— Знаешь, что хуже всего? Михаил сказал, что это "к лучшему", что "мы еще молодые, успеем". Как будто речь шла о сломанной игрушке, а не о нашем ребенке. — Я прижимаюсь к его груди. — Тогда я поняла, что он меня не любит. По-настоящему не любит.
— А самый счастливый момент?
— День, когда открыла магазин. — Улыбка сквозь слезы. — Стояла среди книжных полок, которые сама расставила, вдыхала запах новых книг и думала: "Это мое. Я это создала." Впервые в жизни почувствовала себя самодостаточной.
— И что ты чувствуешь сейчас? — спрашивает Данила, целуя мою макушку.
— Что наконец нашла баланс. — Поднимаю голову, смотрю ему в глаза. — У меня есть дело, которое люблю, и человек, с которым хочу им делиться.
Мы переходим в гостиную, устраиваемся на диване. Данила читает мне вслух стихи Пастернака, а я лежу у него на коленях и думаю о том, как прекрасно просто быть рядом с человеком, который понимает твою душу.
— "Я полюбил твою печаль и боль, а больше — шляпку набекрень", — читает он, и его голос превращает слова в музыку.
— Перестань, — смеюсь я. — А то я влюблюсь в тебя еще сильнее.
— Разве это возможно?
— Оказывается, да. С каждым часом, с каждым твоим словом, с каждым взглядом. — Я поворачиваюсь к нему. — Это пугает и восхищает одновременно.
— А меня пугает, что я могу сделать что-то не так. Потерять тебя по собственной глупости. — Данила гладит мои волосы. — Я не очень опытен в отношениях, Ева. Всегда был сосредоточен на работе.
— А я слишком опытна. И не в лучшем смысле. — Горькая усмешка. — Два провальных брака научили меня защищаться, но не любить.
— Тогда мы будем учиться вместе. — Данила наклоняется, целует меня. — Делать ошибки и исправлять их. Ругаться и мириться. Быть несовершенными, но честными.
— У тебя есть мечта, которую ты никому не рассказывал? — спрашиваю я.
— Есть. — Он смущается. — Хочу написать книгу. Не журналистское расследование, а роман. О любви, которая преодолевает время и обстоятельства.
— О нас?
— В том числе. — Данила улыбается. — А у тебя?
— Хочу научиться танцевать. — Смеюсь над собственной глупостью. — Всегда мечтала, но стеснялась. А еще... хочу увидеть северное сияние. С тобой.
— Научу танцевать. — Данила встает, протягивает руку. — Прямо сейчас.
— Здесь? Без музыки?
— Самая лучшая музыка — это биение наших сердец.
Он обнимает меня, и мы медленно кружимся по гостиной. Неумело, смешно, но так нежно, что сердце готово лопнуть от счастья.
— А северное сияние увидим следующей зимой, — шепчет он мне на ухо. — Поедем в Мурманск или в Исландию. Будем стоять под звездами и загадывать желания.
— И что ты загадаешь?
— Чтобы ты была со мной всегда. — Данила останавливается, смотрит мне в глаза. — А ты?
— Чтобы у нас хватило времени на все наши мечты.
Мы танцуем до тех пор, пока не проголодаемся. Готовим обед вместе — он режет овощи, я варю пасту. Простые действия превращаются в симфонию близости.
— Знаешь, чего мне не хватало в прошлых отношениях? — говорю я, помешивая соус.
— Чего?
— Легкости. Способности просто быть собой. — Оборачиваюсь к нему. — С тобой я могу быть нелепой, смешной, несовершенной. И не боюсь, что ты перестанешь меня любить.
— А я не боюсь показать тебе свои слабости. — Данила подходит сзади, обнимает. — Рассказать о страхах, о том, что порой я чувствую себя потерянным.
— Расскажи. О чем ты боишься?
— Что недостаточно хорош для тебя. Что привык жить один и не умею делиться пространством. — Его руки сжимаются на моей талии. — Что мои ночные кошмары от войны будут тебя пугать.
Я поворачиваюсь в его объятиях.
— А я боюсь, что слишком независима. Что привыкла принимать решения одна и забуду спросить твое мнение. — Глажу его щеку. — Что мои шрамы от прошлых отношений помешают нам быть счастливыми.
— Тогда мы будем напоминать друг другу, что теперь мы команда, — говорит Данила. — И что наши шрамы — это не недостатки, а доказательства того, что мы выжили.
После обеда мы лежим на диване, переплетенные друг с другом. Говорим о книгах, которые любим, о фильмах, которые заставляли нас плакать, о мечтах, которые казались недостижимыми.
— Данила, а что, если кто-то из наших знакомых не примет наши отношения? — спрашиваю я вдруг.
— В смысле?
— Ну, подумают, что мы слишком быстро сошлись. Что это не серьезно.
Данила задумывается.
— А мне все равно, что думают другие. — Он поворачивается ко мне. — Ева, мы потеряли пятнадцать лет. Я не собираюсь терять ни дня больше из-за чужих мнений.
— А родители? У тебя есть родители?
— Мама. Живет в Петербурге, пенсионерка. — Данила улыбается. — Она будет в восторге. Годами пилила меня, чтобы я женился и дал ей внуков.
— А мои родители... — Я вздыхаю. — Они разочарованы моими разводами. Думают, что я слишком требовательная.
— Тогда мы докажем им, что настоящая любовь существует. — Данила целует мой лоб. — И что стоит ждать нужного человека, сколько бы времени это ни заняло.
Вечером мы принимаем ванну вместе. Не для секса — просто для близости. Сидим в горячей воде, и он массирует мои плечи, а я рассказываю о книгах, которые изменили мою жизнь.
— "Сто лет одиночества" научил меня, что любовь может быть проклятием и благословением одновременно, — говорю я. — А "Джейн Эйр" показала, что настоящая любовь ждет, когда оба человека готовы ее принять.
— А меня изменил "Маленький принц", — признается Данила. — "Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь."
— И что ты видишь сердцем, глядя на меня?
— Дом. Покой. Целостность. — Его руки скользят по моим рукам. — Вижу женщину, которая сделает меня лучше, чем я есть.
— А я вижу мужчину, который принимает меня такой, какая я есть. — Прижимаюсь к его груди. — И который никогда не попытается меня изменить.
Когда выходим из ванны, на улице уже темно. Мы заказываем пиццу, смотрим старый фильм, но больше говорим, чем следим за сюжетом.
— Ева, хочу задать серьезный вопрос, — говорит Данила во время титров.
— Давай.
— Ты готова к тому, что наша жизнь будет обычной? Без драм, без постоянных потрясений? Просто... счастливой?
Я поворачиваюсь к нему.
— А ты готов к тому, что я буду любить тебя в рваной пижаме и с растрепанными волосами? Когда болею и капризничаю? Когда у меня плохое настроение без причины?
— Готов любить тебя в любом состоянии, — отвечает он без колебаний.
— Тогда да. Готова к обычному счастью. — Я целую его. — К завтракам в постели, к ссорам из-за того, кто будет выносить мусор, к вечерам на диване с книгой.
— К походам в магазин за продуктами, к простудам и заботе друг о друге, к годовщинам, которые мы будем отмечать дома, — добавляет он.
— К детским крикам по ночам, к усталости и счастью одновременно, к тому, что мы будем стареть вместе, — шепчу я.
— К морщинам, которые будут нам идти, к седым волосам, к тому, что мы будем рассказывать внукам, как встретились, — заканчивает Данила.
Мы засыпаем, строя планы на завтра, на следующую неделю, на всю жизнь. В его объятиях я чувствую себя защищенной от всех бурь мира.
И знаю — какие бы испытания нас ни ждали, мы пройдем их вместе.
Глава 4. Опасные игры
Неделя спустя. Букинистический магазин "Между строк". 14:00
Я раскладываю новые поступления, но мысли заняты только одним — как этим утром Данила превратил мою кухню в храм наслаждения. Его губы писали на моем теле поэму желания, руки сочиняли симфонию прикосновений. Когда он соединился со мной на мраморной столешнице, мы стали единым инструментом в руках богини любви.
Семь дней блаженства превратили меня в жрицу культа чувственности. Каждая клетка моего тела поет гимны его прикосновениям. Между моих бедер цветет сад желания, который орошается росой предвкушения при одной мысли о нем.
Звон колокольчика отрывает меня от эротических грез. В дверях материализуется видение — молодой мужчина лет двадцати пяти, чья красота напоминает статуи греческих богов. Атлетическое тело, дерзкий взгляд изумрудных глаз, губы, созданные для греха.
— Добрый день, богиня книжного царства, — голос звучит как дорогой коньяк, который медленно разливается по венам.
От его взгляда в глубинах моего естества вспыхивает предательский огонь. Хотя это не Данила, мое тело, настроенное на волну чувственности, откликается на мужскую энергию как лютня на прикосновение мастера.
— Чем могу помочь? — голос звучит хрипло от внезапного возбуждения.
— Ищу книгу о любви. — Он подходит ближе, и я чувствую аромат его кожи — свежий, как утренний дождь, с нотками мускуса. — Такую, чтобы научила чувствовать по-настоящему.
— Какой жанр предпочитаете? — Я встаю из-за прилавка, и платье облегает мои формы, подчеркивая изгибы, которые семь дней любви сделали еще более соблазнительными.
— Что-то... волнующее, — его взгляд скользит по моему телу, задерживается на декольте. — Чтобы кровь кипела от каждой строчки.
Я веду его к полкам с классикой, чувствуя, как его присутствие будоражит мою плоть. Данила превратил меня в сосуд страсти, и теперь даже взгляд постороннего мужчины заставляет этот сосуд переливаться через край.
— "Любовник леди Чаттерлей", — предлагаю я, доставая книгу. — Лоуренс мастерски описывает пробуждение женской чувственности.
Наши пальцы касаются, когда он берет книгу, и от этого невинного прикосновения по моему телу проходит электрический разряд. Между бедер пульсирует влажное тепло, словно мой организм не различает источник наслаждения.
— А вы сами читали? — он открывает страницу наугад, начинает читать вслух: "Ее тело пылало от его прикосновений, как сухая трава от искры..."
Голос обволакивает меня как шелк. Я представляю эти слова в устах Данилы, и желание вспыхивает с новой силой.
— Читала, — шепчу я. — Эта книга... она меняет представление о близости.
— Покажете еще что-нибудь? — В его глазах танцуют огоньки соблазна. — Может, что-то более... современное?
Я веду его к разделу современной литературы, сознавая, как мое тело движется под его взглядом. Данила научил меня чувствовать себя богиней, и теперь эта уверенность источает феромоны, которые действуют на мужчин как наркотик.
— "Пятьдесят оттенков серого", — предлагаю я, доставая трилогию. — Современная история о границах удовольствия.
— А вы практикуете что-то подобное? — вопрос звучит дерзко, но в нем нет пошлости, только искреннее любопытство.
Щеки вспыхивают огнем воспоминаний. Вчера Данила связал мои руки шелковым галстуком, и я испытала такое наслаждение, что кричала его имя, пока соседи не застучали в стену.
— Исследую границы возможного, — отвечаю я, не в силах скрыть дрожь в голосе.
Он подходит ближе, и я чувствую жар его тела. Мой организм, настроенный Данилой на высокую чувствительность, реагирует на мужскую близость как сейсмограф на землетрясение.
— А если я предложу вам... исследование? — его рука касается моей, и от этого прикосновения кожа покрывается мурашками наслаждения.
— Что вы имеете в виду? — дыхание сбивается.
— Кофе. Разговор о литературе. — Улыбка обещает больше, чем говорят слова. — Я пишу роман о страсти. Мне нужна... консультация знающего человека.
В этот момент звонит телефон. Данила.
— Алло? — голос дрожит от возбуждения и вины одновременно.
— Привет, красавица. Как дела? — его голос через трубку действует на меня как ласка.
— Нормально, — лгу я, не сводя глаз с незнакомца, который изучает книгу, но я чувствую его внимание к каждому моему слову.
— Соскучился. Хочу прийти к тебе прямо сейчас и заняться любовью до потери сознания, — Данила говорит низким, чувственным голосом.
От его слов между ног вспыхивает пожар желания. Но странно — присутствие незнакомца не гасит это пламя, а наоборот, добавляет острых ощущений.
— Я тоже скучаю, — шепчу в трубку, глядя в глаза незнакомцу.
— Буду через час. Приготовься. — Данила отключается, оставляя меня пылать от предвкушения.
— Важный звонок? — спрашивает незнакомец, и в его голосе звучит понимание.
— Мой... мужчина, — отвечаю я, не зная, зачем признаюсь.
— Счастливый, — он улыбается без тени ревности. — А предложение о кофе остается в силе. Может, втроем?
Предложение висит в воздухе как запретный плод. Часть меня ужасается собственным мыслям, но тело, разбуженное Данилой для всех видов наслаждения, откликается на эту возможность пульсацией в самых интимных местах.
— Я... мне нужно подумать, — шепчу я.
— Конечно. — Он покупает обе книги, оставляет визитку. — Дмитрий. Писатель. Звоните, если захотите расширить границы искусства.
Когда он уходит, я остаюсь одна с горящим телом и вопросами, на которые боюсь искать ответы. Данила превратил меня в женщину, жаждущую наслаждений. Но готова ли я к тому, куда может завести эта жажда?
Через час, когда он придет и будет ласкать мое тело своими искусными руками, скажу ли я ему о странном предложении? Или сохраню эту тайну как семя будущих искушений?
Через час. Моя квартира над магазином. 16:00
Я стою у высокого французского окна, сквозь которое льется медовый свет уходящего дня. Лучи играют на обнаженных плечах — платье цвета бургундского вина соскользнуло с них, пока я ждала, превращая мою кожу в золотое полотно старых мастеров. За окном бурлит жизнь мегаполиса, но здесь, в моем святилище из кожаных переплетов и старинных фолиантов, время застыло в ожидании.
Антикварные часы на каминной полке отбивают минуты с мелодичностью колокольчиков. Воздух пропитан ароматами — жасмин моих духов сплетается с запахом старой бумаги, ванили свечей и едва уловимым мускусом возбуждения, который источает мое тело.
Поворот ключа в замке — и пространство сжимается, словно весь мир уместился в границах этой комнаты. Данила переступает порог, оставляя за дверью все лишнее. Его присутствие заполняет пространство, как аромат дорогого коньяка заполняет хрустальный бокал.
— Привет, моя прекрасная, — голос течет медленно, обволакивает слух бархатом и дымом.
— Здравствуй, мой возлюбленный, — отвечаю я, и слова рождаются где-то в глубине груди, окрашенные томлением дня без него.
Он движется через комнату с грацией хищника, огибая кресло красного бархата, где раскрыта книга Анаис Нин — страницы дышат такой же страстью, что кипит в моих венах. На журнальном столике из черного дерева стоят две чашки — утренний кофе так и остался нетронутым после его ухода.
Данила останавливается в шаге от меня, и я чувствую исходящее от него тепло, запах его кожи — терпкий, мужественный, с нотками дорогого одеколона и чем-то первобытным, что заставляет мою утробу сжиматься от предвкушения.
— Как текли часы разлуки? — спрашивает он, ладони ложатся на мою талию поверх шелка платья.
— Полны откровений, — начинаю я, прижимаясь к твердости его груди под белоснежной рубашкой. — Являлся ко мне некий искатель мудрости. Молодой писатель, жаждущий познать тайны страсти.
Пальцы Данилы сжимаются на моей талии — не больно, но властно, обозначая принадлежность.
— И о чем вопрошал этот искатель? — голос становится глубже, в нем слышны обертоны ревности и возбуждения.
— О книгах, способных воспламенить кровь. О встречах, где слова превращаются в прикосновения. — Я запускаю пальцы под его рубашку, чувствую, как мышцы каменеют под моими ладонями. — Предложил исследование... совместное.
Данила медленно разворачивает меня спиной к себе, лицом к окну. Его отражение появляется в стекле позади моего — два силуэта против заката, древний как мир танец мужчины и женщины.
— Расскажи, как откликнулось твое тело на его слова, — шепчет он, губы касаются изгиба моей шеи, и от этого прикосновения по коже расходятся волны мурашек.
— Между бедрами проснулся спящий вулкан, — признаюсь я, опираясь на мраморный подоконник. — Словно ты превратил меня в сосуд желания, который готов переполниться от любого мужского взгляда.
Его рука скользит вниз, подол платья поднимается медленно, обнажая чулки в сеточку и кружевные подвязки. Пальцы находят влажную ткань трусиков и проникают под нее.
— А что рисовало воображение? — он касается моей влажности, и я выгибаюсь, словно кошка под ласкающей рукой.
— Видела себя между двух мужчин, — выдыхаю я, прижимаясь затылком к его плечу. — Четыре руки исследуют мое тело, два языка пишут поэмы на моей коже...
В отражении окна вижу нас — его темный силуэт за моей спиной, рука, скрытая под тканью платья, мое лицо, искаженное блаженством. Картина настолько эротична, что новая волна жара прокатывается по телу.
— Продолжай свою исповедь, — просит он, вводя палец глубже.
— Один целовал бы мои губы, захватывая дыхание, — стону я, двигая бедрами в ритм его ласк, — а другой совершал бы таинство там, где твоя рука сейчас творит чудеса.
Свечи на каминной полке мерцают, отбрасывая танцующие тени на стены, украшенные картинами прерафаэлитов. Воздух становится густым от наших дыханий, от ароматов возбуждения, от электричества, что искрит между нашими телами.
— Хочешь воплотить эту грезу? — спрашивает он, добавляя второй палец, и звук, который я издаю, больше похож на мольбу, чем на стон.
— Да, — кричу я, чувствуя приближение взрыва. — Хочу познать все грани наслаждения!
Кульминация обрушивается подобно грозе — я содрогаюсь в его объятиях, цепляясь за подоконник, пока волны экстаза не утихают.
— Тогда позови его, — говорит Данила, поворачивая меня к себе лицом. — Здесь и сейчас.
Я беру телефон с инкрустированного столика, набираю номер дрожащими от волнения пальцами. Данила тем временем расстегивает молнию на спине моего платья, и ткань струится к полу, как водопад бургундского шелка.
— Дмитрий? — произношу я в трубку, когда слышу знакомый голос. — Говорит Ева. Ваше предложение об исследовании... оно еще актуально?
— Безусловно, — отвечает он, и в голосе слышится заинтересованность. — Когда и где?
— Завтра, когда солнце коснется горизонта. — Данила целует мои плечи, руки обхватывают обнаженную грудь. — У меня. Адрес вы знаете.
— Буду ждать этой встречи, — обещает Дмитрий. — До свидания, загадочная муза.
Связь прерывается, и я поворачиваюсь к Данилу. Он уже обнажен до пояса, и вид его торса — произведения искусства из мрамора и золота — заставляет новую волну желания подняться во мне.
— Готова переступить эту черту? — спрашивает он, притягивая меня к себе.
— С тобой готова на все, — шепчу я, чувствуя его возбуждение у себя на животе. — Ты мой проводник в мир, где нет границ.
Мы сплетаемся в поцелуе, и в этом соединении губ — обещание завтрашних открытий, новых высот страсти, которые мы покорим вместе.
Следующий вечер. Моя квартира. 19:45
Я стою перед зеркалом эпохи ампир в спальне, изучая свое отражение. Платье из черного кружева облегает тело как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Под ним — комплект белья цвета слоновой кости, который я выбирала час, словно готовилась к священному ритуалу.
За окнами спальни уже зажглись первые звезды над городом. Свечи расставлены по всей квартире — на каминной полке, на старинных консолях, на подоконниках. Их мерцающий свет превращает привычное пространство в декорации к опере, где вот-вот разыграется акт страсти.
Данила появляется в дверном проеме, прислоняется к косяку. Белая рубашка расстегнута на две пуговицы, черные брюки безупречно сидят на его мускулистой фигуре. В руках — бокал красного вина, глаза горят предвкушением.
— Ты прекрасна, — произносит он, и голос течет медленно, как дорогой коньяк. — Богиня, готовящаяся принять жертвоприношения.
— А ты мой первосвященник, — отвечаю я, поворачиваясь к нему. — Который посвятит меня в новые таинства.
Он подходит, протягивает бокал. Наши пальцы касаются, когда я беру вино, и от этого невинного прикосновения по телу проходит знакомая дрожь. Вино терпкое, с привкусом черной смородины и чего-то запретного.
— Нервничаешь? — спрашивает Данила, поправляя прядь волос у моего виска.
— Возбуждаюсь, — честно отвечаю я. — Не знаю, чего ожидать, и это пьянит больше вина.
Звонок в дверь разрывает интимность момента. Мы замираем, глядя друг на друга. Еще несколько секунд — и точка невозврата будет пройдена.
— Я открою, — говорит Данила, целуя мой лоб. — Ты готова?
— Готова, — шепчу я, хотя сердце бьется как крылья колибри.
Слышу, как открывается дверь, мужские голоса в прихожей. Дмитрий здесь. Мой таинственный писатель, который станет третьим в нашем танце страсти.
Через минуту они входят в гостиную. Дмитрий выглядит еще привлекательнее, чем я помнила — темно-синий пиджак подчеркивает ширину плеч, в руках букет белых орхидей и бутылка дорогого шампанского.
— Добрый вечер, прекрасная Ева, — говорит он, и голос звучит как струны виолончели. — Благодарю за приглашение в ваш мир.
— Добро пожаловать в наше святилище, — отвечаю я, принимая цветы. — Орхидеи... как символично.
— Символ редкой красоты и изысканной страсти, — поясняет он, и наши взгляды встречаются. — Именно то, что я увидел в вас вчера.
Данила открывает шампанское, пробка взлетает с мягким хлопком. Три бокала наполняются игристым золотом, пузырьки поднимаются к поверхности, как наши скрытые желания.
— За новые открытия, — произносит Данила, поднимая бокал.
— За границы, которые мы готовы перейти, — добавляет Дмитрий.
— За ночь, которая изменит нас, — заканчиваю я.
Хрусталь звенит, когда бокалы соприкасаются. Шампанское искрится на языке, пьянит не только алкоголем, но и предвкушением.
— Расскажите о своих книгах, — обращаюсь я к Дмитрию, устраиваясь в кресле. — О том, что вас вдохновляет.
— Человеческие страсти, — отвечает он, садясь на диван напротив. — То, как люди ведут себя, когда социальные маски падают. Как раскрывается их истинная природа.
Данила устраивается рядом со мной, рука ложится на подлокотник кресла, случайно касаясь моего плеча.
— А какова истинная природа человека? — спрашивает он.
— Жажда наслаждения, — отвечает Дмитрий, не сводя глаз с моего лица. — Стремление к тому, что запрещено, что выходит за рамки обыденности.
Воздух в комнате становится гуще. Свечи мерцают, отбрасывая танцующие тени на стены. Я чувствую себя героиней романа, которого еще не написали.
— А вы, Ева? — Дмитрий наклоняется вперед. — Что открыла в себе за последние дни?
— Что границы существуют только в нашем воображении, — отвечаю я, встречая его взгляд. — Что тело способно на гораздо большее, чем мы себе позволяем.
— Покажите, — просит он тихо.
Данила сжимает мою руку — не запрещая, а поддерживая. Я встаю, подхожу к Дмитрию. Он поднимается навстречу, и вот мы стоим в шаге друг от друга.
— Что вы хотите увидеть? — шепчу я.
— То, как вы целуетесь, — отвечает он. — Как сдаетесь страсти.
Я оглядываюсь на Данилу. В его глазах горит огонь, но не ревности — возбуждения от того, что он наблюдает за своей женщиной.
— Целуй ее, — говорит он хрипло. — Покажи мне, как она отзывается на чужие губы.
Дмитрий касается моего лица, большой палец проводит по щеке. Его губы приближаются медленно, давая мне возможность отстраниться. Но я не отстраняюсь.
Поцелуй мягкий, исследующий. Его губы теплые, вкус мятный. Я отвечаю осторожно, позволяя ему углубить поцелуй. Где-то за спиной слышу, как Данила тяжело дышит.
Когда мы отрываемся друг от друга, я поворачиваюсь к Даниле. Его лицо напряжено от сдерживаемой страсти.
— Как ощущения? — спрашиваю я.
— Невыносимые, — признается он. — Хочу подойти и забрать тебя. И одновременно хочу смотреть, как он тебя касается.
— Тогда смотри, — шепчу я.
Дмитрий обнимает меня сзади, руки ложатся на мою талию поверх кружева. Его губы находят мою шею, и я выгибаюсь от удовольствия.
— Она прекрасна, — говорит он Даниле. — Как вы можете делиться такой женщиной?
— Потому что знаю — она вернется ко мне, — отвечает Данила, встает и подходит к нам. — Потому что я единственный, кто знает все ее секреты.
Теперь я между двух мужчин. Дмитрий продолжает целовать мою шею, а Данила смотрит мне в глаза, касается моих губ.
— Что ты чувствуешь? — спрашивает он.
— Пожар, — выдыхаю я. — Четыре руки, две энергии, два разных прикосновения.
— Хочешь большего? — спрашивает Дмитрий, руки скользят выше, к краю декольте.
Я закрываю глаза, отдаваясь ощущениям. Это неправильно, безумно, но невероятно возбуждающе.
— Да, — шепчу я. — Хочу все.
И тогда начинается настоящий танец страсти — медленный, исследующий, полный новых открытий. Они раздевают меня по очереди, каждый участвует в священном ритуале освобождения моего тела от оков ткани.
Когда кружевное платье падает к ногам, я стою между ними в одном белье, освещенная мерцанием свечей. Чувствую себя богиней, которой поклоняются два жреца.