Вернулся в прошлое, когда всё ещё стояло
На третьем этаже Гриша открыл дверь в кабинет. Внутри было чисто, почти по-деловому: письменный стол, пара стульев, шкаф с папками, на подоконнике — пластиковый фикус. Над столом висел календарь с котом. Гриша опустился в кресло, снял кепку, провёл ладонью по короткому ёжику и кивнул Виктору на стул напротив.
— Садись. Разговор будет недлинный.
Виктор сел. Гриша откинулся в кресле, сложил руки на животе и посмотрел на него оценивающе.
— Значит, так. Я — администратор этого здания. Официально здесь кружки, кинотеатр, секции для детей. Неофициально — иногда тут проходят особые закрытые мероприятия. Клуб «Честь». Слышал?
— Нет.
— И хорошо. Значит, не болтал никто. — Гриша усмехнулся. — Мне нужен доверенный помощник. На особые поручения. Не спрашивай сейчас, какие именно, — узнаешь по ходу. Скажу главное: работа не пыльная, плачу хорошо, рисков почти нет, если делать с умом. А ум у тебя, я погляжу, есть.
— С чего вы взяли?
— С того, как ты в парке со мной говорил. Не суетился, лишнего не болтал, на лавке не трясся. Такие мне и нужны. — Гриша подался вперёд, упёрся локтями в стол. — Когда приступать?
— Прямо сейчас, — сказал Виктор.
Гриша улыбнулся — широко, по-доброму, но глаза остались цепкими.
— Вот это по-нашему. Ладно, студент, не буду тянуть кота за хвост. Твоё первое задание — простое, как валенок. Иногда на наши мероприятия приходится приглашать людей лично. Не по телефону, не по почте — лично, с бумажным конвертом от одного из участников. Вот этим ты сейчас и займёшься.
Он выдвинул ящик стола и достал чёрный конверт — такой же, как тот, что Виктор уже видел.
— Держи. — Гриша протянул его. — Там адрес. Доедешь, отдашь лично в руки. И запомни главное правило: в процессе можно наглеть.
— Наглеть? — переспросил Виктор.
— Именно. — Гриша откинулся обратно. — Люди, которым мы возим такие конверты, — народ особый. Они уважают не вежливость, а характер. Будешь мямлить и кланяться — сочтут за шестёрку. А нам шестёрки не нужны. Понял?
— Понял.
— Тогда скидываю адрес. Езжай. Справишься — поговорим о деньгах.
Виктор взял конверт, поднялся. У двери обернулся.
— А что в конверте?
Гриша посмотрел на него долгим взглядом.
— А вот это, студент, тебе знать не обязательно. Пока. Всё узнаешь, если останешься.
И улыбнулся — на этот раз без тепла.Он вышел из кабинета, чувствуя на спине этот взгляд — цепкий, холодный, как прикосновение чужой ладони к затылку. Дверь закрылась за ним мягко, и в коридоре снова стало тихо, только где-то внизу гудели старые трубы. Виктор спустился по лестнице, вышел на улицу и вдохнул вечерний воздух. В руке, во внутреннем кармане рубашки, лежал чёрный конверт.
Смеркалось. Над крышами догорала узкая оранжевая полоса, и тополя вдоль улицы стояли чёрные, неподвижные. Виктор глянул в телефон. Адрес, который скинул Гриша, был на другом конце района — туда, где среди хрущёвок и панелек вырастали первые десятиэтажки.
Он сел в автобус. Тот был полупустой: у окна дремала женщина с сумкой, впереди двое подростков тыкали в один телефон на двоих, сзади монотонно гудел мужчина, разговаривая по громкой связи. Виктор сел к окну, прислонился виском к холодному стеклу и смотрел, как мимо проплывают освещённые окна чужих квартир.
«В процессе можно наглеть».
Он прокручивал эти слова в голове снова и снова, пытаясь понять, что за ними стоит. Наглеть — с кем? Перед кем? Конверт от одного из участников клуба. Значит, человек, к которому он едет, — тоже участник, или гость, или кто-то ещё. И этот человек, судя по всему, ждёт не мальчика на побегушках, а кого-то, кто умеет держать удар.
Через двадцать минут автобус высадил его на остановке у длинной девятиэтажки, выкрашенной в блеклый жёлтый. Дом был старый, с облупившимися балконами и спутниковыми тарелками, налепленными на фасад, как заплатки. У подъезда курили двое, лениво перебрасываясь фразами.
Виктор подошёл к нужной двери. Домофон. Кнопки с цифрами, потёртая табличка с номерами квартир. Он нажал семьдесят третью и стал ждать.
Тишина. Потом щелчок, и женский голос — низкий, с хрипотцой, будто говорили после долгого молчания:
— Кто?
— От Григория, — сказал Виктор. — Из клуба «Честь».
В домофоне повисла тишина. Не короткая пауза перед ответом, а именно тишина — долгая, на десять секунд, в течение которой Виктор слышал только собственное дыхание и далёкий шум лифта. Он уже решил, что сейчас его пошлют, но динамик снова щёлкнул.
— Поднимайся, — сказал голос. — Седьмой этаж.
Дверь зажужжала. Виктор потянул её на себя и шагнул в подъезд. Пахло сыростью и чужим ужином. Лифт был старый, с деревянной кабиной и кнопкой, которая сработала только со второго нажатия. Кабина дёрнулась и поползла вверх, скрипя, как корабль в шторм.
На седьмом этаже он вышел. Коридор был длинный, тускло освещённый, с рядами обшарпанных дверей. Та, что справа, приоткрылась ещё до того, как Виктор успел поднять руку, чтобы постучать.
Из-за двери высунулась тонкая женская рука, схватила его за ворот рубашки и втащила внутрь.
Он едва устоял на ногах. Дверь захлопнулась за спиной, и Виктор оказался в прихожей — тесной, полумрачной, пропахшей табаком и дорогими духами. Перед ним стояла женщина.
Лет тридцати с небольшим. Длинные тёмные волосы рассыпаны по плечам, губы без помады, но тёмные от вина или просто от природы. На ней был халат — шёлковый, распахнутый у горла ровно настолько, чтобы была видна ложбинка между грудей и край ключицы. Ноги длинные, босые, с аккуратными пальцами. Глаза — тёмные, с тяжёлым, прямым взглядом, который Виктор уже где-то видел.
Она смотрела на него в упор, не мигая.
— Принёс? — спросила она без приветствия.
Голос был тот же, что в домофоне: низкий, с хрипотцой, от которой у Виктора почему-то зачесались ладони.
— Принёс, — ответил он.
— Ну? — она скрестила руки под грудью, и халат натянулся. — Показывай.
Виктор не двинулся. Он разглядывал её так же открыто, как она его, и внутри у него нарастало то самое холодное, азартное спокойствие, которое он почувствовал вчера в парке. Гриша сказал — можно наглеть. И сейчас Виктор понял, что именно это и будет его первой проверкой.
— Конверт, — сказал он, — обычно заслуживают.
Женщина приподняла бровь. Медленно, как будто пробуя его слова на вкус. Потом уголок её рта дёрнулся вверх.
— Вот как, — протянула она. — А ты не из робких.
— А вы ждали робкого?
Она усмехнулась — негромко, низко, и от этого звука у Виктора потеплело внизу живота.
— Нет, — признала она. — Робких я не впускаю.
Она шагнула к нему — плавно, по-кошачьи, покачивая бёдрами, — и остановилась вплотную. Виктор почувствовал её запах: терпкие духи, тёплое тело, едва уловимый винный след. Она заглянула ему в глаза снизу вверх и вдруг, не отводя взгляда, опустилась перед ним на колени.
— Ты мне нравишься больше, чем Гриша, — сказала она, и пальцы её легли на ремень его брюк.
Виктор стоял неподвижно, глядя, как она расстёгивает ремень — неспешно, уверенно, не отрывая от него глаз. Пряжка звякнула. Она потянула брюки вниз.Брюки соскользнули с бёдер и упали к щиколоткам. За ними — трусы. Виктор остался стоять в распахнутой рубашке, с обнажёнными бёдрами, и холодный воздух прихожей тронул кожу там, где она только что была прикрыта. Но холода он почти не почувствовал: его член уже наливался, поднимался от живота, и женщина смотрела на него с колен — оценивающе, спокойно, как смотрят на вещь, которую решили попробовать.
— А ты не теряешься, — сказала она, обхватив его у основания пальцами.
Ладонь у неё была тёплая, сухая, и хватка оказалась крепче, чем можно было ждать от такой тонкой руки. Она медленно провела вверх, до головки, большим пальцем размазав по ней выступившую влагу, и Виктор шумно выдохнул.
— Тебе говорили, что у тебя красивый член? — спросила она, не поднимая глаз.
— Нет, — ответил он, и голос сел.
— Значит, раньше попадались стеснительные.
Она наклонилась и, не отводя взгляда от его лица, провела языком по всей длине — от основания до самого верха, медленно, влажно, как пробуют мороженое, которое тает. Виктора прошило током от копчика до затылка. Он вцепился рукой в дверной косяк.
Женщина обвела головку языком по кругу, втянула её в рот и сжала губы плотно, как мундштук. Горячо, мокро, тесно. Она не спешила: спустилась до середины, отстранилась, оставив на коже влажную дорожку, и снова взяла глубже, на этот раз быстрее, помогая себе рукой у основания. Другая её ладонь легла Виктору на бедро и сжала.
Он смотрел на неё сверху — на тёмную макушку, на то, как губы натягиваются вокруг его плоти, как халат сползает с плеча, открывая гладкую кожу. Она подняла глаза, не выпуская его изо рта, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни подобострастия. Только хозяйская уверенность женщины, которая знает, что делает, и знает, что ему это нравится.
— Твою мать, — выдохнул Виктор, запрокидывая голову.
Она ускорилась. Головка упиралась в нёбо, язык двигался под стволом, рука работала в такт, и звук — влажный, жадный, пошлый — заполнил прихожую. Виктор положил ладонь ей на затылок, не надавливая, просто чувствуя, как двигаются мышцы под кожей, и она ответила тем, что взяла глубже, до самого горла, на секунду сжавшись, прежде чем отстраниться с влажным хлопком.
По её подбородку стекала слюна. Она утёрлась тыльной стороной ладони, не сводя с него потемневших глаз, и снова наклонилась, теперь работая быстро, жёстко, так, что Виктор почувствовал, как закручивается внизу живота тугая спираль.
— Я сейчас… — предупредил он хрипло.
Она не отстранилась. Наоборот, сжала пальцы крепче, ускорилась, и когда он кончил, она взяла его глубоко, приняв всё, а потом отстранилась и вытерла губы, глядя ему в глаза. Остальное растеклось по её скуле и подбородку — густое, белое, — и она не торопилась его убирать.
Виктор стоял, тяжело дыша, опираясь спиной о дверь. Рубашка прилипла к лопаткам. Колени слегка дрожали.
Женщина усмехнулась и поднялась с колен, неспешно, по-прежнему глядя на него.
— Ну вот, — сказала она, облизнув нижнюю губу. — Теперь я хотя бы понимаю, за что Гриша тебя взял.
Виктор наконец спустил дыхание и усмехнулся в ответ, хотя внутри всё ещё гудело.
— Я думал, вы ждали конверт.
— А я его и жду, — она протянула раскрытую ладонь. — Просто люблю, когда посыльные не боятся. Заходишь ко мне с таким лицом — будь добр, держи марку.
Виктор натянул трусы, потом брюки, застегнул ремень. Из внутреннего кармана рубашки достал чёрный конверт и вложил ей в ладонь. Она приняла его, не взглянув, — всё ещё смотрела на Виктора, и в её глазах плясало что-то тёмное, довольное.
— А ты иди. Тебя, наверное, Гриша ждёт.
Она прошла в комнату, и Виктор услышал, как она опускается на пол у низкого столика — не на диван, а именно на пол, закинув ноги под себя, всё с тем же размазанным по лицу следом.
— Приятно было познакомиться, — бросила она из глубины квартиры, и в голосе её прозвенела усмешка. — Заходи ещё. По важным делам.
Виктор вышел в подъезд, прикрыл за собой дверь и прислонился к стене на секунду, пережидая, пока перестанут дрожать ноги. Лифт всё так же скрипел, пахло сыростью и чужим ужином, а в голове билось одно и то же, как пульс на виске.
Он нажал кнопку. Кабина поползла вниз, и в её мутном зеркале Виктор увидел собственное отражение — растрёпанного парня в чужой клетчатой рубашке, с припухшими губами и взглядом, который сам не узнавал.
Двери разъехались. Он шагнул в ночь, сунул руки в карманы и, подняв лицок тёмному небу, тихо прошептал:
— А куда я вообще устроился?
Глава 6
Вечером Виктор вернулся в здание клуба поздно. Фонарь над входом горел вполнакала, заливая ступени мутным жёлтым светом, а дверь уже не была заперта — Гриша, видимо, ждал его. Виктор толкнул её и вошёл в прохладный вестибюль, пахнущий старой побелкой и сыростью.
Наверху, в кабинете, горел свет. Виктор поднялся по скрипучей лестнице, мимо детских рисунков и афиш кружков, и остановился в дверях.
Гриша сидел за столом, уткнувшись в монитор. Свет экрана делал его лицо бледным, выхватывал резкие скулы и короткий ёжик под снятой кепкой. Он не обернулся на шаги, только кивнул, не отрываясь от экрана.
— Прошло удачно? — спросил он, и голос прозвучал буднично, как будто Виктор вернулся не с задания, а из булочной.
— Всё выполнил, — сказал Виктор, присаживаясь на стул напротив. — Конверт отдал.
— Вижу, — Гриша наконец оторвался от компьютера и посмотрел на него. — И как тебе брюнетка?
Виктор усмехнулся, но внутри что-то дёрнулось. Похоже Гриша близко с ней знаком.
— Знакомство прошло крайне близко, — ответил он осторожно.
Гриша хмыкнул и откинулся в кресле.
— Ну, не кипятись. Она у нас дама горячая. Не каждому так везёт с первого выхода. Другой бы на твоём месте рассказывал бы мне, что она ужасная гадина, а ты вон, живой и довольный. — Он помолчал. — Или не довольный?
— Скорее, озадаченный.
— Это пройдёт.
Гриша выдвинул ящик стола и достал белый конверт — пухлый, заклеенный небрежно. Протянул его через стол.
— Держи. Двадцать тысяч. Твоя сегодняшняя зарплата.
Виктор взял конверт. Тот был тяжелее, чем выглядел, — деньги ощущались плотной пачкой. Он не стал пересчитывать при Грише, просто сунул во внутренний карман, чувствуя, как пачка давит на грудь.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. Отработал — получил. У нас всё по-честному.
В кабинете повисла пауза. Гриша снова глянул в монитор, что-то пробежал глазами, и Виктор понял: разговор не окончен, просто Гриша ждёт, когда гость сам задаст вопросы. Он откинулся на спинку стула и решил не ходить вокруг да около.
— Что это за клуб «Честь»? — спросил он прямо.
Гриша оторвался от экрана, медленно перевёл на него взгляд.
— Любопытный, — сказал он. — Это хорошо. Любопытные дольше живут.
— Не уверен, что это всегда так.
— Тут — так. — Гриша сложил руки на столе. — Клуб «Честь» — это закрытые ночные собрания. Иногда они проходят здесь, в этом здании. Участников объединяют общие интересы. Какие именно — узнаешь, когда придёт время. Пока скажу так: это люди с деньгами, с положением и с особым вкусом к жизни. Они не любят, когда им надоедают, и не прощают, когда их обманывают. Твоя работа — быть между ними и мной. Глаза, руки, ноги. Иногда — приглашения. Иногда — ещё кое-что.
— А что было в конверте? — спросил Виктор.
Гриша усмехнулся, но не зло.
— Деньги и рекомендации. Там было написано, что ей не стоит забывать при следующей встрече клуба, и кто крайне желает её видеть. — Он развёл руками. — Всё банально. Мир держится на трёх вещах: деньги, желания и люди, которые знают, как их соединить. Я как раз из третьих.
— А я теперь кто?
— А ты теперь — человек, который носит то, что соединяет. — Гриша подался вперёд. — Пока этого достаточно. Больше расскажу позже. А может, и покажу. Но не сегодня.
Он глянул на часы и встал.
— У меня полно работы. Дел по горло. Так что давай, студент, дуй домой. Деньги не потеряй и не свети никому, у кого глаза завидущие.
Виктор поднялся.
— И ещё, — Гриша окликнул его уже у двери. — Брюнетке понравилось. А это дорогого стоит. Ты, главное, не расслабляйся. Первая задача — самая простая.
— Я понял.
— Ну и славно. Завтра созвонимся.
Он снова уткнулся в монитор, и Виктор вышел, чувствуя на груди приятную тяжесть денег, а в голове — ворох вопросов, на которые пока не было ответов.На улице было свежо. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и они шуршали под подошвами, как обёртки от конфет. Виктор постоял на ступенях, поднял воротник рубашки и достал телефон.
Эконом-такси он вызвал не раздумывая. В прошлой жизни он бы поплёлся на остановку, дрожа от холода и экономя каждую сотню, но сегодня в нагрудном кармане лежала пачка, которая делала такие мелочи несущественными. Двадцать тысяч за вечер. За один вечер, за один конверт и за то, что он не струсил.
Машина приехала быстро — серая «Лада» с блестящим от дождя капотом. Водитель, немолодой мужик с усами, молча кивнул и тронулся, не спрашивая дороги. Виктор откинулся на спинку, прислонился виском к стеклу и смотрел, как за окном проплывает город.
Субботняя ночь. Витрины, вывески, люди на остановках, светофоры, отражающиеся в мокром асфальте красными и зелёными полосами. Всё это было знакомо и одновременно ново, как будто он смотрел на свой город чужими глазами — глазами человека, который впервые за долгое время не думает о завтрашнем дне со страхом.
Он был счастлив. Странно, но именно так: счастлив. Просто и без оговорок. Счастье лежало в кармане плотной пачкой, пахло табаком и дорогими духами чужой квартиры, отдавало вкусом вина и женских губ. И Виктор, закрыв глаза, позволил себе это чувство — целиком, без привычной оглядки: а не слишком ли рано, а не отнимут ли, а не поплачусь ли я.
Нет. Сегодня не отнимут.
Машина свернула во двор общежития, и водитель притормозил у обшарпанного крыльца.
— Спасибо, — сказал Виктор, расплачиваясь.
Он вошёл в подъезд, стараясь ступать бесшумно. Вахтёрша Изольда Павловна сидела за стеклом, уткнувшись в маленький телевизор, и не подняла головы. Виктор проскользнул мимо, как тень, задержав дыхание. Лестница встретила его привычной смесью запахов — хлорка, пыль, чей-то подгоревший ужин. Он поднимался, перепрыгивая через две ступеньки, и в груди у него играла лёгкая, почти дурацкая радость.
На третьем этаже он сбавил шаг. Коридор был пуст и тускло освещён. У двери Карины он, по привычке, глянул — темно, тихо. Решил не стучать и не будить: хватит с неё утреннего визита. Пора спать.
Он уже взялся за ручку, когда соседняя дверь — Карина, значит, всё-таки не спала — распахнулась, и из неё вылетела сама девушка.
Она выскочила стремительно, с полотенцем в одной руке и какой-то баночкой в другой, и на полном ходу врезалась в Виктора. Удар вышел крепкий: она охнула, полотенце и баночка полетели в разные стороны, а сама Карина потеряла равновесие и повалилась прямо на него. Виктор попытался её удержать, но подскользнулся на чём-то — не то на кафеле, не то на собственном шоке — и они вместе рухнули на пол.
Он ударился спиной, но боли почти не почувствовал. Потому что сверху, прижимаясь всем телом, лежала Карина.
Она была в одном коротком халатике, который при падении задрался до самых бёдер, и теперь её голые ноги лежали на ногах Виктора, а горячее тело прижималось к его груди. Он чувствовал её всю — мягкую, тёплую, пахнущую мылом и чем-то сладким, — и чувствовал, как внизу живота стремительно, против воли, наливается тяжесть.
Карина не спешила вставать. Она приподнялась на локтях, глядя на него сверху вниз, и волосы её, ещё влажные после душа, упали вперёд, задев его лицо.
— Ты что, преследуешь меня? — спросила она, и в голосе её не было ни злости, ни испуга. Только тёплая, ленивая насмешка.
— Это ты на меня налетела, — ответил Виктор, слыша, как сел голос.
— Я? — она выгнула бровь. — Я просто после душа забежала к себе и хотела пойти нанести крем в туалете. А ты стоишь под моей дверью, как верный пёс.
— Я шёл к себе.
— Конечно. — Карина не двинулась. Её грудь, прижатая к его груди, вздымалась часто, и Виктор сквозь тонкую ткань чувствовал её соски — твёрдые, упирающиеся в него. От этого кровь бросилась в лицо, а член уже откровенно упирался ей в бедро.
Она это почувствовала. Глаза её потемнели, улыбка стала шире.
— А вот это, — прошептала она, — уже не про «шёл к себе».
И, не отрывая от него взгляда, медленно, едва заметно качнула бёдрами. Раз. Другой. Её бедро прошлось по его паху — нарочито медленно, как будто случайно, но Виктор точно знал: ни черта это не случайно. Его член отозвался резкой пульсацией, и он невольно втянул воздух.Он лежал, боясь шевельнуться, но не от страха. Карина нависала над ним, упираясь ладонями в пол по обе стороны от его головы, и её мокрые волосы капали ему на ключицы — холодные капли на разгорячённой коже. Халатик окончательно распахнулся, и Виктор краем глаза видел её грудь — тяжёлую, с бледными сосками, вздрагивающую при каждом её движении.
— Ты вообще собираешься вставать? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— А зачем? — Карина наклонилась ниже, и её губы оказались у самого его уха. — Мне и так удобно.
Она снова качнула бёдрами, на этот раз откровеннее, и Виктор почувствовал, как её бедро проезжается по всей длине его члена, натянувшего ткань штанов. Он вцепился пальцами в холодный пол, чтобы не схватить её за бёдра.
— Карина, — выдохнул он.
— Что? — невинно отозвалась она. — Я просто лежу. Ты первый на меня налетел.
— Это ты вылетела.
— Детали. — Она улыбнулась и провела кончиком носа по его щеке. От неё пахло мылом, мокрыми волосами и чем-то тёплым, отчего у Виктора помутилось в голове. — Скажи честно, Нестеров, ты всегда такой быстрый или это я на тебя так действую?
— Ты, — признался он.
— Молодец, — прошептала она. — Люблю честных.
Её рука скользнула вниз, по его груди, по животу, и остановилась на бедре — не касаясь паха, но так близко, что Виктор слышал, как грохочет собственная кровь. Она смотрела ему в глаза и медленно облизнула нижнюю губу.
И в этот момент в дальнем конце коридора раздались шаги.
Они донеслись от лестницы — тяжёлые, неторопливые, с характерным поскрипыванием подошв по линолеуму. Кто-то поднимался на этаж.
Карина и Виктор замерли одновременно. Глаза её на мгновение стали трезвыми, собранными, и в них мелькнуло что-то, чего Виктор не успел прочитать.
— Чёрт, — прошептала она.
В следующую секунду она уже соскочила с него — легко, пружинисто, как кошка, — и вскочила на ноги. Виктор поднялся следом, поправляя одежду. Шаги приближались, уже раздавались совсем рядом, за поворотом.
Карина быстро одёрнула халатик, подхватила с пола полотенце и баночку и, не глядя на Виктора, отступила к своей двери. Виктор дёрнул ручку своей — та, к счастью, была не заперта. Он нырнул в комнату и прикрыл дверь, оставив узкую щёлку.
Из-за поворота показался Димка. Он шёл, сонно покачиваясь, с полотенцем на плече и в тапочках на босу ногу. Увидев Карину, он на секунду замер, потом расплылся в улыбке.
— О, Каринка. Не спится?
— В душ иду, — отозвалась она ровно, будто и не было ничего.
— А чё такая растрёпанная?
— Голову сушила, — Карина пожала плечом. — Не твоё дело, Горелов.
Димка хохотнул и прошёл мимо, шаркая тапками. Когда его шаги стихли за дверью душевой, Карина повернулась к щели, в которой стоял Виктор, и едва заметно покачала головой, губы её дрогнули в усмешке.
— Повезло, — сказала она шёпотом. — В следующий раз не прощу.
— В следующий раз? — так же тихо переспросил Виктор.
— А ты как думал. — Она шагнула ближе, так, что их разделяла только приоткрытая дверь. — Второе желание созрело. Так что готовься, студент.
Виктор нахмурился.
— Ты же говорила, на следующей неделе.
— А сегодня что, не следующая неделя? — Карина склонила голову к плечу. — Завтра воскресенье, понедельник — учёба. Так что, считай, уже.
— И что за желание?
Она помолчала, разглядывая его, и улыбнулась — уже не лениво, а по-деловому, с той самой остринкой, которую Виктор запомнил с первого дня.
— Совместный проект, — сказала она. — В университете сейчас конкурс на лучший творческий проект на свободную тему. Победителю — поездка, грамоты и, главное, заметность. Так вот, второе желание — победа в этом конкурсе. И работать мы будем вместе.
Виктор уставился на неё.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. — Она поправила мокрые волосы. — Подать заявку надо в понедельник. Так что времени у тебя — чуть больше суток, чтобы придумать, чем мы будем всех рвать. Идеи приветствуются, но без глупостей.
— Карина, — Виктор потёр переносицу, — я вообще не понимаю, что за конкурс и какой проект.
— Узнаешь. Я тебе завтра всё скину. А пока — подумай. Ты же у нас, говорят, с головой дружишь.
Она потянулась к нему, быстро, по-кошачьи, и поцеловала в щёку — коротко, но ощутимо, оставив на коже влажный след. Потом отстранилась, прижала полотенце к груди и, не оглядываясь, пошла по коридору к душевым — томной, покачивающейся походкой, от которой у Виктора снова что-то сжалось внизу живота.
— Спокойной ночи, Нестеров, — бросила она, не оборачиваясь.
— Спокойной, — ответил он, глядя ей вслед.
Дверь за ней закрылась, и Виктор, наконец, выдохнул. Прислонился к косяку, закрыл глаза. Губы горели в том месте, где она его поцеловала, а перед глазами всё ещё стояла она — в распахнутом халатике, с твёрдыми сосками и этой усмешкой.
Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вошёл в комнату.