Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло

Глава 8

Автобус высадил его на окраине, у бетонной остановки с облупившимся расписанием. Дальше — пешком, мимо низких заборов и тёмных палисадников, по узкой дороге, которую Виктор помнил с детства и по которой не ходил, казалось, целую вечность.

Родительский дом стоял в глубине участка — скромный, одноэтажный, с покосившейся телевизионной антенной на крыше и старой яблоней у входа. Калитка была приоткрыта. Виктор вошёл во двор и остановился, чувствуя, как от знакомых запахов — сырой земли, прелой листвы, дыма из соседской печки — сдавило горло.

Мать сидела на крыльце.

Она была в накинутом поверх халата пальто, с сумкой у ног, и смотрела прямо перед собой, как человек, который уже никуда не собирается и только ждёт. Руки её лежали на коленях, и Виктор видел, как они мелко, безостановочно дрожат.

— Мам, — позвал он.

Она вздрогнула, подняла голову, и по лицу её пробежала тень — не узнала, не поверила, а потом узнала и как-то сразу обмякла, будто из неё выпустили воздух.

— Витенька… — Голос её сорвался. — Ты приехал.

Виктор подошёл, опустился перед ней на корточки и взял её холодные ладони в свои.

— Приехал, — сказал он. — Рассказывай.

Она говорила сбивчиво, перескакивая: отец полез на стремянку поправить провод на чердаке, сорвался, ударился головой о ступеньку, потерял сознание. Врачи приехали быстро, увезли. Сказали — вещи собрать, документы, возможно, придётся остаться.

— Мам, ты не едешь, — сказал Виктор спокойно, хотя внутри всё дрожало.

— Как это не еду? Я должна…

— Ты сейчас в таком состоянии, что сама свалишься в дороге. — Он поднялся. — Я поеду в больницу. А ты останешься дома.

— Одна я не останусь, — прошептала она, и в глазах её плеснулся страх. — Не могу я одна, Витя. Стены давят.

— Я не оставлю тебя одну.

Он вспомнил: через два дома, за поворотом, жили Мария Петровна и Сергей Николаевич — старые друзья родителей. Сколько Виктор себя помнил, они были рядом: то в огород помогали, то за столом по праздникам, то просто заходили на чай. В прошлой жизни он и о них не вспоминал.

— Посиди тут, — сказал он матери. — Я быстро.

Он вышел за калитку и почти побежал по улице. Сердце колотилось, в боку кололо, но он не сбавлял шага. Дом Марии Петровны встретил его знакомым забором, выкрашенным в зелёное, и калиткой с деревянной собакой на столбике.

Виктор дёрнул щеколду и уже занёс руку, чтобы постучать, когда дверь распахнулась сама.

На пороге стояла Маруся.

Он помнил её девчонкой — колючей, громкой, вечно лезущей вперёд. Теперь перед ним стояла взрослая женщина: чуть в весе, но ладная, с румяным лицом, вздёрнутым носом и глазами, в которых наглость и доброта жили, не мешая друг другу. Она уставилась на Виктора, и на лице её проступила та самая ехидная ухмылка, с которой она встречала его в детстве.

— Опа, — сказала она, скрестив руки под грудью. — Какие люди. Нестеров собственной персоной. Забыл дорогу?

— Марусь, не сейчас, — выдохнул Виктор. — У нас беда.

Ухмылка сползла с её лица мгновенно.

— Что случилось?

— Отец упал со стремянки. Скорая увезла. Мать одна, ей нельзя сейчас одной.

Маруся смотрела на него секунду, и в глазах её что-то изменилось, стало серьёзным и цепким.

— Прости, — сказала она тихо. — Я не знала.

Она развернулась и крикнула в глубь дома:

— Мам! Пап! Скорее!

В глубине загремело, послышались голоса. Через минуту на крыльцо вышли Мария Петровна и Сергей Николаевич — она в переднике, он в старой клетчатой рубашке, оба с лицами людей, которых выдернули из обычного воскресного дня.

Виктор объяснил коротко, по-военному: что случилось, где мать, что нужно с ней побыть, пока он съездит в больницу. Мария Петровна всплеснула руками и тут же засобиралась, велев мужу взять из буфета валерьянку. Сергей Николаевич только кивнул, натягивая пиджак.

— Идём, — сказала Мария Петровна. — Идём, Витя, не стой.

Они двинулись по улице втроём, быстро, почти бегом. Виктор шагал впереди, чувствуя, как ветер обжигает щёки, и впервые за этот бесконечный день ему стало чуть легче: рядом были люди, которые не спрашивали, что делать, а просто шли помогать.

У дома родителей Мария Петровна сразу обняла мать, зашептала что-то успокаивающее, увела в дом. Сергей Николаевич задержался у калитки, хмуро оглядел стремянку, лежавшую у стены, покачал головой.

— Ты езжай, Вить, — сказал он. — Мы за матерью присмотрим. Всё будет.

Виктор кивнул и уже повернулся, когда его догнала Маруся, которая бежала от своего дома.

— Погоди, — она взяла его за рукав.

Он остановился. Маруся смотрела на него снизу вверх, и в её лице больше не было ни ехидства, ни насмешки.

— Извини меня, — сказала она. — Я правда не знала. Зря я так с порога.

— Забудь.

— Не забуду. — Она вдруг обняла его — крепко, по-свойски, прижавшись щекой к. — Ты только не рассыпайся, слышишь? Он выкарабкается.

Виктор стоял, чувствуя её тепло сквозь куртку, и что-то в нём дрогнуло. Он обнял её в ответ — неуклюже, сжато, — и почувствовал, как по щеке скатывается одна-единственная слеза, быстрая и горячая.

— Спасибо, — сказал он.

— Дурак ты, Нестеров, — прошептала Маруся ему в плечо. — Помнишь, мы в детстве всё по-простому решали? Проблемы были — яблоко на дворе поделить не могли. А теперь вон что.

— Всё когда-нибудь становится сложным.

— Ну и пусть. Ты всё равно справишься. Ты у нас живучий.

Виктор усмехнулся сквозь слёзы и отстранился. Маруся хлопнула его по плечу, шмыгнула носом и отступила к калитке.

— Езжай, — сказала она. — А то на автобус опоздаешь.До больницы он добирался на перекладных: сначала автобус, потом маршрутка, потом ещё два квартала пешком под моросящим дождём. Куртка промокла на плечах, но Виктор этого не замечал. Он почти бежал к приёмному покою, лавируя между машинами скорой, каталками и людьми в белых халатах.

Внутри пахло хлоркой, лекарствами и чужой бедой. Виктор подошёл к стойке регистрации, назвал фамилию отца. Пожилая женщина в очках долго листала журнал, потом подняла на него глаза и сказала, что Нестеров в отделении травматологии, третий этаж, и что врач сейчас освободится.

Он поднялся по лестнице, потому что лифта не дождался. На третьем этаже было тихо и пусто, только из-за одной двери доносился приглушённый говор. Виктор сел на деревянную скамейку у окна и стал ждать.

Время тянулось густо, как сироп. Он смотрел на дверь кабинета, на обшарпанные стены, на капельницу, которую провезли мимо, и внутри у него всё сжималось от неизвестности. В прошлой жизни он так и не узнал, что было с отцом. Теперь узнает. И от этого было страшнее, чем от любых догадок.

Дверь открылась, и вышел врач — немолодой, сутуловатый, с усталым лицом и седыми висками. Он глянул на Виктора поверх очков.

— Вы к Нестерову?

— Да. Сын.

— Пройдёмте.

Они зашли в кабинет. Врач сел за стол, жестом указал Виктору на стул и открыл папку с бумагами.

— Состояние у отца средней тяжести, — сказал он без предисловий. — Ушиб головного мозга, закрытая черепно-мозговая травма. Сотрясение. Переломов нет, это уже хорошо. Но за ним нужно наблюдать, поэтому мы его положили.

Виктор выдохнул — резко, будто его ударили под дых.

— Он… в сознании?

— Сейчас — да, но периодически сонлив. Для такой травмы это в пределах нормы. — Врач снял очки и потёр переносицу. — Мне нужны некоторые сведения. Аллергии, хронические заболевания, принимает ли препараты. Ваша мать, наверное, лучше знает.

— Я позвоню ей, — сказал Виктор, уже доставая телефон. — Сейчас всё уточню.

Он набрал номер. Трубку взяли не сразу, и Виктор уже испугался, что с матерью что-то случилось, но потом в динамике раздался её голос — тихий, но уже не такой потерянный, как утром. Рядом с ней, судя по голосам, были Мария Петровна и Сергей Николаевич.

Виктор передал ей вопросы врача, терпеливо, по одному, и мать отвечала, а он повторял доктору: давление у отца шалит, аллергии нет, препараты — от давления, аспирин не любит, язвы нет. Врач кивал и делал пометки.

Когда разговор закончился, доктор отложил ручку.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь всё ясно. Понаблюдаем динамику. Скорее всего, обойдётся без последствий, но до среды включительно лучше не дёргаться. Раньше среды увидеться с ним не выйдет — палата реанимационного наблюдения, туда не пускают.

— До среды, — повторил Виктор.

— Да. Приедете в четверг, поговорите с лечащим врачом, там уже будет понятнее. А пока — звоните, справляйтесь.

Виктор поднялся.

— Спасибо вам.

— Не за что. — Врач впервые за весь разговор посмотрел на него не устало, а по-человечески, с той спокойной теплотой, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с чужим страхом. — Отцу повезло, что вы рядом. Многие приходят, когда уже поздно.

Виктор кивнул и вышел.

В коридоре он сел на ту же скамейку, откинулся к стене и закрыл глаза. Внутри всё ещё дрожало, но теперь эта дрожь была другой — не от страха, а от облегчения, которое накатило так резко, что закружилась голова.

Жив. Отец жив. Ушиб, сотрясение, наблюдение — но жив. И он, Виктор, успел. Успел узнать, успел приехать, успел быть рядом.

Он вдруг подумал о подработке. Деньги Гриши пришлись как нельзя кстати: отец теперь неделю, а то и больше, не сможет работать, а им с матерью понадобится помощь — лекарства, дорога, может, сиделка. Оставшиеся пять тысяч в кармане вдруг перестали быть абстрактной пачкой и превратились в очень конкретную, необходимую опору, однако Виктор понимал, что надо связаться с Гришей и просить снова подработать.

И тут же голова заныла — тупо, в висках, как это бывало в прошлой жизни после бессонных ночей. Виктор поморщился и потёр лоб. Нервы. Слишком много за один день.

Он снова взял телефон и набрал мать. На этот раз трубку взяла Маруся.

— Алло? Вить, это я.

— Как она? — спросил он.

— Спит, — голос Маруси был негромкий, но твёрдый. — Мария Петровна её валерьянкой напоила и уложила. Так что ты не переживай, я с ней посижу. Мама с папой домой пошли, им тоже надо отдохнуть и всё переварить.

— Спасибо, — сказал Виктор и сам удивился, как много вложилось в это слово.

— Да брось. — Маруся помолчала. — Ты сам-то как? Что в больнице?

— Жив. Ушиб, сотрясение. До среды не пускают, но жив.

— Ну и слава богу. — Она шумно выдохнула. — А ты езжай в общагу, отдохни. Я тут останусь, присмотрю. Завтра мама подменит.

— Точно?

— Нестеров, я сказала — присмотрю. Ты меня знаешь, я слов на ветер не бросаю. — И Виктор почти увидел, как она улыбается в трубку, по-свойски, по-деревенски. — Всё, дуй домой. И поешь, слышишь? А то с лица спал.

— Ладно, — он усмехнулся. — Спасибо, Марусь.

— Пожалуйста. Всё, отбой.

Она сбросила вызов. Виктор посидел ещё немного, глядя в окно на серый двор больницы, потом поднялся и пошёл вниз, к выходу.

Дождь к тому времени кончился. Воздух был сырой и холодный, но Виктор вдохнул его с наслаждением. Он стоял на крыльце больницы, смотрел, как по асфальту расползаются лужи, и впервые за день позволил себе просто не думать ни о чём.

Потом он сел в автобус и поехал в общежитие.В автобусе было почти пусто. Виктор сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и смотрел, как за окном, в сгущающихся сумерках, проплывают редкие дома, голые деревья, жёлтые окна. Усталость навалилась разом, тяжёлая, свинцовая, и он на какое-то время отключился, не заметив, как задремал.

Очнулся от того, что водитель резко затормозил. Виктор вздрогнул, глянул в окно — нужная остановка. Он поднялся, шагнул к выходу и спрыгнул на мокрый асфальт.

До общежития было два шага. Он шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как тело ноет от усталости, а в голове всё ещё гудит после больницы. День, начавшийся с тихого серого утра, перемолол его целиком, но оставил внутри странное чувство — не пустоту, а что-то вроде твёрдой, спокойной уверенности: он успел. И с отцом, и с матерью, и с Марусей, которая не дала ему рассыпаться.

У самого входа он остановился.

На ступенях, прислонившись к перилам, стояла Люда Соколова.

Виктор узнал её сразу — по осанке, по красивым ногам, сейчас обутым в средний длины каблук, по тому, как она стояла, чуть выставив бедро и скрестив руки. Она смотрела прямо на него, и во взгляде её не было ничего хорошего: ни привета, ни улыбки, только холодная, выжидающая собранность.

Он невольно замедлил шаг, но не остановился. Усталость притупила осторожность, и страх, который ещё вчера заставил бы его свернуть в сторону, теперь едва шевельнулся где-то в глубине.

— Нестеров, — сказала Люда, оттолкнувшись от перил.

Голос у неё был ровный, почти ласковый, но под этой лаской Виктор расслышал натянутую струну. Она пошла ему навстречу — не торопясь, виляя тазом, и каблуки её выстукивали по асфальту чёткий, уверенный ритм.

— Соколова, — отозвался он, останавливаясь. — Решила меня у входа подкараулить?

— Подкараулить? — она приподняла бровь. — Скажешь тоже. Я ждала. Есть разница.

— Ну да. Одно — это «подкараулить», другое — то же самое, только вежливо.

Люда хмыкнула, но глаза её остались холодными.

— Нам нужно поговорить, — сказала она, останавливаясь в двух шагах. — Серьёзно.

Виктор окинул её взглядом. Она была в джинсовой куртке, накинутой поверх белой майки, в белых атласных штанах, обтягивающих бёдра, и в тех самых чёрных каблуках. Даже сейчас, после бесконечного дня, он отметил, как она хороша — той злой, опасной красотой, от которой веет не теплом, а обещанием неприятностей.

— Поговорить? — переспросил он. — Можно. Только я иду в общагу, я весь день на ногах.

— Значит, я иду с тобой.

Она не спросила. Она поставила его перед фактом и, развернувшись, направилась к дверям. Виктор вздохнул и пошёл следом, чувствуя, как с каждым шагом в груди просыпается то самое, что он испытал в день возвращения: тёмное, голодное любопытство пополам с азартом.

У дверей их остановила Изольда Павловна.

Вахтёрша выглянула из-за стекла, уже открыла рот, чтобы сказать что-то строгое — про поздний час, про посторонних, — но взгляд её упал на лицо Виктора, и она осеклась.

— Нестеров? — Она прищурилась. — Ты чего такой? Случилось что?

— Отец в больницу попал, — сказал Виктор коротко. — Я только оттуда.

Лицо Изольды Павловны изменилось. Строгость сползла с него, как вода.

— Ох ты, господи. Живой?

— Живой. Ушиб, сотрясение. До четверга даже не связаться с ним.— Ну, держись. — Она покачала головой. — А это кто с тобой? — она кивнула на Люду.

— Одногруппница. — Виктор глянул на Люду. — Ей приспичило обсудить лекции. Ненадолго, Изольда Павловна. Пропустите, пожалуйста.

Вахтёрша поджала губы, переводя взгляд с Виктора на Люду и обратно. Потом махнула рукой.

— Ладно уж. Только не допоздна. И чтобы у меня без глупостей.

— Какие уж тут глупости, — буркнула Люда, проходя мимо.

Они поднялись на третий этаж. В коридоре было тихо, пахло хлоркой и чьим-то ужином. У своей комнаты Виктор остановился, прислушался — за дверью было темно и тихо. Димка, видимо, ещё не вернулся с рынка или уже ушёл куда-то.

— Заходи, — сказал он, открывая дверь.

Люда вошла первой. Виктор щёлкнул выключателем, и комната осветилась тусклым, жёлтоватым светом. Он закрыл дверь и, не снимая куртки, прошёл к столу, оперся на него и повернулся к Люде.

— Ну? — сказал он. — Говори.

Люда не спешила. Она медленно стянула с плеч джинсовку, не глядя бросила её на спинку стула и осталась стоять в белой майке, которая обтягивала грудь и мягко обрисовывала талию. Потом подошла ближе — на два шага, не больше — и подняла на него глаза.

— Ты отлично меня подставил, — сказала она. — Я пришла в ярость. Пару дней вообще из квартиры не выходила.

— Слышал, — Виктор не отвёл взгляда. — Одногруппники говорили, ты заболела.

— Заболела. — Она усмехнулась. — Бешенством.

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Люда сделала ещё шаг, и теперь их разделяло меньше метра. От неё пахло лавандой — тонко, но настойчиво, и этот запах, казалось, заполнил всю комнату, просачиваясь под усталость и глуша её.

— Но потом я задумалась, — продолжила она, и голос её стал тише, вкрадчивее. — Как ты вообще мог понять, что я собиралась тебя подставить, а, Нестеров? Ты же был слюнтяй слюнтяем. Сидел тише воды. А тут — раз, и уже готов. Будто знал, что я задумала.

У Виктора внутри всё напряглось. Он небрежно пожал плечом, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А ты собиралась?

Люда прищурилась, изучая его лицо.

— Может, и собиралась, — сказала она. — А может, просто так, проверить хотела, чего ты стоишь.

— И как? — Виктор оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней. — Проверила?

Она не отступила. Наоборот — чуть приподняла подбородок, глядя на него снизу вверх, и в глазах её мелькнуло что-то острое, жадное.

— Частично, — прошептала она.

Виктор чувствовал, как внутри поднимается то самое странное чувство голода, которое он испытал в первый день, когда поставил её на место перед всей группой. Оно было тёмным, вязким и совсем не походило на нежность. Люда стояла перед ним — оголённые плечи, обтянутая майкой грудь, чёрные каблуки, — и всё в ней сейчас, от запаха до взгляда, говорило одно: она не пришла мириться.

Он сделал ещё шаг.

— Люда, — сказал он, и голос его сел. — Я хочу закончить то, что мы тогда не успели.

Она распахнула глаза.

— Да как ты…

Он не дал ей договорить. Шагнул вперёд, прижал её к стене — не грубо, но крепко, так, что ей некуда было отступать, — и коснулся её губами.

Гл

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.