Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло
Димка ещё не вернулся из душа. Виктор скинул рубашку, бросил её на спинку стула и сел на кровать. В комнате было темно, только уличный фонарь рисовал на потолке косые полосы света. Он посидел так несколько минут, приводя мысли в порядок, потом услышал, как хлопнула дверь душевой и в коридоре зашаркали тапки соседа.
Димка ввалился в комнату, щурясь после темноты, и плюхнулся на свою кровать.
— Видел тебя, — сказал он вдруг.
Виктор замер.
— Чего? — осторожно спросил он.
— Ну, не видел. Слышал. Ты в коридоре с Каринкой шушукался. — Димка хохотнул в подушку. — Только не ври, что это не ты. У неё такой голос, что за версту слышно.
Виктор помолчал.
— Ну, шушукались, — признал он. — Не ври только, что ты сам к ней не подкатывал.
— Подкатывал. И получил от ворот поворот. — Димка повернулся на спину, заложив руки за голову. — Она, брат, из тех, кто сама выбирает. А выбрала, похоже, тебя. Так что готовься.
— К чему?
— К тому, что я теперь буду тебе завидовать молча и по-доброму. — Он зевнул. — И к тому, что она тебя сожрёт и не подавится.
Виктор невольно усмехнулся.
— Это я уже понял.
Они помолчали. В комнате было слышно, как за стеной капает вода и как где-то далеко, на первом этаже, бормочет телевизор вахтёрши.
— Слушай, Дим, — сказал Виктор. — У меня к тебе дело.
— Ну?
Виктор поднялся, подошёл к столу и, не зажигая света, вытащил из кармана конверт. Отсчитал несколько купюр — половину, как и задумал, — и положил на стол перед Димкой. В темноте деньги едва угадывались, но шорох бумаги был красноречивее любых слов.
— Это что? — Димка приподнялся на локте.
— Десять тысяч. Купи продуктов к нам в комнату. Нормальных, не лапшу и не доширак. Мясо, сыр, хлеб, что-нибудь к чаю. Я устал жрать всухомятку.
Димка сел, уставившись на пачку.
— Десять тысяч? Ты банк ограбил, что ли?
— Нет. Подрабатываю теперь. — Виктор вернулся на кровать. — В администрации одного клуба по интересам. Платят прилично, если не задавать лишних вопросов.
— А ты не задаёшь?
— Я задаю. Просто не вслух.
Димка хмыкнул, покрутил купюры в руках, будто проверяя на подлинность, и убрал на тумбочку.
— Ладно, продукты завтра закажу. Но если ты влез в какую-нибудь хрень, я тебя сам сдам вахтёрше.
— Она меня уже почти сдала за кошку.
— Тогда в полицию.
Виктор рассмеялся негромко.
— Договорились. В полицию — сдавай. Только сначала купи пожрать.
Димка улёгся обратно, но видно было, что сон у него прошёл. Он ещё поворочался, потом достал телефон и принялся что-то листать, подсвечивая лицо голубым.
— Значит, так, — бормотал он. — Сыр... колбаса... картошка... О, гречка по акции. Хочешь гречку?
— Хочу.
— Тогда завтра к обеду будет как в ресторане.
Виктор улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Разговор с Димкой вышел лёгким, почти семейным, и от этого стало спокойно. Впервые за день он почувствовал, что может вот так просто лежать в своей кровати, слышать, как сосед шуршит телефоном, и никуда не спешить.
В этот момент телефон у него самого коротко звякнул.
Он потянулся за ним. Сообщение от Лизы.
Виктор открыл и замер.
С экрана на него смотрело фото. Лиза лежала в кровати, прижимая к себе Кезу, и улыбалась — сонно, по-домашнему. На ней была тонкая ночнушка, которая при съёмке задралась вверх, открывая плоский, красивый живот с ямочкой пупка и мягкий изгиб бёдер. Свет в кадре был тёплый, ночной, и от него вся картинка казалась уютной, почти интимной.
Под фото стояла подпись: «Кеза передаёт привет. И я тоже».
Виктор сглотнул. Большим пальцем он провёл по экрану, будто это могло приблизить её, рассмотреть лучше, и поймал себя на том, что улыбается как дурак.
«Не может быть лучшего завершения дня», — написал он.
Ответ пришёл почти сразу.
«Лучшее — это воздушный поцелуй. Держи».
И следом — смайлик.
«Спокойной ночи, Виктор».
«Спокойной ночи, Лиза», — набрал он.
Он хотел добавить что-то ещё, но не стал. Положил телефон на грудь и уставился в потолок, где всё ещё плясали полосы от фонаря.
Перед глазами, сменяя друг друга, проплывали картины этого безумного дня: утренняя Карина в ночнушке, чёрный конверт, лестница культурного центра, Гриша с календарём с котом, автобус, десятиэтажка, и — поверх всего, ярче всего — женщина на коленях в полумраке прихожей, её тёмные глаза снизу вверх, её губы, её голос: «Ты мне нравишься больше, чем Гриша».
Он закрыл глаза, и тело снова отозвалось на это воспоминание — теплом, тянущим вниз живота.
Подработка. Лиза. Карина. И эта безымянная брюнетка, показавшая ему высший пилотаж.
Всё это как-то увязывалось в один узела, который в понедельник, надо будет начинать распутывать.
Виктор перевернулся на бок, сунул телефон под подушку и улыбнулся.А куда я вообще устроился?
Виктор долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за стеной капает вода, как поскрипывает под ветром старая рама, как ровно, по-детски, посапывает Димка.
День, начавшийся с солнца в окне, заканчивался по-другому. Не было ни той пустоты, к которой он привык за прошлую жизнь, ни той липкой тревоги, которая обычно приходила по ночам вместе с мыслями о деньгах и завтрашнем дне. Вместо неё в груди лежало тёплое, сытое спокойствие — и под ним, глубже, что-то ещё, похожее на азарт.
Подработка. Клуб «Честь». Гриша, который не сказал главного, но дал понять, что это только начало. Десять тысяч за вечер — и женщина в шёлковом халате, оставшаяся без имени, но не без следа. Виктор помнил её взгляд снизу вверх, тёмный и голодный, помнил, как она обхватывала его губами, как слюна стекала по её подбородку, как она проглотила всё, не поморщившись. Высший пилотаж. С этим не поспоришь.
И всё же не она занимала его мысли в эти минуты.
Лиза. Фото с кошкой. Задравшаяся ночнушка, плоский живот, тёплая улыбка. «Кеза передаёт привет. И я тоже». Виктор снова мысленно открыл это фото — и почувствовал, как внутри всё теплеет, но уже не тем грубым жаром, что охватил его в прихожей брюнетки, а чем-то мягче, тоньше. С Лизой было иначе. С ней не хотелось спешить.
А Карина... Карина поставила его перед фактом: совместный проект, победа в конкурсе, заявка в понедельник. Он даже не знал, с какой стороны подступиться к «творческому проекту на свободную тему». Зато знал другое: эта девушка не просит, а ставит условия, и отказываться от её желаний — себе дороже. Она умела заставить его согласиться на то, чего он сам не понимал, одним только движением бёдер и поцелуем в щёку.
Виктор усмехнулся в темноту.
Три женщины. Три разных чувства. И одна подработка, которая уже успела показать ему больше, чем первая попытка на жизнь.
Он перевернулся на другой бок, поправил подушку и накрылся одеялом до подбородка. Завтра воскресенье. Потом понедельник — пары, заявка на конкурс, и, если Гриша позвонит, новые поручения.
— Ничего, — прошептал он самому себе, закрывая глаза. — Разберусь.
И провалился в сон — впервые за долгое время без единого кошмара.
Глава 7
Воскресенье встретило тишиной. За окном лишь облака, без солнца. Небо было ровного серого цвета, как натянутое полотно, и только у горизонта, над крышами, проступала бледная жёлтая полоса. Виктор проснулся оттого, что в комнате стало непривычно свежо — Димка на ночь приоткрыл форточку, и теперь из неё тянуло сырым асфальтом и остывшей листвой.
Он полежал, глядя в потолок, потом встал. Тело отозвалось приятной, ровной силой — ни вчерашней усталости, ни утренней мутной тяжести, к которой он привык за прошлую жизнь. Молодость, подумал он, это не только возраст. Это когда спишь шесть часов, а просыпаешься так, будто тебя заново собрали.
Димка спал, накрывшись с головой, из-под одеяла торчала голая пятка. Виктор взял полотенце, вышел в коридор и направился в душевую. Вода была тёплая, почти горячая — по воскресеньям утром её хватало на всех. Он стоял под струями, уперевшись ладонями в кафель, и чувствовал, как вода смывает с него остатки вчерашнего дня: запах чужой квартиры, табака, женских духов, тот тёмный жар, который ещё ночью вспыхивал внизу живота при одном воспоминании.
Когда он вернулся, Димка уже сидел на кровати, растрёпанный, и смотрел в телефон.
— Курьер через полчаса будет, — сообщил он. — Я вчера всё заказал. Так что готовься, сейчас притащим гору еды.
— Я готов.
Курьер приехал раньше. Сбегали вниз, и через десять минут вдвоём таскали на третий этаж бумажные пакеты с логотипом супермаркета. В комнате их встретил запах свежего хлеба и каких-то специй, которые просыпались в дороге. Они разложили всё по полкам: крупы, макароны, масло, сыр, колбаса, хлеб, чай, сахар, пара банок консервов на чёрный день. Не хватало только овощей, фруктов и мяса.
— Это я сам, — сказал Димка, заглядывая в опустевшие пакеты. — Мне, знаешь, хочется разобраться, как это делается. Ну, рынок, мясо там, выбрать у бабки картошку. Чтобы не как все — понабрать и уйти. А по-настоящему.
Виктор усмехнулся.
— Ты вчера хотел стать ресторатором, а сегодня уже в мясники подался.
— А что? — Димка натянул куртку. — Мужчина должен уметь выбрать мясо. Это, между прочим, основа.
— Основа чего?
— Основы. — Димка сунул ноги в кроссовки. — Ладно, я на рынок. Вернусь — сварю тебе такой суп, что ты на своей подработке рассказывать будешь.
Он хлопнул дверью, и в комнате стало тихо. Виктор остался один.
Тишина, которая раньше давила, теперь была почти приятной. Он сел на кровать, посмотрел на полки с продуктами, на ровные ряды банок и пакетов, и впервые за долгое время почувствовал, что это место похоже на дом. Не на общежитие, а именно на дом, где есть еда, тёплый чай и человек, который обещает сварить суп.
Потом он перевёл взгляд на телефон.
Родители.
Эта мысль пришла не вдруг — она сидела в нём с ночи, с того самого воспоминания, которое он не дал себе досмотреть. Мать, спрашивавшая, тепло ли он одевается. Отец, молчавший в трубку. Похороны, на которые он не приехал.
Виктор взял телефон и подержал его в ладони, чувствуя, как вспотели пальцы. Номер отца он помнил наизусть — столько лет не набирал, а цифры всё ещё стояли перед глазами, будто выжженные. Он набрал, не давая себе времени передумать.
Гудки.
Один. Второй. Третий.
Виктор слышал, как гулко бьётся сердце, и не мог понять, откуда взялся этот мандраж. Он пережил смерть, предательство, двадцать лет одиночества — и не мог спокойно дождаться, пока отец возьмёт трубку.
Четвёртый гудок. Пятый.
Потом щелчок, и мужской голос — глухой, настороженный, будто человек взял трубку против воли:
— Слушаю.
— Пап, — сказал Виктор, и голос его сел. — Это я.
В трубке повисла пауза. Виктор слышал, как отец дышит, как где-то на заднем плане шумит вода.
— Ну, — сказал отец. — Явился.— Ну, — повторил Виктор, и голос его прозвучал чужим, сдавленным. — Явился.
Отец помолчал. Виктор слышал, как он отодвинул что-то — то ли стул, то ли чашку по столу.
— И что, — произнёс отец, — решил вспомнить, что у тебя родители есть?
— Я не забывал.
— Ну да. — В голосе отца прорезалась та самая холодная усмешка, которую Виктор помнил с детства: не злая, а усталая, как у человека, который давно перестал ждать. — Звонишь раз в месяц, а то и в два. Трубку не берёшь. Мать себе места не находит, а ты — «не забывал».
Виктор закрыл глаза. Ему хотелось сказать многое: что он помнит, что он вернулся не для того, чтобы снова всё разрушить, что в прошлой жизни этот разговор окончился так же и что он не хочет, чтобы так было сейчас. Но язык не слушался. Вместо слов из горла выходила только старая, знакомая глухота.
— Пап, я звоню, потому что хочу поговорить.
— Ну говори, — бросил отец. — Только не надо опять про то, как мы тебя не понимаем. Мы всё поняли. Ты уехал, ты взрослый, тебе не до нас. Всё нормально.
— Да не нормально! — Виктор сам не заметил, как повысил голос. — Мне восемнадцать, я живу в общаге, ем что придётся, а вы даже не спросите, как я!
— А ты расскажешь? — Отец тоже завёлся, голос его окреп, загудел в трубке. — Ты же у нас гордый. Тебя спросишь — ты зубы сжимаешь и молчишь. Вот я и не спрашиваю. Чего лезть, если до нас дела нет?
— Как это нет? Я звоню. Вот сейчас звоню.
— Сейчас! А до этого что? Три недели тишины! Мать вон уже к телефону прилипла, всё ждёт, вдруг позвонишь. А ты не звонишь. И не пишешь. И не приезжаешь. Я уж молчу про то, что ты вообще о нас думаешь.
Виктор вцепился в телефон. Внутри всё дрожало — не от обиды, а от бессилия. Он знал, чем кончаются такие разговоры. Слово за слово, и вот уже оба орут, а потом бросают трубку, и месяц тишины, и год тишины, и похороны, на которые он не успеет.
— Пап, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я не для того звоню, чтобы ссориться.
— А для чего?
— Чтобы сказать, что я вас люблю. Обоих.
В трубке стало тихо. Так тихо, что Виктор услышал, как на кухне, далеко-далеко, капает кран.
— Что? — переспросил отец, и голос его дрогнул.
— Я вас люблю, — повторил Виктор. — И хочу приехать. На следующих выходных. Если пустите.
Отец молчал. Виктор ждал, чувствуя, как горят щёки, как колотится где-то в висках.
— Сынок, — сказал отец, но не успел договорить: в трубке послышался шорох, женский голос, быстрые шаги.
— Витя? Витенька! — Мать, судя по всему, выхватила трубку. Голос её сорвался, задрожал. — Ты звонишь? Ты как? Ты тепло одеваешься?
— Мам, — выдохнул Виктор, и к горлу подступил ком. — Всё хорошо. Тепло.
— Мы скучаем, — сказала она быстро, как будто боялась, что её перебьют. — Очень скучаем. Ты только звони, ладно? Не пропадай. А то отец вон ходит сам не свой, а мне и сказать некому.
— Мам, я приеду.
— Приезжай! — Она всхлипнула, и Виктор услышал, как отец что-то буркнул рядом, но мать не отдала трубку. — Приезжай, сынок. Мы всегда рады.
— Я на следующих выходных приеду, — повторил он.
— Мы ждём. Слышишь? Ждём.
Голос её сорвался, и она, кажется, заплакала, потому что в трубке что-то хлюпнуло, а потом отец сказал негромко, уже не в трубку, а ей:
— Ну хватит, дай сюда.
Но мать не дала. И Виктор, слушая её дыхание, чувствовал, как по щеке ползёт что-то горячее.
— Мам, я не пропаду больше, — сказал он. — Обещаю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Ну всё, — она шмыгнула носом. — Иди, сынок. А то я сейчас совсем расклеюсь. Ты главное — поешь и оденься теплее.
— И ты, мам. Береги себя.
Он сбросил вызов и откинулся на кровать. Потолок плыл перед глазами. Виктор прижал ладонь к лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.
Не так он представлял этот разговор. Хотел по-взрослому, спокойно, а вышло по-детски, с криком и слезами. Но впервые за двадцать лет этот разговор не оборвался тишиной. Впервые он сказал вслух то, что так долго носил в себе, и мир не рухнул.
Он лежал и смотрел в потолок, на лампу без абажура. Внутри было странно: пусто и легко одновременно. Словно он вынул из груди камень, который таскал всю прошлую жизнь, и теперь не знал, как жить без этой тяжести.
Потом он сел, взял телефон и написал маме:
«Мам, извини за всё. Мне надо было уехать, чтобы понять. Но теперь я хочу, чтобы мы общались как раньше. Нет, лучше, чем раньше. Я вас люблю и приеду в следующие выходные. Только не плачь».
Ответ пришёл через минуту:
«Не плачу. Уже не плачу. Приезжай, сынок. Мы тебя ждём. Папа тоже ждёт, только молчит, ты же его знаешь».
Виктор улыбнулся и убрал телефон в карман.
В комнате стало душно. Он поднялся, накинул куртку и вышел в коридор. Там пахло хлоркой и сыростью, но воздух был прохладный, и Виктор вдохнул его полной грудью. Всё ещё дрожали колени, но это была уже не дрожь злости, а что-то другое, живое.
Он спустился вниз, кивнул Изольде Павловне, которая проводила его подозрительным взглядом, и вышел на улицу.
Воскресный двор был пуст и тих. Пахло мокрой землёй и прелыми листьями. Виктор шёл, засунув руки в карманы, и чувствовал, как с каждым шагом отпускает. Родители живы. Мать плакала, но не от горя. Отец не бросил трубку.
Он остановился у старой липы, привалился спиной к стволу и поднял лицо к серому небу. Оттуда, с высоких ветвей, срывались редкие капли.
— Ну что, — прошептал он самому себе. — Кажется, получилось.Он постоял так ещё немного, чувствуя, как от дерева тянет холодом и как постепенно, толчками, возвращается спокойствие. Потом достал телефон и открыл чат с Лизой. Пальцы сами нашли нужные буквы.
«Занята сейчас?»
Ответ пришёл не сразу. Виктор успел дойти до конца двора, мимо ржавой детской площадки и покосившейся беседки, прежде чем телефон коротко звякнул.
«Нет. А что?»
«Прогуляемся?»
Пауза. Потом:
«Я вообще-то ещё в пижаме. Но если подождёшь полчаса, то да, приходи».
Виктор улыбнулся.
«Подожду. Буду внизу через тридцать минут».
«Тогда я побежала краситься. Или хотя бы причесаться».
Он убрал телефон и вышел со двора. Настроение, сбитое утренним разговором, потихоньку выправлялось, как выпрямляется примятая трава. Родители живы, мать ответила, отец не бросил трубку — и Лиза согласилась. Воскресенье, ещё недавно серое и вязкое, вдруг сделалось лёгким.
До её дома было недалеко. Виктор шёл по тротуару, вдыхая запах мокрых листьев, и разглядывал город, который в этот час казался притихшим, почти сонным. Редкие прохожие, старушка с тележкой, подросток на самокате. Жизнь текла ровно, без спешки.
На углу он заметил цветочный. Небольшая палатка, заставленная вёдрами с розами, хризантемами и ещё чем-то ярким, отчего у серого дома будто светлело окно. Виктор замедлил шаг, сам не зная зачем, а потом решительно толкнул дверь.
Внутри пахло влажной зеленью и чем-то сладковатым. За прилавком стояла продавщица — молодая, с копной каштановых волос, собранных в небрежный пучок, и с лицом, на котором усталость не могла спрятать улыбки. Увидев Виктора, она оторвалась от телефона и выпрямилась.
— Добрый день, — сказала она. — Вам подсказать?
— Да, — Виктор обвёл взглядом вёдра. — Что-нибудь светлое. Белое.
— Белые лилии, — она кивнула на высокое ведро, где стояли длинные стебли с тугими, ещё не раскрывшимися бутонами. — Свежие, утром привезли. Долго стоят.
— Красивые.
— Слишком уж пахучие, — она улыбнулась. — Но если девушка любит сильные запахи — то самое.
— Мама любит, — сказал Виктор, разглядывая бутоны.
Продавщица подняла бровь.
— Цветы маме? Это мило.
— К слову пришлось, — Виктор усмехнулся. — Вообще люблю, когда у человека хороший вкус.
— Надо же. — Она наклонилась, вытащила три стебля, ловко срезала концы и принялась заворачивать их в бумагу. Пальцы у неё были быстрые, точные. — Тогда выбирайте: три или пять?
— Три. Три белых лилии.
— Отлично. — Она перевязала букет лентой, протянула его Виктору и, когда тот взял, задержала его руку: провела кончиками ногтей по запястью — легко, почти невесомо. — Надеюсь, они вам принесут удачу.
Виктор поднял на неё глаза. Она не смутилась, только улыбнулась ещё шире, и в этой улыбке не было ничего случайного.
— Спасибо, — сказал он.
— Вам спасибо. Заходите в любое рабочее время. — Она помолчала. — Возможно найдутся темы для разговора не только о цветах.
Виктор невольно улыбнулся в ответ и вышел на улицу. В груди что-то ёкнуло — не то от этого лёгкого флирта, не то от того, как быстро всё изменилось. В прошлой жизни на него так не смотрели. А если и смотрели, он не замечал.
Он шёл к дому Лизы, прижимая букет к груди, и думал о том, как странно устроена уверенность. Она не берётся из денег, не приходит с возрастом. Она начинается с того, что ты наконец позволяешь себе идти туда, куда тянет, не спрашивая разрешения у собственного страха.
У подъезда он остановился. Знакомый двор, детская площадка, тополя. Виктор глянул на часы и прислонился к стене, вдыхая запах лилий — густой, сладкий, почти одуряющий.
Через несколько минут дверь подъезда хлопнула, и вышла Лиза.
Она была в светлом пальто, из-под которого выглядывало простое платье, и с распущенными рыжими волосами, ещё чуть влажными после душа. Увидев Виктора, она остановилась, и глаза её расширились.
— О боже, — выдохнула она, заметив букет. — Это мне?
— Тебе. — Виктор шагнул к ней и протянул лилии. — Они белые. Я подумал, тебе пойдёт.
Лиза взяла букет осторожно, как что-то хрупкое, и поднесла к лицу. Вдохнула — глубоко, прикрыв глаза.
— О боже, Виктор, — повторила она, и голос её дрогнул. — Откуда ты узнал, что я их обожаю?
— Моя мама их любит. А я подумал, что мне интересно узнать, как к ним относишься ты.
Лиза подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то мокрое, тёплое.
— Ты невыносимый, — сказала она, но губы её улыбались.
Она прижалась к нему — не крепко, не то объятие, а скорее просьба побыть рядом, — и Виктор почувствовал её запах: ваниль, цитрус и что-то ещё, едва уловимое, от чего голова на миг стала лёгкой, как после глотка вина.
Он не хотел отпускать её. И не отпускал, пока она сама не отстранилась.
— Разреши, я выскользну на минутку, — прошептала она, кивнув на букет. — Поставлю цветы в воду, чтобы не завяли. Подождёшь меня?
— Конечно.
— Только никуда не уходи.
— Я никуда не уйду.
Она улыбнулась и скрылась в подъезде, а Виктор остался стоять, глядя ей вслед.
И в этот момент в кармане зазвонил телефон.
Он глянул на экран — и сердце пропустило удар. Мама.
Виктор снял трубку.
— Мам?
В трубке что-то всхлипнуло, сбивчиво, страшно. Голос матери прорвался сквозь помехи, дрожащий, рваный:
— Витя… сынок… приезжай. Пожалуйста, приезжай. Папу скорая увезла.
Мир вокруг на секунду остановился. Лицо обдало холодом, хотя на улице было безветренно.
— Что случилось? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, деревянным.
— Он упал. Со стремянки. — Мать заплакала в трубку. — Витя, он упал, понимаешь? Головой…
Виктор прислонился спиной к холодной стене подъезда.
— Мам, вы где? В больнице?
— Нет… я ещё дома. Вещи ему собираю. Врачи сказали — вещи ему привезите. А я не могу, руки трясутся…
— Жди меня, — сказал Виктор. — Никуда не уезжай. Я сейчас буду.
— Сынок…
— Я сейчас буду, мам. Слышишь? Жди меня.
Он сбросил вызов и уставился на экран. В висках стучало. Перед глазами стояло лицо отца — то самое, из воспоминаний, спокойное и чужое, с похорон, на которые он опоздал.
Нет. В прошлой жизни. Тогда. Но не сейчас.
Он трясущимися пальцами открыл приложение такси. Машина, адрес, ещё раз адрес — он сбивался, стирал, набирал заново. Внутри всё кричало: вдруг это из-за утреннего звонка? Вдруг отец, расстроенный, полез на эту чёртову стремянку и сорвался?
Он не знал. И не мог проверить, был ли отец в больнице в прошлой жизни, потому что тогда он просто не звонил.Такси он вызвал и снова уставился в телефон, как в пропасть. На экране горел кружок поиска машины, и Виктор гипнотизировал его, боясь моргнуть. Мысли неслись вразнобой, как листья под ветром: стремянка, голова, скорая, вещи, мамин голос. И сквозь всё это — глупое, липкое, как страх ребёнка: вдруг это из-за него. Из-за утреннего разговора. Из-за того, что он, наконец, позвонил и разбередил отцу душу, а тот, злой и расстроенный, полез на эту чёртову стремянку.
Он не мог проверить. В прошлой жизни он не звонил родителям. Не знал, падал ли отец тогда, лежал ли в больнице, умирал ли. В прошлой жизни он просто жил дальше, не спрашивая, живы ли они, и узнал всё слишком поздно — тогда, когда уже нечего было исправлять.
Телефон коротко звякнул: машина найдена. Водитель в двух минутах. Виктор поднял голову и увидел Лизу.
Она выходила из подъезда, и улыбка ещё держалась на её губах, но погасла, как только Лиза взглянула на его лицо.
— Виктор? — она остановилась в двух шагах, и голос её прозвучал осторожно, точно она боялась спугнуть. — Что случилось?
— Мне надо уехать. Срочно.
Он сказал это раньше, чем успел подумать, и слова вышли сухими, чужими. Лиза смотрела на него, не понимая, и от этого взгляда у Виктора защемило где-то под рёбрами.
— Что-то с родными? — спросила она.
— Отец. Скорая. — Виктор сглотнул. — Мама попросила приехать.
— О господи. — Лиза сделала шаг к нему, протянула руку, но не коснулась. — Тебе куда? Может, я с тобой? Или помочь чем-то?
— Не надо.
— Виктор…
— Правда не надо. — Он поймал её ладонь и сжал — коротко, крепко, будто хотел передать то, чего не мог сказать. — Я справлюсь.
К подъезду, мягко шурша шинами по мокрому асфальту, подкатила машина. Серая, с зелёным огоньком на крыше. Виктор глянул на неё, потом снова на Лизу. Она стояла растерянная, сжимая в руках телефон, и в глазах её было столько тревоги, что у него на миг перехватило дыхание.