Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло

Глава 3

Вечером Виктор лежал на кровати и смотрел в потолок, на лампу без абажура, вокруг которой лениво кружила ночная муха. В комнате пахло тушёнкой и кошкой. Кошка спала у него в ногах, свернувшись в тёплый полосатый клубок, и мерно, едва слышно мурчала.

Он не взял у Лизы номер телефона.

Это дошло до него не сразу, а как доходит всё по-настоящему дурацкое: уже после того, как он сто раз прокрутил в голове её лицо, её запах и то, как она вздрогнула, ощутив его через джинсы. Осознание ударило под дых.

— Ты идиот, Нестеров, — сказал он вслух.

Кошка приоткрыла один глаз, посмотрела с осуждением и снова зажмурилась.

Виктор перевернулся на бок, подпёр голову рукой. Адреса он, положим, знал — сам доходил с ней до подъезда. Дом, этаж, дверь: память цепко держала дорогу, как держат всё, что связано с сильным впечатлением. Можно прийти просто так, но «просто так» — это ввалиться к девушке без предупреждения, как маньяк. Нужен повод. И повод у него был, спал в ногах и мерно мурчал.

Кеза.

Он глянул на кошку и усмехнулся. Вот же судьба: сначала он полез на дерево из-за чужого кота, а настоящая Кеза в это время тощала под общагой и шла на запах Димкиной тушёнки. Если завтра отнести её Лизе — это не «просто так». Это честный обмен: он возвращает ей кошку, она, глядишь, снова смотрит на него теми серо-зелёными глазами, и на этот раз он хотя бы не забудет спросить номер.

Оставалась одна мелочь. Кошку нужно в чём-то нести. С рук она удерёт при первом же автомобильном гудке, а тащить под мышкой — верный способ остаться без глаз. Нужна переноска. Виктор прикинул, у кого в общаге могла заваляться такая штука, и понял, что не знает. У Димки не было точно — тот вообще всё таскал в спортивной сумке, вместе с грязными носками.

Он заложил руки за голову и прикрыл глаза. Завтра. Всё завтра: пары, переноска, Лиза. А ещё — парк.

Воспоминание поднялось само, без спроса, как вода в колодце.

Прошлая жизнь. Тот же самый вечер, только год назад — нет, в прошлом теле, на той же линии времени. Вечер после позора. Он сидел на скамейке в парке у университета, сгорбившись, и смотрел на чёрную воду пруда. Внутри было пусто и горячо, как после драки, которую ты проиграл на глазах у всех. Стыд был такой густой, что его, казалось, можно было резать ножом.

Тогда и подошёл тот человек.

Виктор до сих пор помнил его походку — вальяжную, пружинистую, как у человека, который никуда не торопится, потому что всё уже решено за него. Спортивные штаны с тремя полосками, футболка на размер больше, кепка низко на лоб. Обычный мужик с района, которых тысячи, но было в нём что-то цепкое — то, как он сел на скамейку, не спрашивая разрешения, но и не нагло, а по-хозяйски.

— Чего такой кислый, студент? — спросил он тогда.

Виктор сначала не хотел говорить. А потом — зачем-то выложил всё. Про Соколову, про аудиторию, про то, как стоял голый и не знал, куда деть руки, а группа ржала. Незнакомец выслушал молча, покрутил в пальцах незажжённую сигарету и посмотрел на него странно — не с жалостью, не с насмешкой, а оценивающе, как смотрят на товар.

— Ну, с такой историей тебе не в парке сидеть, — сказал он. — Деньги-то нужны?

Виктору нужны были деньги. Ещё как. Он тогда перебивался стипендией и мелкими подработками, а после позора хотелось провалиться сквозь землю вместе со своей нищетой. Но что-то в лице незнакомца — может, то, как он произнёс «подработка», растянув слово, будто пробовал на вкус, — заставило его отказаться.

Он соврал, что уже нашёл место. Незнакомец хмыкнул, сунул сигарету за ухо и поднялся.

— Ну, бывай, студент. Жизнь длинная, ещё свидимся.

И ушёл. А Виктор потом месяцами гадал, что это было за место и сколько он тогда потерял.

Теперь он лежал в том же теле, но на год раньше, и у него была целая вечность впереди, чтобы узнать ответ.

«Завтра. Парк, та же скамейка, то же время. И посмотрим, кто ты такой на самом деле».

Он уснул с этой мыслью, а кошка переползла ему на грудь и устроилась там, как на троне, свесив лапы по обе стороны.

Утро началось с того, что кошка встала Виктору на лицо.

Он продрал глаза, отплёвываясь от шерсти, и первым, что увидел, был полосатый хвост, торчащий вертикально, как антенна. Кеза сидела у него на груди и требовательно смотрела на дверь.

— Кормилец нужен, — пробормотал Виктор и ссадил её на пол. — А я так, мебель.

Димка ещё дрых, накрывшись с головой, и на все кошачьи вопли реагировал только ворочаньем. Пришлось вставать самому. Виктор плеснул кошке тушёнки, с тоской глянул на недоеденную и подумал, что хорошо бы завести в холодильнике хоть что-то, кроме Димкиных запасов. Деньги после вчерашнего не прибавились, но он впервые за долгое время не ощущал их отсутствия как приговор. Всё ещё будет. Он знал это так же ясно, как то, что через час его ждёт пара по матанализу, на которой он проспит ровно половину, потому что уже знает её наизусть из прошлой жизни.

Он успел умыться, побриться на скорую руку и даже поймал себя на том, что разглядывает в зеркале своё восемнадцатилетнее лицо. Гладкое, без щетины, с тонкой царапиной на скуле — след кошачьих когтей. Царапина уже подсохла, но оставалась заметной, как зарубка на память.

На пары он почти опоздал. Вбежал в корпус за две минуты до звонка, лавируя между первокурсниками, и на повороте к лестнице чуть не снёс кого-то с ног.

— Ой!

Лиза отшатнулась, прижав к груди папку, и Виктор замер. На ней была лёгкая блузка, джинсы, а волосы — те самые рыжие — сегодня распущены и падают на плечи. Веснушки на солнце, льющемся из окна, горели.

— Виктор? — она узнала его, и лицо её сделало сложный переход: радость, смущение, снова радость. — Ты… вы здесь учитесь?

— Виктор, — поправил он мягко, не зная почему. Нет, не так. — Я здесь учусь. А ты?

Она рассмеялась — легко, но щёки всё же порозовели.

— Я на инязе. Третий этаж. А ты?

— Матфак, второй.

— Надо же. Ходим по одному корпусу и не встречались.

— Вчера встретились.

Лиза опустила глаза, и улыбка у неё стала тише.

— Да. Вчера. Я хотела ещё раз извиниться за ту неловкость, я вела себя глупо.

— Ты вела себя как человек, на которого упал незнакомец, — сказал Виктор. — Это я должен извиняться.

— Нет, что ты! — она подняла ладонь, будто защищаясь. — Всё в порядке, правда. Просто я… в общем, неважно.

Он видел, как она мнёт край папки, и решил не давить. Вместо этого сказал:

— У меня есть для тебя сюрприз. Но он будет готов только к вечеру.

Лиза удивлённо подняла брови.

— Сюрприз? Мне?

— Тебе. Давай встретимся в восемь? У тебя.

Она заколебалась — на секунду, но Виктор уловил этот миг: взгляд в сторону, быстрый вдох, как перед прыжком. Потом кивнула.

— В восемь. Хорошо. Ты помнишь адрес?

— Помню.

— Тогда до вечера. — Она улыбнулась и вдруг добавила тише: — Я буду ждать.

И ушла вверх по лестнице, а Виктор ещё несколько секунд смотрел ей вслед, на то, как джинсы обтягивают бёдра, как рыжие волосы плавно развиваются из стороны в сторону. Потом спохватился и рванул в аудиторию, влетев за секунду до звонка.

Пара прошла быстро. Он не спал, как обещал себе, а сидел и вполуха слушал, рисуя на полях тетради кошачий хвост с подписью «Кеза». Сосед по парте косился, но молчал.

На второй паре он заметил, что Люды нет. Соколова сидела позади него ещё вчера, метала ненавидящие взгляды, а сегодня её место пустовало. Виктор не сразу решился спросить.

— А где Соколова? — бросил он негромко в перерыве, обращаясь к одногруппникам.

Те переглянулись, и один, пухлый второкурсник с вечно красными ушами, ответил:

— Заболела, говорят. Но это так, официально. А по-нормальному — сидит дома после вчерашнего.

— После юбки? — уточнил Виктор.

— Ну да. Ей же весь факультет теперь в спину ржёт. Думаешь, просто так не пришла? Она ж гордая, как сто чертей.

Виктор кивнул и больше не спрашивал. Внутри не было ни злорадства, ни жалости — только спокойное, почти холодное удовлетворение. Она получила ровно то, что готовила ему. Ровно. Ни больше, ни меньше.

После пар он вышел из корпуса и остановился, подставив лицо солнцу. До вечера было далеко. Время — та самая валюта, которой у него впервые оказалось в избытке.

Парк встретил его тишиной и запахом нагретой хвои. Та самая скамейка у пруда пустовала. Виктор сел, откинулся на спинку и вытянул ноги. Сердце билось чуть быстрее обычного, но он заставил себя дышать ровно.

Он не знал, придёт ли тот человек. В прошлой жизни они встретились случайно, в один конкретный вечер, после конкретного позора. Теперь позора не случилось, и вся причинно-следственная цепочка могла рассыпаться. Но что-то подсказывало ему: такие люди ходят по своим маршрутам независимо от того, что происходит в жизни какого-то студента. Если незнакомец здесь бывает — он придёт.

Виктор просидел около получаса. Потом услышал шаги.

Они были мягкие, пружинистые, неспешные. Он узнал их раньше, чем поднял голову.

Незнакомец вышел на аллею из-за старых лип и направился прямо к скамейке. Спортивные штаны с полосками. Футболка на размер больше. Кепка, надвинутая низко, козырёк отбрасывал тень на верхнюю половину лица.

Он сел рядом, не спрашивая, и какое-то время молча смотрел на пруд.

— Красиво тут, — сказал он наконец. Голос был низкий, спокойный, с ленцой. — Тихо.

— Тихо, — согласился Виктор.

Пауза.

— Чего сидишь один, студент? — незнакомец покосился на него из-под кепки.

И Виктор, который весь день репетировал этот разговор, вдруг понял, что репетировать было незачем. Текст пришёл сам.

— Да так, — сказал он, глядя на воду. — Жизнь разбираю.

— Жизнь, значит, разбираешь, — хмыкнул незнакомец. Он достал из кармана пачку сигарет, выбил одну, но закуривать не стал — просто крутил в пальцах, как в прошлый раз. — И как, разобрал?

— Пока нет. Но уже понял, что сидеть на лавке и жалеть себя — так себе занятие.

— Ну, смотря как сидеть. — Мужик усмехнулся, и тень от кепки качнулась. — Кто-то сидит и ноет, а кто-то сидит и думает. Это две большие разницы.

Виктор искоса глянул на него. Тот же профиль, та же вальяжность. Всё сходилось до мелочей, будто мир бережно воспроизвёл сцену по старому сценарию, но с одним отличием: теперь у Виктора не было вчерашнего позора, зато была ясная голова.

— Думать-то я думаю, — сказал он. — Только от мыслей денег не прибавляется.

Незнакомец одобрительно кивнул.

— Вот это по-нашему. Студент, а уже понимаешь главное. Деньги — они не в голове, они в движении. Пока сидишь — капает не тебе.

Он наконец сунул сигарету в рот, но зажигалку не достал. Пожевал фильтр и повернулся к Виктору всем корпусом — не спеша, по-хозяйски.

— А деньги-то нужны?

Вот оно. Тот самый вопрос, который Виктор запомнил на всю прошлую жизнь.

— Нужны, — ответил он спокойно.

— Молодому студенту всегда нужны, — кивнул незнакомец. — Девушки, выпивка, сюрпризы. Жизнь, она денег просит, а стипендия — тьфу, на неё и кроссовки не купишь. Я вот что скажу. Есть у меня подработка. Не пыльная, по вечерам. Не связываешь себя ничем, отработал — получил. Никакой кабалы, всё по-честному. Как тебе такое?

Виктор помолчал. В прошлый раз он соврал про найденное место и ушёл. Теперь он хотел знать.

— А что за работа?

— А это разговор отдельный. — Незнакомец снял кепку, провёл ладонью по короткому ёжику волос и снова нахлобучил её на лоб. — Не здесь, не на лавке. Работа не грязная, сразу скажу, чтобы не пугался. Никакой запрещёнки, если ты про это подумал. Но всё серьёзно.

— Я и не думал...

— Думал. Все думают. Я бы тоже на твоём месте думал. — Он рассмеялся, коротко, по-доброму. — Ладно, студент, давай так. Ты парень вроде неглупый, это видно. Не суетишься, лишнего не болтаешь. Такие мне и нужны. Подъезжай завтра к вечеру, поглядим на тебя в деле. Если понравится — останешься. Нет — разбежимся, никто никому не должен.

— А если я скажу «да» вслепую?

— Тогда не подъезжай. — Незнакомец впервые посмотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был тяжёлый, как прижатый к земле груз. — Вслепую только кошки родятся, и то не все. Я тебе не рекламу продаю. Хочешь — узнаешь. Не хочешь — так и скажи.

Виктор выдержал взгляд. Внутри было спокойно, только сердце гулко ударило о рёбра. Он понимал, что стоит на пороге чего-то, что в прошлой жизни обошло его стороной. И то ли страх, то ли азарт — он пока не разобрал, что именно — заставил его улыбнуться.

— Я подъеду, — сказал он.

Незнакомец кивнул, будто другого и не ожидал.

— Ну, вот и поговорили. Телефон давай.

Они обменялись номерами. Виктор смотрел, как мужик вбивает его цифры в старый кнопочный телефон, и думал, что у него в руках теперь лежит ниточка, за которую в прошлой жизни он побоялся потянуть.

— Зовут-то тебя как? — спросил незнакомец, не поднимая головы.

— Виктор.

— А меня Григорий. Но для работы — просто Гриш. Привыкай. — Он убрал телефон и встал. — Завтра наберу, скажу куда. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Григорий ушёл той же пружинистой походкой, не оборачиваясь, и вскоре скрылся за деревьями. Виктор ещё посидел немного, глядя на пруд. Вода была тёмная, гладкая, и в ней отражалось небо.

Он поднялся и пошёл в общежитие. Внутри противно звенело предвкушение — как перед дракой, только драки пока не было, а было что-то глубже и опаснее.

До восьми оставалось четыре часа, и все их надо было потратить на главное: найти переноску для кошки.

Обход общежития Виктор начал с первого этажа и быстро понял, что это отдельный вид унижения. В первой же комнате его встретили ржавым смехом и предложением нести кошку в наволочке. Во второй — демонстративно закрыли дверь, едва он произнёс слово «переноска». В третьей долго рылись в шкафах, но выудили только сломанный аквариум.

— Заведи черепаху, — посоветовали ему на четвёртой двери.

Через час Виктор был на грани. Кошка в его комнате тем временем, судя по всему, вскрыла очередную банку тушёнки, потому что из-за двери доносился подозрительный скрежет, и сосед по этажу дважды стучал в стену.

Он уже решил, что понесёт Кезу в рюкзаке, когда постучал в одну из последних комнат на третьем этаже.

Дверь открылась, и весь мир на секунду сжался до этой двери.

На пороге стояла Карина.

Рост — около ста семидесяти, плюс каблуки, хотя дома, по идее, можно было и без. Фигура — те самые песочные часы, про которые пишут в книжках, но в живую они выглядели иначе: как обещание, от которого невозможно отвести глаз. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей упали на шею. Шорты едва прикрывали верх бёдер, майка обтягивала грудь, а глаза — серые, с прищуром — смотрели на Виктора с откровенным любопытством.

— Ну? — сказала она, облокотившись о косяк. — Чего стоим, кого ждём?

Виктор сглотнул, но виду не подал. Только улыбнулся — спокойно, как улыбаются людям, с которыми заранее знаешь, что разговор будет непростым.

— Переноску ищу, — сказал он. — Для кошки. Может, у тебя есть?

— Переноску. Для кошки. — Карина повторила это медленно, будто пробовала слова на вкус, и уголок её рта дёрнулся вверх. — А сам ты кто будешь? Или так, ходишь по этажам, ищешь, куда кошку посадить?

— Виктор. С матфака. Живу на втором, у Горелова.

— А, у Димки. — Она кивнула, скрестив руки под грудью, отчего майка натянулась так, что Виктору пришлось сделать над собой заметное усилие, чтобы смотреть ей в глаза. — Знаю такого. Ну и зачем тебе переноска? Кошку, что ли, похитил?

— Возвращаю. Хозяйке.

— Хозяйке, — снова повторила Карина, и прищур её стал острее. — Красивая хоть?

Виктор не клюнул.

— Рыжая.

— Кошка или хозяйка?

— Обе.

Карина вдруг рассмеялась — негромко, грудным смехом, от которого у Виктора против воли потеплело где-то в животе.

— Ладно, Нестеров, заходи. Переноска у меня есть. Только не просто так.

Она отступила в комнату, пропуская его, и Виктор шагнул внутрь. Комната была женская до мелочей: пахло чем-то сладким, на подоконнике стояли свечи, на кровати валялась куча подушек, а на стене висела гирлянда, которую обычно вешают на Новый год. Но беспорядок был не небрежный, а жилой, тёплый.

Карина закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Значит так, Виктор с матфака. Переноску я тебе дам. Хоть навсегда бери. Но взамен — три моих желания. Любых.

— Любых? — уточнил он.

— Любых, — она смотрела на него с вызовом, и в серых глазах плясали бесенята.

Виктор хмыкнул. В прошлой жизни он бы уже бормотал что-то и пятился к двери. Теперь — стоял, сунув руки в карманы, и разглядывал её так же открыто, как она его.

— И что же за желания?

— А вот это уже следующий вопрос. — Карина оттолкнулась от двери и прошла мимо него к кровати, уселась на край, закинув ногу на ногу. От этого движения шорты задрались ещё выше, и Виктор усилием воли заставил себя не опускать взгляд. — Ты сначала скажи: согласен или нет.

— Соглашаться вслепую я не люблю.

— О, гляди, какой осторожный. — Она откинулась на локти, и майка натянулась на груди. — Ладно, киса. Первое желание скажу сразу, чтобы ты понимал, во что ввязываешься. Остальные — потом, когда придумаю. Идёт?

Виктор кивнул.

— Идёт. Говори первое.

Карина посмотрела на него снизу вверх, и улыбка её стала медленной, как масло по тёплому хлебу.

— Полки, — сказала она.

— Что?

— Полки. Две штуки. Вон там, — она мотнула головой в сторону стены. — Кривые, с самого заезда. Я на них ничего не ставлю, боюсь, рухнут. Поправишь — зачтём первое желание.

Виктор проследил за её взглядом. У стены действительно висели две книжные полки, обе с заметным перекосом, одна просела настолько, что книги съехали в угол.

— И это твоё «любое желание»? — он не удержался от усмешки.

— А ты думал, я над тобой издеваться сразу начну? — Карина приподняла бровь. — Не всё сразу, студент. Сначала докажи, что руки у тебя не только для того, чтобы кошку под хвостом щупать.

Виктор рассмеялся.

— Заметно, что ты с Димкой общалась.

— Все с Димкой общались. Он половине общаги про твои кошачьи приключения уже рассказал.

Он вздохнул, но по-доброму.

— Ладно. Полки так полки. У меня инструменты в комнате, сейчас принесу.

— Беги, — Карина махнула рукой. — Только не забудь вернуться, а то переноску не увидишь.

Он вернулся через десять минут с ящиком инструментов, который раздобыл у коменданта в обмен на обещание починить в холле скрипучую дверь. Карина за это время успела переодеться — теперь на ней были короткие домашние шорты и свободная футболка, завязанная узлом на животе. Это было ещё хуже. То есть лучше. То есть Виктор решил не смотреть и всё равно смотрел.

— Инструменты, — сказал он, поднимая ящик.

— Вижу, что не только инструменты. — Карина усмехнулась и кивнула на стену. — Действуй.

Полки снялись легко. Виктор работал быстро и сосредоточенно: вынул старые дюбели, заново разметил крепления, вбил новые, проверил уровнем. Карина сидела на кровати, поджав ноги, и молча наблюдала. От её взгляда у Виктора слегка горел затылок.

— Ты знаешь, что делаешь, — сказала она, когда он прикрутил первую полку.

— Я по жизни починяю то, что до меня сломали.

— Философ с дрелью. — Она хмыкнула. — Это уже интереснее.

Со второй полкой он провозился дольше: стена в этом месте крошилась, пришлось заливать дюбель. Карина слезла с кровати, подошла ближе и встала у него за спиной, так близко, что он слышал её дыхание и запах — сладкий, с ноткой ванили, совсем не такой, как у Лизы.

— Ровно, — оценила она, заглянув через его плечо. — Молодец.

— Ещё не готово.

— А я про другое.

Он обернулся. Карина стояла в полушаге, запрокинув голову, и смотрела на него всё тем же оценивающим взглядом, но теперь в нём было что-то другое — не вызов, а скорее азарт, разогретый близостью.

— Первое желание исполнено, — сказал Виктор, откладывая отвёртку.

— Почти. — Она качнулась вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Поцелуй был короткий, но губы у неё были горячие и мягкие, и от неожиданности Виктор замер.

— Это ещё за что?

— Аванс за второе. — Карина взяла его руку и, не сводя с него глаз, положила к себе на бедро. Под ладонью оказалась тёплая, гладкая кожа — горячее, чем он ожидал. Её бедро чуть напряглось под его пальцами. — Я могу быть благодарной, Виктор. Главное — постараться.

Она прошептала это почти в самые губы, и Виктор почувствовал, как по спине пробежала дрожь — острая, как разряд. Второе желание уже не казалось таким невинным.

— Осталось два, — сказал он, и голос получился ниже, чем он хотел.

— Осталось два, — согласилась Карина и отступила, с явной неохотой. — Но не сегодня. Сегодня ты к кошке торопишься.

Она открыла шкаф, достала с верхней полки синюю пластиковую переноску и протянула ему.

— Держи. И не говори потом, что я злая.

— Не скажу, — Виктор принял переноску. — Спасибо.

— Не благодари раньше времени. — Карина снова усмехнулась, и в её усмешке было обещание, от которого у Виктора против воли стянуло живот. — Захочешь ещё полки — ты знаешь, где меня найти.

Он вышел в коридор с переноской под мышкой и с горящим следом от её поцелуя на щеке. Голова шла кругом. Он покачал ею, отгоняя наваждение, и пошёл к себе.

Кошка встретила его у порога с таким видом, будто он был виноват во всех её бедах разом. Судя по пустой банке на полу, Димка снова её перекормил, и теперь Кеза лежала на боку, раскинув лапы, и смотрела на Виктора мученически.

— Красавица, — сказал он ей. — Поехали к хозяйке.

Затолкать кошку в переноску оказалось отдельным приключением. Кеза мгновенно преобразилась из ленивой подушки в боевого ежа: она растопырила все четыре лапы, вцепилась когтями в края переноски и орала так, что с соседних комнат выглянули любопытные.

— Ты её по-доброму, — подсказал из-за двери Димка, который уже проснулся и с интересом наблюдал за операцией. — Она уважает ласку.

— Она уважает только тушёнку, — пропыхтел Виктор, впихивая кошку внутрь.

Наконец решётчатая дверца захлопнулась. Кеза обиженно затихла, свернулась в углу и отвернулась, всем видом показывая, что ничего не простила.

— Ну всё, — выдохнул Виктор. — Пошли.

Он глянул в окно и обречённо застонал. За стеклом темнело, и первые тяжёлые капли уже били по подоконнику.

Дождь начался, как всегда в таких случаях, не по прогнозу — внезапный, косой, плотный, как шторка. Виктор натянул капюшон, прижал переноску к груди и побежал.

Дождь был не тёплый, как летом, а колючий, осенний, и уже через минуту Виктор промок до нитки. Капюшон облепил голову, джинсы прилипли к ногам, а переноска в руках ходила ходуном, потому что Кеза внутри металась и орала, проклиная погоду, дождь и Виктора лично.

— Сама виновата, — прохрипел он, перепрыгивая лужу. — Не надо было по деревьям лазить.

Кошка ответила ему тем же воем, полным вселенской обиды.

Он бежал через парк той же дорогой, что вчера шёл с Лизой, и в темноте под дождём всё выглядело иначе: мокрые липы шумели, как море, фонари расплывались жёлтыми кляксами, а тропинка превратилась в реку. Пять минут через парк растянулись в вечность.

У подъезда он наконец остановился перевести дух. С него текло ручьём. Переноску он прижимал к груди, как драгоценность, и из-за решётчатой дверцы на него смотрели два зелёных, полных ненависти глаза.

— Дошли, — выдохнул он и нажал кнопку домофона.

Лиза открыла почти сразу, будто ждала под дверью.

Она была в облегающей белой футболке, которая подчёркивала небольшую грудь и обтягивала талию, и в коротких спортивных шортиках, открывавших длинные смуглые ноги. Рыжие волосы рассыпались по плечам, на лице не было ни грамма косметики, и от этого она казалась ещё моложе, ещё беззащитнее. Увидев Виктора, мокрого до нитки, она всплеснула руками.

— Ты с ума сошёл! В такой дождь!

Но её взгляд уже упал на переноску. Она ахнула, прижала ладони к щекам, и глаза у неё сделались огромными.

— Это… это же…

— Кеза, — сказал Виктор, поднимая переноску. — Настоящая.

Лиза бросилась к нему, опустилась перед переноской на колени прямо в прихожей и заглянула сквозь решётку. Изнутри раздалось требовательное «мяу».

— Кеза! Девочка моя! Где ты была?!

Кошка в ответ завозилась, и Виктор услышал, как она трётся мордой о пластик. Лиза подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — не печали, а того самого облегчения, от которого ломается голос.

— Как ты её нашёл? — прошептала она.

— Она меня нашла. Вернее, моего соседа. Он её вчера у подъезда подобрал и откармливал тушёнкой.

— Тушёнкой! — Лиза рассмеялась сквозь слёзы. — Бедная моя девочка!