

– Или совесть, – подсказал эль-Рами. – Вы упомянули, что это вопрос совести.

– Совершенно верно! Совершенно верно! Ведь совесть – самый мощный двигатель человеческих поступков, господин эль-Рами! Это воистину глас Божий!

– Все зависит от того, что он говорит и как мы его слышим, – сухо заметил эль-Рами. – Итак, если мы начинаем демонстрацию, положите свою левую руку сюда, на мою левую руку. Ваша ладонь должна плотно прижаться к моей. Да, вот так. Пожалуйста, обратите внимание: пальцы моей левой руки сжимают запястье вашей левой руки, напрямую касаются нервов и артерий, проходящих через ваше сердце от мозга. Таким образом, вы, пользуясь моим прежним сравнением, прижимаете меня, светочувствительную бумагу, к вашему фотографическому негативу, и мы, несомненно, получим четкий отпечаток. Однако, дабы предотвратить прерывание мозговой волны, устремленной от вас ко мне, мы добавим вот этот пустяк. – Тут он ловко накинул стальной браслет на их с Эйнстером руки, лежащие сцепленными на столе, и защелкнул замок. – Нечто вроде наручника, как изволите видеть. Он совершенно не имеет отношения к нашему эксперименту. Наручник здесь по одной простой причине – он не позволит вам выдернуть свою руку из моей, что будет вашим естественным порывом, если я вдруг произнесу что-нибудь неприятно правдивое. Выдернув руку, вы, разумеется, разорвете незримую нить между нами. Итак, вы готовы?

Священник побледнел. Эль-Рами, казалось, был настолько уверен в результате необычайного эксперимента, что это слегка задело викария. Но, согласившись на испытание, священник чувствовал себя обязанным пройти его до конца, поэтому нервно кивнул в знак согласия.

Эль-Рами прикрыл свои сверкающие глаза и на пару минут застыл в молчании. Преподобного Фрэнсиса Эйнстера начало одолевать странное беспокойство: он попытался думать о чем-нибудь нелепом и как можно более отвлеченном, но все было тщетно – его личность, его жизнь, его тайные устремления вдруг навалились на него тяжким бременем. В запястье словно вонзились раскаленные иглы. Руку, прикованную к руке эль-Рами, жгло, будто пламенем.

Эль-Рами, не открывая глаз, заговорил тихим голосом:

– Смутный образ женщины. Темноволосая, кареглазая. Красива, обольстительна, но яростна, безудержна, подвержена резкой смене настроения. Легкомысленна, но физически привлекательна. Она завладела вашими мыслями.

По телу священника пробежала дрожь. Если б только он мог выдернуть руку, то непременно бы это сделал.

– Она не ваша жена, – продолжал эль-Рами. – Это супруга вашего весьма богатого соседа. У вас есть жена, она инвалид. А еще у вас восемь детей, но сейчас они не выделяются на картине. Центральная фигура – темноволосая темноглазая дама. Ваши мысли устремлены к ней…

Эль-Рами умолк, и несчастный мистер Эйнстер снова вздрогнул.

– Погодите! – вдруг оживленно воскликнул эль-Рами. – Теперь я вижу отчетливо! Вы решили покинуть Церковь, но не потому, что не верите в загробную жизнь – в это вы никогда не верили, – а потому, что хотите избавиться от всякой ответственности, которую налагает мораль и сан. Ваша задумка совершенно очевидна. Прикрывшись перед руководством «вопросом совести», вы откажетесь от своего прихода, бросите жену и детей и уедете из страны в компании той женщины, ведь вы ее тайный любовник.

Сноски