– Это значит «ладно», или «о’кей», или «как скажете».
Йоргис снова двинулся прочь.
– Где она?! – заорал Шейн.
– Слышал, вчера она уехала из Айя-Анны, – бросил Йоргис через плечо.
– Я вам не верю!
– Думайте что хотите. Мне сказали, что она взяла такси и уехала.
Шейн сидел в недоумении. Это не могло быть правдой. Фиона в жизни не уехала бы без него.
– Калимэ?ра сас, Йоргис, ты какой-то встревоженный. – Поприветствовав его, Вонни прислонилась к стене полицейского участка.
– Что ж, на похоронах толпятся телеоператоры, станция забита транспортными следователями и страховщиками, на мне висит одиннадцать разных отчетов, да прибавь еще этого щенка за решеткой, с которым я вообще не знаю, что делать.
– Парень, который избил свою ирландскую подружку? – переспросила Вонни (все-то в этой деревне она знала).
– Да. Вот бы он был в сотне миль отсюда…
– Ну, так и отправь его куда подальше.
– Что?
– Много лет назад так делали в Ирландии: если какой-то отброс доставлял неприятности, судье или надзирателям было проще посадить его на почтовое судно до Англии, чтобы не решать вопрос самим.
Йоргис недоверчиво улыбнулся.
– Нет, нехорошо, конечно, поступать так с англичанами, ссылая к ним всяких пакостников, – продолжала Вонни, – но мы думали: Англия побольше нас, как-нибудь справится.
– Ясно…
– Предположим, ты посадишь его на одиннадцатичасовой паром до Афин. Серьезно, Йоргис, всем будет легче, если сплавишь его до похорон.
– Да и Афины – достаточно большой город, там тоже как-нибудь справятся. – Йоргис задумчиво погладил свою щеку.
Загорелое морщинистое лицо Вонни расплылось в широкой улыбке.
– Точно, Йоргис. Афины – большой город, – согласилась она.
– Вы не можете приказать мне убраться с этого острова, – сказал Шейн.
– Хотите – верьте, хотите – нет. Сейчас с вами некогда разбираться. Мы подержим вас в камере до следующей недели, заведем уголовное дело, может и до тюрьмы дойти. Это один вариант. Другой вариант: мы бесплатно подбросим вас до Афин. Выбирайте. Даю десять минут.
– А как же мои вещи? – возмутился Шейн.
– Один из моих парней повезет вас как раз мимо дома Элени. Когда соберетесь, вас доставят на паром к десяти тридцати.
– Я не готов никуда ехать!
– Как хотите, – сказал Йоргис и повернулся, чтобы выйти из камеры.
– Нет, постойте-ка, вернитесь! Я, наверное, все же поеду.
Йоргис проводил его до полицейского фургона. Шейн с угрюмым видом забрался в кузов.
– Чертовски странно в этой стране ведутся дела, – пробурчал он.
В доме Элени обнаружилось, что все вещи Фионы по-прежнему на своих местах.
– Я думал, вы сказали всем, что она ушла.
Фиона собиралась вернуться тем же днем, объяснила Элени на греческом. Молодой полицейский смекнул, что ее ответ лучше не переводить. Его босс хотел, чтобы этот юный деспот поднялся на борт парома, уходящего в одиннадцать, и исчез из-под его юрисдикции. Не стоило откладывать ответственный момент, только чтобы дождаться эту дурочку, да и Шейн в любом случае не особо расспрашивал о ней.
Полицейский наблюдал, как Шейн складывает свою одежду в сумку. Затем, даже не предложив Элени денег за постой и не попрощавшись, он вернулся в полицейский фургон и отбыл.
Автобус из Калатриады медленно катил в сторону Айя-Анны, минуя деревушки на холмах.
Салон без конца наводняли и покидали старушки в черном, приветствуя других пассажиров; некоторые везли овощи, похоже, для рынка, а одна женщина зашла в автобус с двумя несушками. Какой-то молодой парнишка играл на бузуки.
Один раз автобус встал у придорожного святилища, украшенного статуей Богородицы. Святилище было обложено цветочными букетами.
– Это потрясающе, – сказал Томас. – Все это будто бы организовано центральными властями.
– Ага, или Греческим туристическим советом, – согласилась Эльза.
Помимо этого разговаривали мало. Вся компания погрузилась в тревожные мысли по поводу грядущего дня.
Эльза гадала, каковы шансы, что Дитер и его съемочная группа объявятся в этой крошечной деревне, где она рассчитывала спастись.
Фиона надеялась, что Шейн теперь чувствует себя гораздо спокойнее. Возможно, ей удастся убедить этого милого старика Андреаса замолвить словечко за Шейна, чтобы его пустили на похороны.
Томас думал, как ему попросить Вонни занять свободную спальню в ее собственной квартире вместо того кошмарного сарая. Он не собирался чересчур давить на нее, просто хотел воззвать к здравому смыслу.
Дэвид разглядывал детей, которые махали рукой уезжающему автобусу. Хотел бы он иметь братьев и сестер, чтобы те разделили с ним бремя наследования. Будь у него брат с дипломом бухгалтера, сестра, изучавшая юриспруденцию, и еще один брат, без академического образования, зато с желанием встроиться в отцовский бизнес прямо с шестнадцати лет и разобраться в этом досконально, тогда он, Дэвид, волен был бы поехать, например, в Калатриаду и обучиться гончарному ремеслу.
Вздыхая, он любовался холмами, засеянными оливковыми рощами. Но чувство вины не покидало его. Вчера вечером Фиона упомянула концепцию католической вины. Знала бы она, что такое чувство вины евреев!
Вонни давала детям уроки английского в большой комнате за сувенирной лавкой. Она предложила обучить их церковному гимну, чтобы те спели его на похоронах. Это могло бы стать небольшим утешением для англоговорящих родственников погибших, которые прибывали к месту трагедии на паромах все последние тридцать шесть часов. Как знать, может, она даже найдет стихи на немецком. Она обязательно разузнает.
Все нашли эту идею замечательной.
А еще это помогало детям развеяться, ненадолго отвлечься от горюющих семей. Соседи были благодарны Вонни – она помогала им многие годы, с тех пор как еще молодой девушкой приехала в Айя-Анну. Вместе с ними она повзрослела, научилась говорить на их языке, взялась опекать их детей, встречала вместе с ними радости и горести. И теперь многие из них уже даже не помнили, для чего она вообще переехала сюда.
Поднявшись в квартиру по выбеленным ступенькам и войдя внутрь, Томас замер, не веря своим глазам.
Он слышал, как детские голоса выводят: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…»[4 - Пс. 22: 1 (Псалом Давида).]