Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло

Глава 4

Виктор не перебивал. Он знал это чувство — пустую квартиру, в которой пахнет чужими вещами, и телефон, который молчит вечерами. В прошлой жизни он прожил так полтора десятка лет и до сих пор не научился заполнять эту пустоту ничем, кроме работы.

— А брат? — спросил он. — Ты говорила, у тебя есть старший брат.

Лиза чуть сгорбилась над кружкой.

— Был. Вернее, он есть, но мы почти не общаемся. Он поссорился с родителями, когда мне было лет пятнадцать. Из-за чего — не знаю точно, при мне всё держали в тайне. Он собрал вещи и уехал. Сначала звонил мне по праздникам, потом реже, потом перестал. Теперь я даже не знаю, в каком он городе.

— Давно?

— Года три. — Она усмехнулась невесело. — Иногда мне кажется, что в этой семье уезжать — это у нас наследственное. Просто я единственная, кто остался.

Она замолчала, и кошка, почувствовав что-то, спрыгнула с дивана, подошла и потёрлась о Лизины голые щиколотки. Лиза наклонилась, погладила её, и на губах у неё мелькнула слабая улыбка.

— Зато Кеза не уезжает. Она вообще из дома не выходит, а тут как вышла — так сразу приключения.

— Может, она просто искала, кто бы тебя рассмешил, — сказал Виктор.

Лиза подняла на него глаза и не сразу отвела взгляд.

— А ты, — сказала она тихо, — ты сам-то откуда такой?

— Из общежития, — ответил Виктор с улыбкой, но понял, что она спрашивает о другом.

— Я не про адрес. Ты странный. То на дерево лезешь, то извиняешься за то, что кошка у тебя под дверью поселилась. Так не бывает, что люди безвозмездно так добры к незнакомкам.

— Почему?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Обычно люди сначала что-то хотят, а потом уже лезут на деревья.

Виктор откинулся на спинку табурета. Хотел отшутиться, но вместо этого сказал правду

— Я не хочу ничего такого, что бы ты не захотела сама. Мне просто… нравится быть здесь.

Лиза приоткрыла губы, будто хотела что-то ответить, но промолчала. Щёки её снова порозовели, но на этот раз она не опустила взгляд.

— Мне тоже, — прошептала она. — Нравится, что ты здесь.

Кошка запрыгнула Виктору на колени без предупреждения, тяжело, как мешок с песком, и принялась уминать лапами его бедро, выпуская когти. Виктор охнул.

— Это у неё одобрение, — засмеялась Лиза. — Она так помечает своих.

— Больно помечает.

— Зато честно.

Кеза развернулась, показав им хвост, и устроилась на коленях Виктора, как на подушке, громко замурчав. Виктор осторожно погладил её, и кошка неожиданно прикрыла глаза, подставив голову.

— Ну вот, — сказала Лиза. — Ты ей понравился. Теперь она тебя не отпустит.

— А хозяйка?

Вопрос вырвался раньше, чем Виктор успел его обдумать. Лиза замерла с кружкой на полпути ко рту. В кухне стало тихо, только мурчание кошки гудело, как маленький мотор.

— А хозяйка, — медленно проговорила Лиза, глядя в кружку, — ещё не решила. Но склоняется к тому, что ты не так прост, как хочешь казаться.

— Я вообще очень прост, — Виктор погладил кошку. — Меня кошки и рыжие девушки в парках понимают с полуслова.

Лиза прыснула и покачала головой.

— Всё-таки ты невыносимый.

— Значит, сходимся.

За окном давно стемнело. Дождь стих, и в мокром стекле отражались огни дома напротив — жёлтые, расплывчатые, как свечи под водой. Виктор глянул на часы и понял, что просидел дольше, чем собирался. Поднялся, бережно ссадил кошку на пол.

— Мне пора. Одежда высохла?

— Сейчас проверю. — Лиза встала, вышла в прихожую, вернулась с его джинсами и футболкой — сухими, тёплыми, пахнущими порошком. — Держи. Можешь переодеться, а это, — она кивнула на штаны и рубашку, — можешь оставить себе. Вернее, я хочу, чтобы ты оставил.

— Зачем?

— Как сувенир. — Она пожала плечами, но глаза у неё блестели лукаво. — Или как повод вернуться, если начнут надоедать. Мой папа в эти вещи всё равно не влезет.

Виктор усмехнулся.

— А если я не вернусь?

— Тогда останешься с сувениром. Но я почему-то думаю, что вернёшься.

Он не стал переодеваться — решил, что в мягких штанах и фланелевой рубашке до общаги дойдётся даже приятнее, чем в джинсах. Собрал свои вещи в пакет, который Лиза заботливо подала. В прихожей они замерли друг напротив друга.

— Спасибо за ужин, — сказал Виктор. — И за кошку. И за то, что не выгнала.

— Я бы тебя и не выгнала. — Лиза вдруг шагнула к нему и обняла — крепко, прижавшись головой и грудью к его телу. От неё пахло чаем и ещё чем-то домашним, уютным. Виктор обнял её в ответ, одну руку положив на поясницу, вторую — на лопатки, и почувствовал, как она вздрагивает под его ладонями.

— У тебя сердце колотится, — тихо сказал он.

— Это не сердце. Это кошка мурчит.

— Кошка на диване.

— Значит, это я. — Лиза не разжала рук. — Не обращай внимания.

Они стояли так ещё несколько секунд — долгих, тёплых, тягучих. Потом Лиза отстранилась первой, но не сразу, а медленно, как выходят из воды.

— Иди, — сказала она. — Пока я не передумала и не оставила тебя ещё на чай.

— Я бы не отказался.

— В следующий раз.

Виктор улыбнулся.

— Значит, будет следующий раз.

Он уже взялся за ручку двери, когда вспомнил.

— Лиза. Дай свой номер.

Она удивлённо моргнула, потом рассмеялась.

— А ты наглый. Только за порог — и сразу номер.

— Я просто в прошлый раз забыл. Больше не хочу.

Лиза продиктовала цифры, и Виктор вбил их в телефон, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, похожее на уверенность.

— Я напишу, — пообещал он.

— Попробуй не написать.

Дверь закрылась за ним, и Виктор постоял в подъезде, глядя на тёмный экран, на котором светилось её имя. Потом сунул телефон в карман и вышел в ночь.

Дождь кончился, но воздух был влажный и прохладный. Асфальт блестел, в лужах дрожали огни фонарей. Виктор шёл через парк, и город казался ему вымытым, новым, как будто кто-то снял с него пыльную плёнку. В руке покачивался пакет с одеждой, на плечах — чужая рубашка, пахнущая чужим домом, а в груди — странное, забытое ощущение, которому он не сразу нашёл название.

Оказалось — надежда.

К общежитию он подошёл поздно. Часы на проходной показывали половину двенадцатого, и вахтёрша Изольда Павловна, крупная женщина с лицом, будто высеченным из сырого теста, уже стояла в дверях, скрестив руки.

— Нестеров, — проговорила она так, что имя прозвучало как приговор. — Ты в курсе, который час?

— В курсе, Изольда Павловна. Извините, задержался.

— Задержался он. — Она не сдвинулась с места. — Я сейчас милицию вызову, вот тогда узнаешь, что значит задержался. Шёл бы ты на все четыре стороны.

Виктор прикинул расклад. В прошлой жизни он бы начал мямлить, оправдываться, и всё равно ночевал бы на лестнице. Теперь он посмотрел вахтёрше прямо в глаза и изобразил на лице то особое выражение усталой честности, которому научился за годы отчётов перед начальством.

— Изольда Павловна, виноват. Но я не по бабам шатался, если вы про это. У нас на этаже кошка бездомная, вчера у соседа под дверью чуть не околела. Я её в клинику носил, в переноске, — он приподнял пакет. — Вы же знаете, я животных люблю.

Вахтёрша прищурилась.

— Какая ещё кошка? У нас в общежитии животных держать запрещено.

— Так я её не держу. Я её спасал. Разница есть.

Изольда Павловна помолчала, буравя его взглядом, и Виктор уже решил, что придётся импровизировать дальше, но она вдруг шумно вздохнула.

— Ладно, проходи. Но ещё раз после одиннадцати — и будешь ночевать на коврике. Я тебе не мать, чтобы с тобой нянчиться.

— Вы лучше матери, Изольда Павловна.

— Не подлизывайся.

Она посторонилась, и Виктор скользнул в тёплый вестибюль, пахнущий хлоркой и старой побелкой. Поднимаясь по лестнице, он усмехался: вот и первая маленькая ложь во второй жизни. Похоже, это только начало.

На третьем этаже он остановился у комнаты Карины. Постучал — тишина. Постучал ещё раз, погромче. За дверью не было ни звука, ни полоски света под косяком.

— Ну и где тебя носит? — пробормотал Виктор, сам не зная, зачем ему это.

Переноску он поставил у своей двери, вошёл в комнату и не стал зажигать свет. Димка спал, раскинувшись на кровати, и похрапывал, как трактор. В углу, на подоконнике, стояла пустая банка из-под тушёнки — следы кошачьего пиршества.

Виктор разделся в темноте, лёг и уставился в потолок, на лампу без абажура. Сон не шёл. Он ворочался, но перед глазами всё стояло одно и то же: Лиза в коротком халате, её руки на коленях, её голос, тихий и тёплый. «Мне нравится, что ты здесь».

Он улыбнулся.

А потом мысли, как всегда, потекли дальше — туда, куда он не хотел их пускать.

Лиза. Карина. Даже Люда Соколова, если разобраться, была хороша собой, но от неё стоило ждать только неприятностей. Слишком много красивых женщин появилось вокруг за два дня, и Виктор, проживший жизнь, знал: такие совпадения редко бывают случайными. Жизнь словно нарочно расставляла их у него на пути — то ли награда за двадцать лет пустоты, то ли проверка.

Скрипнула дверь. Виктор замер.

— Нестеров, ты не спишь? — шёпотом спросил Димка с соседней кровати.

— Не сплю.

— Я вот чего подумал. — Димка завозился, и в темноте скрипнули пружины. — Ты какой-то не такой. То кошку под хвостом щупаешь, то ночью возвращаешься в чужой рубашке. Ты случаем не в секту вступил?

Виктор негромко рассмеялся.

— В секту. Называется «вечерняя доставка кошек».

— Ну-ну. — Димка помолчал. — Только ты это, если что — я с тобой. В смысле, если по-серьёзному. Не в секту, а так. Ну ты понял.

— Понял, — сказал Виктор. — Спасибо.

— Да ладно, — Димка зевнул. — Спи давай, кошачий герой.

Он затих, и вскоре его дыхание стало ровным. А Виктор ещё долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок.

Завтра. Григорий. Работа. Он так и не знал, что это за место, и теперь, лёжа в темноте общежитской комнаты, чувствовал, как азарт в груди мешается с холодком, от которого не по себе. В прошлой жизни он побоялся — и всю оставшуюся жизнь гадал, что потерял. Теперь он узнает.

И, может быть, пожалеет.Он перевернулся на бок, подтянул одеяло до подбородка. Сон не шёл. Мысли крутились, как бельё в машинке, и среди них всё чаще всплывало лицо, которое Виктор двадцать лет гнал от себя.

Родители.

В прошлой жизни он переехал в общежитие, едва выдалась возможность, и наврал себе, что сепарация поможет наладить общение. Не помогла. Сначала звонил раз в неделю, потом раз в месяц, потом только по праздникам — короткие, скомканные разговоры, в которых обе стороны боялись сказать лишнее. Мать спрашивала, тепло ли он одевается. Отец молчал в трубку, а в конце передавал привет. Виктор обещал приехать, не приезжал, и с каждым годом расстояние между ними становилось не в километрах, а в невысказанном.

Потом отца не стало. Инфаркт, ночью, скорую вызвала соседка. Виктор узнал об этом утром, от матери, и в её голосе не было упрёка — только усталость. Он приехал на похороны и стоял у гроба, глядя на чужое, спокойное лицо, и не мог вспомнить, когда в последний раз видел отца живым. Мать умерла через два года. Он не был даже на её похоронах — командировка, работа, та самая дурацкая работа, ради которой он двадцать лет откладывал жизнь на потом.

Вот что было по-настоящему страшно. Не позор в аудитории, не жена, которая ушла, не ипотека. Страшно было лежать в сорок с лишним и понимать, что ты дважды похоронил людей, которых так и не узнал.

Теперь ему снова восемнадцать. Где-то в другом городе — или в том же, он даже не помнил точно, — живут отец и мать, ещё не старые, ещё не уставшие от его молчания. Они не знают, что их сын уже однажды их потерял.

Виктор закрыл глаза.

— Я исправлю, — прошептал он в темноту. — И это тоже.

Он лежал и думал о том, как странно устроена вторая попытка: ему дали тело, в котором кровь кипит, и память, в которой навсегда застряло сорокалетнее одиночество. Теперь нужно было как-то уместить их в одном человеке и не сойти с ума.

За окном, в мокрых ветвях, шумел ветер. Димка посапывал на соседней кровати. А Виктор смотрел в потолок, на лампу без абажура, и впервые за долгое время не боялся завтрашнего дня.

Потому что знал: этот день у него уже был. И знал, что на этот раз проживёт его иначе.

Глава 5

Суббота началась с солнца.

Оно влезло в окно без занавесок, растеклось по полу жёлтой лужей и добралось до кровати Виктора. Он проснулся оттого, что свет давил на веки, как тёплая ладонь. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, вспоминая, где он и сколько ему лет. Потом поднёс к лицу руку — гладкую, без старческих вен, с тонким шрамом на сгибе указательного пальца, который появился ещё в детстве и теперь снова был свежим, почти розовым.

Восемнадцать. Суббота. Вторая жизнь.

Димка спал на соседней кровати, накрывшись с головой, и из-под одеяла торчала только русая макушка. Виктор осторожно встал, натянул спортивные штаны, взял с подоконника полотенце и вышел в коридор. В умывальной комнате было пусто и холодно. Из крана текла ледяная вода, из соседнего отсека пахло хлоркой и мокрой штукатуркой. Виктор умылся, почистил зубы, глядя в мутное зеркало над раковиной, и снова удивился тому, как молодо выглядит его лицо — без залысин, без мешков под глазами, с той дерзкой припухлостью губ, какая бывает у парней, которые ещё не научились прятать улыбку.

Он провёл ладонью по щеке. Щетина едва пробивалась, и вчера он носился с ней, как с наградой. Теперь это казалось смешным: в прошлой жизни он двадцать лет смотрел в зеркало на усталого мужика, а теперь получил обратно лицо, с которого ещё не сходило выражение вечного голода по жизни.

На обратном пути он проходил мимо комнаты Карины и машинально глянул на пол у двери. Переноски не было. Вчера он оставил её здесь, у косяка, — в пустом коридоре, в половине двенадцатого ночи. Теперь её место пустовало, и в груди шевельнулось что-то среднее между любопытством и тревогой.

Он постучал.

Тишина. За дверью не шелохнулось. Виктор постучал ещё раз, громче, и уже подумал уйти, когда замок щёлкнул и дверь приоткрылась.

Карина смотрела на него сквозь щель — заспанная, взлохмаченная, с розовой полосой от подушки на щеке. Глаза у неё были прищурены, как у человека, которого выдернули из сна на самом интересном месте. Но когда она узнала Виктора, на губах у неё сама собой проступила та самая хитрая, медленная улыбка, которую он уже успел запомнить.

— Ну? — голос у неё был сиплый со сна. — Чего стучишь в субботу с утра?

— Переноска пропала, — сказал Виктор. — Я вчера оставлял её у двери.

— Не пропала. — Карина потянулась, и дверь приоткрылась шире. — Я её под утро забрала. Стояла, как беспризорница. Пришлось спасать.

На ней была ночнушка — короткая, тонкая, явно не рассчитанная на субботних гостей. Лямка сползла с плеча, открывая ключицу и верх груди, и Виктор заставил себя смотреть ей в глаза, хотя это было непросто.

— Извини, что разбудил, — сказал он.

— Разбудил? — Карина усмехнулась. — Я ещё не ложилась толком. Вернулась под утро, как раз переноску твою и подобрала. Думала, ты её мне в подарок оставил.

— Нет, я просто хотел вернуть. Вчера стучал, но тебя не было.

Она отвела взгляд — на секунду, но Виктор уловил этот миг: зрачки ушли в сторону, будто она прикидывала, сколько можно сказать.

— Меняне было, — согласилась она спокойно. — Дела.

Пауза. Из-за её спины тянуло теплом и запахом сладкого сна. Виктор поймал себя на том, что разглядывает её босые ноги и то, как ночнушка обтягивает бёдра.

— Ты ещё должен мне два желания, — сказала Карина, возвращая взгляд Виктора. — Не забыл?

— Помню. Я же согласился.

— Вот и славно. — Она оперлась плечом о косяк, скрестив руки под грудью, отчего ночнушка натянулась ещё сильнее. — Приходи на следующей неделе. Второе желание уже готово. Но рассказывать о нём я тебе пока не буду.

— Даже намёк?

— Ни намёка. — Она покачала головой, и светлые пряди качнулись у щеки. — Придёшь — узнаешь. Если не струсишь.

— Я похож на того, кто трусит?

Карина смерила его взглядом с ног до головы, не торопясь.

— Нет, — признала она. — Поэтому я тебя и выбрала.

Виктор усмехнулся.

— Выбрала? Звучит так, будто я уже не просто переноску должен.

— А ты и не просто переноску должен. Ты мне должен два желания, а это, сам понимаешь, серьёзнее любых денег. — Она выпрямилась, и дверь качнулась. — Ладно, студент, дай поспать. И не карауль больше у моей двери, а то решат, что ты ко мне клинья подбиваешь.

— А я не подбиваю?

— Посмотрим. — Карина улыбнулась, медленно, как масло по тёплому хлебу, и закрыла дверь.

Виктор постоял в коридоре, глядя на обшарпанную краску, и тихо засмеялся. Вот же женщина. Каждое её появление выбивало из-под ног что-то важное — то ли землю, то ли остатки здравого смысла.

Он вернулся в комнату. Димка уже не спал — сидел на кровати, хлопая глазами, и ковырял засохшую корку хлеба, найденную на тумбочке.

— Ты чего такой довольный? — пробурчал он. — Опять кошку под хвост щупал?

— На этот раз — нет. — Виктор сел на свою кровать. — Собирался, но не успел.

Димка хрюкнул в кулак и махнул рукой.

— Суббота, Нестеров. Что делаешь?

— Готовлюсь к учёбе. А вечером — дела.

— Дела у него, — Димка зевнул, разваливаясь обратно. — Ну-ну. Только не вляпайся опять в кошачью историю.

Виктор хотел ответить, что в этот раз всё будет серьёзнее кошачьей истории, но промолчал. Димке знать не обязательно. По крайней мере, пока.

До вечера Виктор действительно провёл большую часть дня над тетрадями. Точнее, попытался. Голова не хотела заниматься матанализом: мысли то и дело соскальзывали то к Лизе, то к Карине. Он перечитывал конспекты, делал пометки на полях, но то и дело ловил себя на том, что смотрит в окно, где солнце золотило верхушки лип, а по карнизу расхаживал голубь с таким независимым видом, будто общежитие принадлежало ему.

Димка после полудня ушёл куда-то по своим делам, не сказав куда, и в комнате стало тихо. Виктору такая тишина была даже на руку: впервые за эти безумные дни он мог просто сидеть, не притворяясь перед соседом, и раскладывать по полочкам то, что с ним происходит.

А происходило, если честно, много. Слишком много для двух с половиной дней.

Он снова стал восемнадцатилетним. Он подставил Люду Соколову так, что она теперь неделю не выйдет из комнаты. Он познакомился с Лизой, которая смотрела на него так, будто он был и причиной её смущения, и единственным, кто мог его снять. Он по уши влез в историю с тремя желаниями Карины. И он согласился на работу у человека, о котором в прошлой жизни думал месяцами, гадая, что упустил.

Последнее не давало покоя больше всего.

К вечеру он встал, сходил в душ, побрился начисто, хотя бритьё всё ещё было почти нечем, и оделся в одежду отца Лизы — те самые каштановые штаны с подвязками и клетчатую рубашку. В зеркале на дверце шкафа отразился другой человек: подтянутый, спокойный, с лёгкой небрежностью в закатанных рукавах. Виктор одёрнул рубашку, поправил воротник и усмехнулся.

Хорош. Ни дать ни взять — молодой человек из хорошей семьи, который пошёл по делам, а не студент общаги, который три дня назад спал в аудитории, пока его не сбила собственная жизнь.

Он достал телефон и открыл сообщение от Гриши. Там был адрес. Виктор глянул на него, потом на время. Пора.

— Ну, — сказал он своему отражению, — поехали.

Автобус пришлось ждать долго. Виктор стоял на остановке, засунув руки в карманы, и смотрел, как по проспекту течёт субботний вечер: парочки, семьи, пьяные компании, светящиеся окна магазинов. Город жил своей обычной жизнью, и Виктор в этом городе был единственным, кто знал, чем закончится обычная жизнь. От этого всё вокруг казалось чуть ненастоящим, как декорация, в которой он — единственный актёр, помнящий пьесу до конца.

Адрес привёл его на старую улицу, застроенную ещё в советские времена. Там, за рядом пожелтевших тополей, стояло красивое трёхэтажное здание с колоннами у входа и лепниной по карнизу. Судя по вывескам, внутри расположились разные кружки и кинотеатр: у двери висела застеклённая доска с расписанием, а над входом горела тусклая вывеска «Культурный центр».

Виктор поднялся по ступеням. Дверь была заперта. Он набрал Гришу.

— Слушаю, — отозвался тот после двух гудков, голос был низкий, с ленцой, как тогда в парке.

— Это Виктор. Я на месте.

— Молодец, не опоздал. Стой у входа, я сейчас.

Через минуту за стеклом двери показалась знакомая фигура. Гриша отпер замок и впустил его, жестом показал идти за собой. Одет он был уже не в спортивные штаны, а в тёмные брюки и лёгкую рубашку, но кепку не снял — так и сидела на затылке, козырьком назад.

— Ну что, студент, готов к труду? — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

— Посмотрим, что за труд.

— А ты не промах. Другой бы уже трясся.

— Я трясусь, — честно сказал Виктор. — Просто не показываю.

Гриша хмыкнул, и они стали подниматься по лестнице. Ступени скрипели, в воздухе стоял запах старого дерева, пыли и чего-то химического — то ли краски, то ли клея. По стенам висели детские рисунки и афиши кружков: «Шахматы», «Лепка», «Хоровое пение». Всё это никак не вязалось с тем, что Виктор ожидал увидеть.