Душа Лилит
Эль-Рами в сопровождении Заробы вошел в роскошную комнату и на несколько минут безмолвно замер возле ложа. Какими бы ни были мысли эль-Рами, его лицо их не выдавало. Оно застыло, словно отлитая из бронзы маска. Зароба внимательно за ним наблюдала, на ее морщинистом лице отражалось тщательно скрываемое любопытство. Девушка пошевелилась и улыбнулась во сне – и ее лицо засияло, словно озаренное светом.
– Да, она живет ради тебя! – заметила Зароба. – И день ото дня становится все краше! Она солнце, а ты снег. Но когда приходит время, снег всегда тает. И даже тебе, эль-Рами Заранос, едва ли под силу обмануть законы Природы.
Эль-Рами обернулся к ней с яростным жестом, приказывающим замолчать, и в его облике проступило нечто пугающее. Старуха вся сжалась под его леденящим пристальным взором и, послушная властному взмаху его руки, отошла в дальний угол комнаты, где, усевшись на полу, взяла в руки необычный рабочий инструмент – резную треугольную рамку из черного дерева – и начала с поразительной скоростью и сноровкой продевать в нее блестящие нити. Зароба являла собой необычную картину: она сидела в своем желтом хлопковом одеянии на полу, ее жесткие седые волосы блестели в лучах света, будто шелковая пряжа, а в ее иссохших руках сверкала искусная вышивка.
Эль-Рами взглянул на ютящуюся в углу пожилую женщину и вдруг проникся к ней сочувствием. Она была стара и печальна. Бедная Зароба! Он подошел к ней и остановился рядом. Его яркие горящие глаза, казалось, вложили весь свой удивительный блеск в один долгий, пронзительный и полный сострадания взгляд. Работа выпала из рук Заробы, она заглянула в эти пылающие глаза, и ее губы тронула слабая улыбка. Хмурое выражение лица исчезло, уступив место спокойствию и умиротворению.
– Безутешная Зароба! – произнес эль-Рами, медленно поднимая руки. – Обездоленная одинокая душа. Хоть ты и глуха к мирскому шуму, да пребудут уши твоей души открыты моему голосу – и да услышишь ты всю музыку прошлого! Пусть пройденные годы вернутся к тебе, а в твоем утомленном мозгу оживут воспоминания! Ты вновь услышишь голоса твоих резвящихся детей, увидишь дикую Аравийскую пустыню, которая расстилается перед тобой в лучах солнца, словно море расплавленного золота. Высокие пальмы на фоне знойного неба. Возле родника с чистой прохладной водой разбит шатер, а твой супруг-бедуин, утомленный долгим переходом, спит, положив голову тебе на грудь. Ты снова молода, Зароба! Молода, прекрасна и любима! Будь же счастлива! Спи и отдыхай!
Он взял пожилую женщину за безвольные руки, очень медленно и плавно уложил на пол и, пододвинув ей под голову подушку, несколько мгновений всматривался в ее лицо.
– Бог ты мой! – пробормотал эль-Рами, отметив ровное дыхание и умиротворенное лицо Заробы. – Неужели сны – единственная несомненная радость в жизни? Грезы поэта, видения художника, воздушные замки детских фантазий – все сплошь мечты! И лишь таких мечтателей можно назвать счастливыми! Ни Судьба, ни Удача не в силах омрачить их радость. Они высмеивают королей, великие народы для них – лишь забава ума, – о, возвышенная дерзость Воображения! Если бы я мог так мечтать! Или, вернее, если бы я мог доказать, что мои мечты – не мечты вовсе, но отражения абсолютной Реальности! И снова Гамлет!
«…Скончаться. Сном забыться.Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ».Представить только! Умереть и видеть сны о Небесах – или Преисподней – и в то же время думать, что и то и другое нереально!
Еще раз посмотрев на Заробу, которая уже крепко спала, эль-Рами вновь подошел к пышной кровати и устремил пристальный взгляд на лежащую там красавицу. Затем, склонившись над ней, взял ее левую руку и сжал тонкое запястье.
– Лилит! Лилит! – тихим, но властным голосом проговорил он. – Лилит! Говори со мной! Я здесь!
V
Ответом на призыв эль-Рами было полное безмолвие. Безмолвие, которого он, казалось, ожидал и к которому был готов. Взглянув на серебряные часы над кроватью, он медленно отсчитал сто ударов, а затем, еще крепче сжав хрупкое запястье, другой рукой коснулся лба спящей девушки, чуть выше глаз. По стройному телу пробежала легкая дрожь.
Эль-Рами быстро выпрямился и снова спросил:
– Лилит! Где ты?
Прелестные губы разомкнулись, и голос, нежный, как тихая мелодия, ответил:
– Я здесь!
– Все ли у тебя благополучно?
– Все хорошо.
Улыбка озарила прекрасное лицо таким светом, что, казалось, глаза вот-вот откроются. Но нет: они по-прежнему были крепко сомкнуты.
Эль-Рами продолжил свой странный допрос:
– Лилит, что ты видишь?
На миг повисла тишина, но потом раздалась медленная речь:
– Разные вещи… Они прекрасны и удивительны. Но среди них нет тебя. Я слышу твой голос и подчиняюсь ему, но я тебя не вижу. Я никогда тебя не видела.
Эль-Рами вздохнул, сжимая ее крохотную нежную руку в своей.
– Где ты была?
– Там, куда вело мое желание, – послышался сонный, но радостный голос. – Мое желание… и твоя воля.
Эль-Рами вздрогнул, однако тотчас овладел собой: Лилит пошевелилась и томно закинула вторую руку за голову, открыв взору огромный сверкающий рубин на груди.
– Далеко-далеко! Очень далеко! – проговорила она, и ее в голосе зазвучали певучие интонации. – Очень далеко! В тех краях, куда я была отправлена. За…
Ее голос затих и перешел в сонное бормотание:
– За… Сириусом… я видела…
Она умолкла и заулыбалась – по всей видимости, какая-то радостная мысль ее отвлекла.
Немного выждав, Эль-Рами повторил ее прерванную фразу:
– Так что же ты увидела за Сириусом?
Девушка повернулась на бок, к эль-Рами, и подложила руку под щеку.
– Я видела сияющий новый мир, – более четко и связно ответила она. Величественную вселенную; неизвестную Звезду. На ней были огромные океаны, всюду раздавался шум воды, а на берегу стояли великолепные большие города. Я видела бело-золотые башни, коралловые шпили и ворота, усыпанные жемчугом. Там реяли флаги, звучала музыка, и два солнца лили с неба свои двойные лучи. Я видела тысячи людей – прекрасных и счастливых, – они пели и танцевали, вознося хвалебные молитвы под вечным светом. Они преклоняли колени посреди широких плодородных полей, дабы возблагодарить Подателя бессмертной жизни.
– Бессмертная жизнь! – повторил эль-Рами. – А разве эти люди не умирают, как мы?
Выражение муки, вызванной удивлением или горем, проступило на лице красавицы: ее брови нахмурились.
– Смерти нет. Ни здесь, ни там, – твердо сказала она. – Я так часто тебе это говорила, но ты все не веришь. И всякий раз велишь мне искать смерть. Я искала, но не могу ее найти.
Она вздохнула, и эль-Рами повторил ее вздох, словно эхо.
– Мне бы хотелось, – печально заговорила девушка, – мне бы хотелось тебя увидеть! Между нами какой-то туман. Я слышу твой голос и подчиняюсь ему, но не вижу, кто меня зовет.
Эль-Рами пропустил это тихое воркование мимо ушей, более того, он словно не замечал дивной красоты существа, погруженного в транс и находящегося в его власти. Сосредоточенный лишь на одной цели – обретении сверхъестественного знания – он казался столь же безжалостным и невосприимчивым ко всякому обаянию, как Великий инквизитор в средневековой Испании.
– Говори о себе, а не обо мне, – приказал он. – Откуда ты знаешь, что смерти нет?
– Я говорю правду. Ее нет.
– Даже здесь?
– Нигде.
– О дитя прозрения, раскрой глаза своей души! – сердито потребовал эль-Рами. – Отправляйся же вновь на поиски и найди! Зачем бы Природа вооружалась против смерти, если бы смерти не было?
– Ты слишком резок, – грустно промолвила Лилит. – Разве мне нужно говорить тебе неправду? Если бы я и захотела, то не смогла бы. Смерти нет – есть лишь метаморфоза. Там, за Сириусом, они спят.
Эль-Рами ждал, но она снова замолчала.
– Продолжай, – проговорил он. – Они спят: почему и когда?
– Когда устают, – ответила Лилит. – Когда они завершают все свои дела и нуждаются в отдыхе, то засыпают. И во сне они изменяются. Это изменение…
Ее голос оборвался.
– Это изменение называется смерть, – уверенно закончил эль-Рами. – Ибо смерть повсюду.
– Вовсе нет! – быстро сказала Лилит. И чистым, звонким голосом добавила: – Это изменение – жизнь! Ибо Жизнь повсюду!
Затем наступила тишина. Девушка отвернулась и, опустив закинутую за голову руку, вновь положила ее на грудь, поверх искрящегося рубина.
Эль-Рами наклонился к ней поближе.
– Ты грезишь, Лилит, – сказал он так, словно хотел заставить ее признать что-то против ее воли. – Ты говоришь неразумно и наугад.
По-прежнему стояла тишина.
– Лилит! Лилит! – позвал он.
Ответа не последовало. Лишь прелестный румянец на ее лице, улыбка на губах и ровное вздымание округлой груди указывало на то, что она жива.
– Ушла! – нахмурился эль-Рами.
Он уложил тонкую руку, которую держал, в прежнее положение и окинул девушку долгим внимательным взглядом.
– И как уверена она в своих суждениях! Суждениях столь же глупых, что и фантазии Фераза! Смерти нет? Увы, это все равно что сказать, будто жизни нет. Она не постигла тайну нашего ухода отсюда. Нет, хоть ее полет и достиг реальности далее Сириуса.
«…Когда бы неизвестность после смерти,Боязнь страны, откуда ни одинНе возвращался, не склоняла воли».Да – и склоняет волю, и лишает ее! Так что же, позволить сбить себя с толку? Или это моя вина, что я никак не могу поверить? Действительно ли со мной беседует ее дух, или это влияние моего разума на ее, пребывающий в состоянии транса? И если это последнее, то почему она утверждает такие вещи, о которых я даже не помышлял и которые мой здравый смысл никогда не примет как возможные? И если это и впрямь ее Душа, ее бесплотная Сущность, которая, время от времени обретая свободу, уносится в Незримое, то почему она до сих пор не постигла Смерти или Боли? Неужели ее взору открыты лишь гармоничные миры, движущиеся под звуки радости?
Охваченный внезапным порывом, он схватил погруженную в транс девушку за руки и вперил в ее умиротворенное лицо испепеляющий взгляд:
– Лилит! Лилит! Силой воли и властью над твоей жизнью приказываю тебе вернуться ко мне! О летучий дух, вечно ищущий наслаждений, открой мне тайны горя! Вернись, Лилит! Я призываю тебя – вернись!
Страшная судорога сотрясла прекрасную спящую девушку. Улыбка исчезла с ее уст, и раздался тяжкий вздох.
– Я здесь!
– Слушай мой приказ! – медленно проговорил Эль-Рами суровым, почти безжалостным голосом. – Как ты вознеслась в выси неизреченные, так низвергнись в глубочайшую бездну одиночества. Постигни и найди скорбь – проникни в самый корень страдания, объясни причину тщетных мучений! Ибо они существуют. Здесь, на этой планете, о которой тебе не ведомо ничего, кроме моего голоса, – здесь, пусть больше и нигде во всей Вселенной, мы едим хлеб в поте лица своего и пьем вино, орошая его слезами. Открой мне загадку горя, несправедливости, агонии невинного младенца на смертном одре – хоть ты и говоришь, что смерти нет! – гибели доброго человека, торжества коварной женщины, отчаяния, самоубийства – всех ужасов, нагроможденных друг на друга, из которых и состоит в этом мире жизнь! Слушай, о слишком восторженный и доверчивый Дух! У нас здесь есть легенда, что Бог живет – мудрый и любящий Бог – и Он, этот мудрый и любящий, из своей великой щедрости изобрел для своих созданий Пытки – Ад! Отыщи этот ад, Лилит! Докажи, что он есть! Объясни мне устройство его существования! Отправляйся же и принеси мне вести о силах зла. И ощути, если духи действительно могут страдать, нескончаемые страдания других! Услышь мой приказ и лети прочь, найди этот Божий Ад – так мы познаем цену Рая!
Эль-Рами говорил быстро, горячо, страстно и наконец выпустил руки спящей. Девушка издала тихий стон и вместо того, чтобы скрестить их, как раньше, на груди, сложила ладони в молитвенном жесте. Краска сошла с ее лица, но на нем проступило выражение наивысшей мудрости, спокойствия и сострадания, словно у святого, готового претерпеть муки. Ее дыхание становилось слабее и слабее, пока не стало едва различимым. Губы девушки приоткрылись, выпустив краткий прерывистый вздох, а затем еле слышно что-то прошептали.
Эль-Рами наклонился к ней поближе.
– Что? – с жаром спросил он. – Что ты сказала?
– Ничего… только… прощай. – Ее слабый голос, словно последний печальный отзвук песни, раздался в тишине: – И все же… еще раз… прощай…
Он отодвинулся и пристально посмотрел на девушку. Теперь, со сложенными в молитвенном жесте руками, такими белыми, изящными и нежными, она напоминала лежачую статую. Эль-Рами вспомнил, что машину Тела следует поддерживать в живом состоянии, если он хочет и дальше общаться через него с Духом. Вытащив из кармана небольшой пузырек и шприц, эль-Рами ввел иглу в вену на руке девушки и медленно впрыснул небольшую дозу странной мерцающей жидкости с резким сладковатым ароматом. Как только он это проделал, сложенные в молитвенном жесте руки тотчас вернулись в прежнее положение – крест-накрест поверх рубиновой звезды. Дыхание стало ровным и спокойным, губы порозовели. Эль-Рами наблюдал за происходящими изменениями с глубоким интересом и вниманием.
– Несомненно, так можно сохранять ее тело бесконечно долго, – изумленно пробормотал он. – Ткани обновлены, кровь переродилась, и вся система насыщена совершеннейшей чистотой. Ни кусочка так называемой пищи, которая содержит в себе столько органической скверны, не должно проникнуть в этот изумительно красивый механизм, испаряющий все лишнее через поры кожи столь же естественно, как цветок, источающий аромат сквозь лепестки. Чудесное открытие! Если бы о нем узнали все люди, разве не возомнили бы они себя поистине бессмертными, даже здесь? Впрочем, испытание еще не завершено. Эксперимент не идеален. Она прожила так шесть лет, но кто знает, действительно ли Смерть над ней не властна? За эти шесть лет она изменилась – из девочки выросла в девушку. Разве подобная перемена не подразумевает старение? А старение ведет к смерти, как ни сражается с ней наука. О неотвратимая Смерть! Я вырву твой секрет, даже если умру сам!
Эль-Рами отвернулся от кровати, и вдруг его осенила новая мысль.
– Я сказал: «Если умру сам»? Но разве я могу умереть? Прав ли ее Дух? Ошибочны ли мои умозаключения? Неужели нигде нет паузы? Нет прекращения работы мысли? Нет конца ненасытным устремлениям? Должны ли мы мыслить, работать и жить ВЕЧНО?
Эль-Рами содрогнулся – мысль о собственном бессмертии его ужаснула. Проходя мимо длинного зеркала в старинной серебряной раме, он увидел свое отражение: красивое смуглое лицо, кажущееся еще темнее на фоне белоснежных волос, большие черные глаза, тонкие губы, застывшие в надменной усмешке, – из зеркала на него презрительно смотрел человек, повторяя его собственный презрительный взгляд.
Он горько засмеялся.
– Вот тебе и на, эль-Рами Заранос! – проговорил он себе под нос. – Циник и ученый, знаток нескольких заурядных магнетических секретов, над которыми потешались жрецы Древнего Египта, а теперь, в наш «цивилизованный» век, этого достаточно, чтобы сделать большинство людей твоими орудиями! И что же дальше? Неужто нет покоя твоему непрестанно работающему разуму? Мыслить, жить и работать вечно? А впрочем, почему бы нет? Постигни я секреты тысячи вселенных, довольствовался бы этим? Нет! Я искал бы разгадку еще тысячи!
Напоследок эль-Рами еще раз окинул взглядом прекрасную, погруженную в транс фигуру на кровати, безмятежно спящую в уголке Заробу, всю роскошную обстановку комнаты с пурпуром и золотом, розами и украшениями из хрусталя и слоновой кости. Затем вышел и бесшумно задернул за собой бархатные портьеры. В небольшой прихожей он взял грифельную дощечку и написал на ней мелом:
«Вернусь через сорок восемь часов. А пока обеспечь как можно больше солнечного света. Соблюдай строжайшую тишину и не дотрагивайся до нее.
Эль-Рами».Оставив таким образом инструкции, он спустился по лестнице в свой кабинет. Там он выключил электрический свет, бросился на свою жесткую походную кровать и тотчас крепко уснул.
VI
– Я не верю в загробную жизнь. И это меня весьма удручает.
Говорящий был полноватым, крепким господином в сутане, с красивым лицом и легкой и непринужденной манерой держать себя. Он обращался к эль-Рами, который, сидя за письменным столом, смотрел на посетителя с несколько насмешливым выражением.
– Это ваше письмо? – спросил эль-Рами, извлекая конверт из лежащей перед ним кипы корреспонденции.
Священнослужитель наклонился, чтобы взглянуть на конверт, и, узнав свой почерк, вежливо улыбнулся в знак согласия.
– Насколько я понимаю, вы преподобный Фрэнсис Эйнстер, викарий Ланекский, большой любимец епископа вашей епархии?
Почтительно поклонившись, джентльмен принял кроткий и смиренный вид.
– Вернее, я был любимцем епископа некогда, – произнес он с сожалением, – и, полагаю, остаюсь им и теперь, однако боюсь, что этот вопрос совести…
– О, так это и впрямь вопрос совести? – медленно спросил эль-Рами. – Вы уверены?
– Решительно! Эта мысль… – И преподобный Фрэнсис Эйнстер издал тяжкий вздох.
– «Так всех нас в трусов превращает мысль…»
– Прошу прощения? – изумленно глядя на эль-Рами, переспросил священник.
– Это я прошу меня простить! Я процитировал «Гамлета».
– Вот как!
В комнате повисла тишина. Эль-Рами устремил пронизывающий взор черных глаз на посетителя, которого, казалось, слегка смутило столь пристальное внимание. Это происходило наутро после описанных в предыдущей главе событий. Часы показывали без десяти полдень, стояла замечательная солнечная погода, и для переменчивого английского мая было довольно тепло.
Эль-Рами вдруг встал из-за стола и распахнул настежь ближайшее окно, словно задыхался от спертого воздуха.
– Почему вы искали встречи со мной? – потребовал он ответа, вновь повернувшись к преподобному джентльмену.
– Видите ли, всему виной чистейшая случайность…
– Это всегда так! – с загадочной улыбкой ответил эль-Рами.
– На днях я был у леди Мелторп и поведал ей о своем затруднении. Она рассказала мне о вас и уверила, что уж вы-то сможете развеять мои сомнения…
– Отнюдь. Я слишком занят развеиванием своих, – отрезал эль-Рами.
Священник пораженно взглянул на него:
– Боже мой! Исходя из слов ее светлости, я заключил, что вы уверены, так сказать, научно…
– Уверен в чем? – перебил эль-Рами. – В самом себе? Уверяю вас, в мире нет ничего более неопределенного, чем мое настроение. В других? Я не знаток человеческих прихотей. В жизни или в смерти? Ни в том ни в другом. Я лишь пытаюсь доказать существование той самой «неизвестности после смерти». Но я ни в чем не уверен и ни во что не верю, пока не увижу доказательств.
– Но позвольте вам сообщить, – с жаром заговорил мистер Эйнстер, – вы производите на ваших собеседников совершенно иное впечатление! Вовсе не такое, о котором сейчас толкуете. Например, леди Мелторп…
– Леди Мелторп верит в то, что угодно ее светлости, – тихо сказал эль-Рами. – Как и все милые, чувствительные, не лишенные воображения дамы. Этим и объясняется колоссальный успех католичества среди женщин. Это изящная, приятная, утешающая религия. Более того, она действительно им подходит – женщина с четками в руке или со старинным молитвенником очаровательна и знает об этом. Леди Мелторп верит в идеалы. Что ж, в идеалах нет ничего дурного. Пусть она как можно дольше останется им привержена.
– Но леди Мелторп утверждает, что вы видите прошлое и будущее, – не унимался священнослужитель. – И что вы знаете настоящее. Если это так, то вы, несомненно, обладаете даром провидения?
Эль-Рами пристально посмотрел на викария.
– Я могу рассказать ваше прошлое, – сказал он. – И вижу ваше настоящее. Из этих двух звеньев вашей жизни я могу рассчитать последнее, недостающее – Будущее. Однако мои вычисления могут оказаться неверными. Неверными в отношении грядущих событий. Но касательно прошлого и настоящего я никогда не ошибаюсь, ибо есть закон природы, в соответствии с которым вы непременно мне откроетесь.
Преподобный Фрэнсис Эйнстер беспокойно заерзал в кресле, но сумел придать своему лицу должное выражение вежливого удивления.
– Этот закон природы, – продолжал эль-Рами, кладя руку на звездный глобус, – существует со времен сотворения человека, но мы лишь теперь начинаем его открывать, а вернее, открывать заново, так как он был довольно хорошо известен жрецам в Древнем Египте.
Взгляните на эту сферу. – И эль-Рами медленно повернул глобус. – Она представляет собой изображение неба нашей Солнечной системы. А один старинный персидский поэт в нескольких гениальных строках заявил, что солнечные системы, взятые все вместе, можно сравнить с мозгом небес, а звезды – с разумными движущимися молекулами. Дерзновенная мысль, которую узколобые критики сочли бы надуманной, но она послужит иллюстрацией моих слов. Если взять небесный мозг в качестве символа, становится очевидно, что мы – ничтожное человечество – несмотря на смехотворную малость и несовершенство, в состоянии раскрыть некоторые тайны этого изобилующего звездами разума и даже создаем модели его движущихся молекул.
Эль-Рами снова тронул глобус и продолжил:
– Мы наблюдаем за строем мысли этого разума и рассчитываем время восхода и заката определенных планет. И хоть мы не в силах увидеть его действия, но можем уловить вибрации его света, и притом до такой поразительной степени, что способны сфотографировать луну Нептуна, которая остается незримой для глаза даже с помощью телескопа. Вы не возьмете в толк, к чему я веду? Видите ли, я говорю о вибрациях света, испускаемых небесным мозгом, – вибрациях, существование которых мы знаем и доказываем посредством фотографии. И поскольку мы видим результаты на снимках, то верим им. Однако во Вселенной есть и другие вибрации, которые невозможно сфотографировать, – те, что испускает человеческий мозг. Подобно вибрациям небесного мозга, они полны света и огня и передают явственные образы, или цепочки, мыслей. Люди говорят о «передаче мыслей» от одного субъекта другому, словно об удивительном совпадении, но остановить передачу мыслей нельзя – она витает в воздухе, как полезные и вредоносные микробы, и ничто не может ее уничтожить.
– Я не совсем понимаю, – растерянно пробормотал священник.
– А, вы желаете практической демонстрации того, что кажется лишь сухой теорией? Нет ничего проще!
Вернувшись за стол, эль-Рами вперил в посетителя внимательные черные глаза.
– Подобно тому как звезды составляют определенные узоры на небе, образуя созвездие Лиры или Ориона, так и наш мозг усеян картинами, или снимками, прошлого и настоящего. Все ваше прошлое, каждая его сцена запечатлена в особых частицах мозга, расположенных в различных клетках. О каких-то событиях вы давно позабыли, но они бы тотчас вспыхнули в памяти, если бы вы тонули или были бы казнены через повешение. Ибо нехватка воздуха заставит каждый бесконечно малый атом серого вещества на мгновение проявить себя с чрезвычайной силой. Разумеется, нынешнее существование – самая яркая для вас картина. В таком случае не угодно ли вам, чтобы я начал именно с него?
– Начал? Но как? – изумленно спросил мистер Эйнстер.
– Позвольте мне передать отпечаток вашего мозга на мой собственный. Все довольно просто и вполне научно. Считайте себя фотографическим негативом, а меня – светочувствительной бумагой, принимающей изображение. Возможно, я покажу вам смазанную картину, но полагаю, это маловероятно. Впрочем, если вы хотите что-нибудь от меня скрыть, то не советую затевать эксперимент.
– Право, сэр, это весьма необычно! Я теряюсь в догадках…
– О, я вам все объясню, – слегка улыбнулся эль-Рами. – Здесь нет никакой магии, никаких фокусов, ничего, кроме наипростейшей, элементарной науки. Попробуете? Или предпочтете оставить этот вопрос? Моя демонстрация не убедит вас в существовании загробной жизни, о котором вы заговорили со мной в самом начале, она лишь покажет физиологические явления, окружающие ваше нынешнее устройство и состояние.
Преподобный Фрэнсис Эйнстер колебался. Он был поражен тем, как хладнокровно и убедительно говорил эль-Рами, однако не верил его словам, и собственное неверие подталкивало викария согласиться на «эксперимент», чем бы это ни оказалось. Без сомнений, эксперимент будет сплошным надувательством – этот уроженец Востока ничего о нем не может знать, раньше никогда его не видел, а следовательно, совершенно не в курсе его личной жизни и дел. Поразмыслив над этим пару мгновений, священник поднял голову и улыбнулся.
– С большим интересом и удовольствием принимаю ваше предложение, – сказал он. – Мне действительно любопытно. Что касается нынешней картины, или фотографического снимка, моего мозга, полагаю, вы лишь увидите мою растерянность в связи с ситуацией с епископом, сомнения, одолевающие мой разум…