Рыжуля Лютого
Я подхожу к двери. Ручка легко поддается. Я с удивлением понимаю, что она не заперта. Это его новый ход? Даровать мне иллюзию свободы в пределах дома-тюрьмы? Я осторожно выглядываю в коридор. Пусто. Длинный, светлый, с такими же безликими дверьми, как и моя. Тишина.
Страх борется с любопытством. А что, если это ловушка? Но сидеть взаперти еще хуже. Я делаю шаг, потом еще один. Иду по мягкому ковру, который поглощает звуки моих шагов. Я - призрак в чужом доме. Я прохожу мимо нескольких закрытых дверей, не решаясь их тронуть. Но одна из них, в самом конце коридора, оказывается приоткрыта.
Заглянув внутрь, я замираю. Это библиотека. Не просто комната с парой книжных полок, а настоящая, огромная библиотека в два этажа. От пола до потолка - стеллажи из темного дерева, уставленные тысячами книг в кожаных и тканевых переплетах. Винтовая лестница ведет на второй ярус. В центре комнаты стояли два глубоких кожаных кресла и столик. Здесь пахнет старой бумагой, кожей и деревом. Этот запах - полная противоположность стерильности остального дома. Здесь есть жизнь. Здесь есть душа.
Я вхожу, как в храм. Провожу пальцами по корешкам книг. Достоевский, Толстой, Хемингуэй. Философия, история, экономика. Сунь-цзы "Искусство войны", Макиавелли "Государь". Книги, которые формируют ум, а не развлекают. Это его мир. Мир человека, который планирует, анализирует и наносит удар.
Я беру с полки стихов Бродского. Мой любимый. Открываю наугад. "Не выходи из комнаты, не совершай ошибку..." Горькая ирония. Я сажусь в одно из огромных кресел, оно поглощает меня полностью. Я погружаюсь в чтение, и на несколько минут мир за пределами этих стен перестает существовать. Я забываю, где я, кто я. Есть только я и слова.
- Я не давал тебе разрешения покидать свою комнату.
Его голос раздается так неожиданно, что я вздрагиваю и роняю книгу. Он стоит в дверях, прислонившись к косяку. На нем черные джинсы и простая серая футболка, которая обтягивает мощные плечи и руки, покрытые татуировками. Он выглядит моложе без своих строгих костюмов. И от этого еще опаснее.
- Дверь была открыта, - мой голос звучит на удивление спокойно. Книга в моих руках дала мне крупицу уверенности.
- Открытая дверь - это не приглашение. Это проверка, - он медленно подходит ко мне. Останавливается в нескольких шагах. Его взгляд падает на книгу, лежащую на полу. Он наклоняется, поднимает ее. - Бродский. Неожиданный выбор для девочки, которая работала в кофейне.
- У девочек из кофеен тоже бывает вкус, - язвлю я, поднимаясь с кресла. Мы стоим друг напротив друга.
В воздухе снова повисает то самое напряжение. Но здесь, в окружении молчаливых свидетелей на полках, оно ощущается иначе. Это не просто игра хищника и жертвы. Это что-то другое.
- Что вы читаете? - спрашиваю я, кивая на стеллажи. Мне отчаянно нужно сменить тему, перевести разговор с меня на что-то другое.
Он, кажется, удивлен моему вопросу.
- Все, что помогает человеческую природу. Особенно ее темные стороны. Чтобы управлять людьми, нужно знать их слабости.
- А какие слабости у вас? - слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю подумать.
Он усмехается. Медленно, хищно. Подходит ко мне вплотную, так, что я могу рассмотреть золотистые искорки в его темных глазах.
- Моя главная слабость сейчас - это рыжеволосая, дерзкая проблема, которая нарушает все мои правила и задает слишком много вопросов.
Он протягивает мне книгу. Я беру ее, наши пальцы снова соприкасаются. На этот раз я не отдергиваю руку. Я выдерживаю его взгляд.
- Можешь приходить сюда, - говорит он неожиданно. - Но только когда я разрешу. И ничего не трогать без спроса. Это не игрушки. Это оружие.
Это уступка. Маленькая, незначительная, но уступка. Он дает мне доступ к чему-то своему, личному. Он приоткрывает дверь в свой мир, не только в комнату. Почему? Чтобы сделать меня более послушной? Или потому, что ему тоже стало скучно в этой игре?
- Я поняла, - киваю я.
- Иди, - приказывает он, отступая на шаг и давая мне дорогу.
Я ухожу, крепко сжимая в руках томик Бродского. Это моя первая победа. Мой первый трофей в этой войне. Я получила не свободу, но глоток воздуха. Окно в моей золотой клетке.
И я с ужасом понимаю, что мне становится интересно. Мне до смерти интересно узнать, что еще скрывается за фасадом монстра, который читает стихи и держит в руках судьбы людей. И эта любознательность может оказаться для меня куда опаснее, чем его жестокость.
Глава 9. Вкус власти и вина. Дамир
Я позволил ей уйти с книгой, и теперь, стоя в своей библиотеке, я ощущаю фантом ее присутствия. Легкий, едва уловимый аромат корицы, который она оставляет за собой повсюду, смешался с запахом старых книг и кожи. Этот контраст раздражает и притягивает одновременно, как диссонанс в идеальной мелодии, которая делает ее только интереснее.
Зачем я это сделал? Зачем дал ей доступ сюда, в единственное место в этом доме, где я бываю не криминальным боссом Лютым, а просто Дамиром Булатовым? Ответ прост и логичен, я повторяю его себе как мантру: это тактический ход. Загнанный в угол зверь опасен и непредсказуем. Дай ему чуть больше пространства, иллюзию контроля, и он станет спокойнее, им будет легче управлять.
Но эта логика рассыпается, когда я вспоминаю ее взгляд. В нем не было покорности или благодарности. В нем была жажда. Жажда знаний, жажда жизни, жажда понять своего врага. Она смотрела на мои книги не как на развлечение, а как на арсенал. И я, к своему собственному удивлению, добровольно вручил ей оружие.
Весь день я занимаюсь делами, пытаясь вытеснить ее из головы. Провожу жесткие переговоры по видеосвязи, просматриваю финансовые отчеты, отдаю приказы Руслану по поводу Шилова и нового конкурента на горизонте - банды некоего Ворона, который пытается подмять под себя наркотрафик в порту. Я погружаюсь в свою привычную среду жестокости и расчета. Но фоном, на периферии сознания, постоянно маячит ее рыжая макушка, ее сапфировые глаза, ее дерзкие ответ: "А какие слабости у вас?"
Никто. Никогда. Не задавал мне таких вопросов.
Вечером я принимаю решение. Еще один тактический ход. Еще один урок. Я вызываю по внутренней связи горничную.
- Анна, накройте ужин на двоих в малой гостиной. Через час. И передайте нашей... гостье, чтобы она была готова. Пусть наденет что-нибудь из того, что я для нее выбрал. Например, то черное шелковое платье.
Это не просьба. Это приказ. Черное платье - простое, но элегантное, с открытой спиной. Я купил его вместе с остальными вещами, представляя, как оно будет смотреться на фарфоровой кукле Кристине. Но теперь мне до чертиков интересно увидеть в нем этот дикий огонь.
Ровно через час я вхожу в малую гостиную. Свечи, хрусталь, тихо играет джаз. Все, как я люблю - сдержанно и дорого. Она уже там. Стоит у окна, спиной ко мне. И когда она оборачивается, у меня на мгновение перехватывает дыхание.
Черный шелк струится по ее фигуре, обрисовывая тонкую талию и округлые бедра. Платье простое, но на ней оно выглядит как вызов. Огненно-рыжие волосы, собранные в небрежный узел на затылке, открывают изящную шею и линию плеч. Несколько выбившихся прядей золотятся в свете свечей. Она выглядит не как пленница. Она выглядит как королева, случайно попавшая на ужин к варвару.
- Проходи, садись, - мой голос звучит глуше обычного.
Я отодвигаю для нее стул. Она колеблется секунду, затем садится. Я чувствую ее аромат, когда наклоняюсь, чтобы задвинуть стул. Теперь это не только корица. Это что-то цветочное, тонкое. Она воспользовалась парфюмом, который был в ванной. Это простое действие посылает разряд тока прямо по моим нервам.
Мы едим в молчании. Я наблюдаю за ней. За тем, как она неуверенно, но с достоинством держит приборы. Как прямо сидит, не позволяя себе расслабиться. Она на вражеской территории, и каждая секунда для нее - битва.
- Тебе нравится вино? - спрашиваю я, нарушая тишину.
- Я не разбираюсь в вине, - отвечает она, не поднимая глаз.
- Это "Петрюс" 1990 года. Стоит больше, чем квартира, в которой ты жила.
Я говорю это намеренно, чтобы напомнить ей о пропасти между нами. Чтобы сбить с нее эту королевскую спесь. Она медленно поднимает на меня взгляд. В ее глазах вспыхивают злые огоньки.
- Наверное, оно сделано из слез таких, как Шилов, которому вы вчера угрожали по телефону?
Дерзкая. До безрассудства дерзкая. Вместо гнева я чувствую укол злого веселья.
- Оно сделано из винограда, рыжуля. А бизнес - это бизнес. Шилов знал правила, когда брал деньги. Он решил их нарушить. За это всегда следует наказание.
- А я? Какие правила нарушила я?
- Ты родилась не той дочерью у не того отца. Этого оказалось достаточно.
Ее лицо на миг омрачается болью от упоминания отца, но она быстро берет себя в руки.
- Где моя сестра? Что с ней?
- С твоей сестрой все в порядке. Она, в отличие от тебя, сейчас наверняка в своей постели, - я делаю глоток вина, не отрывая от нее взгляда. - Твой отец, кстати, так и не позвонил. Не поинтересовался твоей судьбой.
Я бью в самое больное место. Снова. Мне нравится смотреть, как трескается ее броня, как за внешней дерзостью проступает уязвимость. Это делает ее настоящей. Живой.
Она молчит. Просто смотрит в свою тарелку. В этот момент в столовую бесшумно входит Руслан. Его лицо напряжено. Он никогда не прерывает мой ужин без веской причины.
- Босс, прошу прощения. Но это срочно.
Я киваю, встаю из-за стола и выхожу с ним в холл.
- Что там?
- Люди Ворона. Только что напали на наш склад в южном порту. Двое наших ранены, один тяжело. Они становятся наглее.
Мое лицо каменеет. Ворон. Этот выскочка решил, что может бросить мне вызов на моей земле.
- Собери бойцов. Лучших. Мы едем, - я отдаю приказ холодно и четко. - Найди мне этого Ворона. Мне не нужны его люди. Мне нужна его голова. Живьем.
- Будет сделано.
Я возвращаюсь в столовую. Илона стоит посреди комнаты, сжимая в руках салфетку. Она все слышала. В ее глазах не просто страх. В них - ужас осознания. Она увидела зверя без маски.
Я подхожу к ней. Она не отступает, лишь упрямо вскидывает подбородок.
- Вы куда-то уезжаете? - ее голос едва заметно дрожит.
- По делам, - коротко отвечаю я.
Я подхожу вплотную, заставляя ее задрать голову. Протягиваю руку и касаюсь пальцами пряди волос у ее виска. Мягкая, как шелк.
- Не скучай, рыжуля. И не делай глупостей. Потому что если я вернусь в плохом настроении, ты первая об этом пожалеешь.
Я наклоняюсь и почти касаюсь губами ее уха.
- Очень сильно пожалеешь.
Разворачиваюсь и ухожу, оставляя ее одну посреди роскошной столовой, с привкусом дорогого вина на губах и ледяным холодом в душе. Сегодня ночью прольется кровь. И мысль о том, что она будет ждать меня здесь, в моем доме, в моей постели, греет странным, темным, собственническим теплом.
Глава 10. Портрет тюремщика. Илона
Он ушел. Хлопнула входная дверь, и дом, казалось, погрузился в еще более глубокую, звенящую тишину. Я осталась стоять посреди столовой, которая внезапно стала огромной и пустой. Аромат дорогой еды, вина и его парфюма все еще витал в воздухе, как призрак только что закончившегося спектакля.
"Найди мне этого Ворона. Мне нужна его голова. Живьем".
Эти слова, произнесенные ледяным, безжалостным тоном, до сих пор звучат у меня в ушах. Я видела фильма про мафию, читала книги. Но это... это было реально. Человек, который заставлял меня делать ему кофе, который сидел напротив меня за ужином, только что уехал убивать. Или пытать. Или делать что-то еще более страшное, о чем я даже боюсь подумать.
Я медленно бреду в свою комнату. Черное шелковое платье кажется чужой, ледяной кожей. Я срываю его с себя, швыряю в угол и залезаю под душ. Горячая вода обжигает, но не может смыть с меня его запах, его прикосновение, его ледяное обещание. "Ты первая об этом пожалеешь".
Я не сплю всю ночь. Сижу в кресле у окна и смотрю в непроглядную тьму леса. Каждый шорох, каждый треск ветки заставляет меня вздрагивать. Я жду. Жду звука его машины. Жду его возвращения. И боюсь его. Боюсь того, каким он вернется. Вернется ли он вообще? Часть меня, та, что отчаянно хочет выжить, трусливо надеется, что нет. Что этот Ворон окажется сильнее, и моя тюрьма закончится вместе с жизнью моего тюремщика. Но другая, более честная часть, понимает, что если Лютого убьют, меня просто похоронят вместе с его тайнами. Я - свидетель. Лишний и крайне нежеланный свидетель.
Он возвращается лишь под утро. Я слышу рев мотора, вижу, как фары на мгновение выхватывают из темноты стволы деревьев, и замираю. Через несколько минут я слышу его шаги в коридоре. Тяжелые, усталые. Он не заходит ко мне. Я слышу, как открывается и закрывается дверь в его комнату где-то дальше по коридору. И только тогда я позволяю себе выдохнуть.
Следующие несколько дней превращаются в странную, тягучую рутину. Утром я спускаюсь на кухню и готовлю ему кофе. Он появляется через несколько минут, уже одетый в идеальный костюм. Мы не разговариваем. Он молча забирает свою чашку, иногда его пальцы задевают мои, и уходит в кабинет. Днем мне разрешено ходить в библиотеку. Я читаю запоем, пытаясь спрятаться в чужих историях от своей собственной. Вечером мы ужинаем вместе. Молча. Напряженно. Он почти не смотрит на меня, его мысли далеко. Он погружен в свою войну.
Эта тишина пугает больше, чем его угрозы. Я чувствую себя призраком в его доме. Он рядом, но его нет. И в этой пустоте зарождается новое, еще более странное чувство. Ненависть никуда не делась, страх тоже. Но к ним примешалось... любопытство. Болезненное, неправильное. Кто он, этот человек? Что происходит за стенами его кабинета? Кто такой Ворон? И почему, когда он смотрит сквозь меня уставшими, темными глазами, мне хочется... что? Спросить? Пожалеть? Я гоню эти мысли. Они - яд. Они - первый шаг к стокгольмскому синдрому.
Однажды днем, когда я сидела в библиотеке, в комнату вошла та же молчаливая горничная. Она положила на столик рядом со мной большой альбом для рисования, набор простых и угольных карандашей и ластик.
- Хозяин велел передать это вам. Сказал, возможно, вам будет скучно.
И ушла, не дожидаясь ответа.
Я смотрела на эти предметы, как на инопланетный артефакт. Карандаши. Бумага. Часть моей прошлой жизни, которую я считала навсегда потерянной. Он вспомнил. Наверное, из моего личного дела, которое они, без сомнения, составили. Вспомнил, что я учусь на дизайнера.
Это было не похоже на доброту. Это был очередной ход в его игре. Еще одна невидимая цепь. Он дает мне то, что я люблю, чтобы еще крепче привязать к этой клетке. Чтобы сломать мой дух не жестокостью, а мнимой заботой.
Вечером за ужином я не выдерживаю.
- Зачем? - спрашиваю я, когда он отодвигает свою тарелку.
Он поднимает на меня взгляд. Впервые за несколько дней он действительно смотрит на меня.
- Зачем что? - Карандаши. Альбом. Зачем вы это сделали? Он откидывается на спинку стула, изучая меня.
- Карандаши. Альбом. Зачем вы это сделали?
Он откидывается на спинку стула, изучая меня. - Я не люблю, когда мои вещи портятся от безделья. Твои руки созданы, чтобы рисовать, а не ломать ногти о стены. Используй их по назначению.
Мои вещи. Он сказал "мои вещи", имея в виду меня. Унижение обжигает щеки, но я заставляю себя продолжить.
- Это еще один способ контроля? Показать, что вы знаете обо мне все?
- Это способ занять твой беспокойный ум чем-то, кроме мыслей о побеге, - он усмехается, но в его глазах нет веселья. - Рисуй, рыжуля. Может быть, на бумаге у тебя получится создать мир, в котором тебе не так страшно жить.
Он встает и уходит, не сказав больше ни слова.
В ту ночь я впервые открываю альбом. Чистый белый лист кажется насмешкой. Что я могу рисовать в этой тюрьме? Цветы в саду? Роскошный интерьер? Это было бы ложью.
Моя рука сама тянется к угольному карандашу. Пальцы сначала не слушаются, дрожат. Но потом я начинаю рисовать. Я не думаю. Просто выплескиваю на бумагу все, что накопилось внутри.
Первым появляется контур окна моей комнаты. Не окно в мир, а решетка из толстых рам. За ней - хищные, когтистые ветви деревьев. Потом я рисую его библиотеку. Но книги на полках превращаются в черепа.
А потом... потом я начинаю рисовать его. Не лицо. Я не могу заставить себя посмотреть ему в лицо на бумаге. Я рисую его руки. Сильные, с длинными пальцами и сетью выступающих вен. Руки, которые держат бокал с вином так же уверенно, как, наверное, держат оружие. Я тщательно прорисовываю татуировку дракона на его запястье. Чешуя, изгиб тела, хищный оскал. Этот дракон - это он. Жестокий, древний, могущественный.
Я рисую всю ночь, лист за листом. И когда забрезжил рассвет, я смотрю на свои рисунки и с ужасом понимаю. Я не просто рисую своего тюремщика. Я пытаюсь его понять. Изучить, запечатлеть на бумаге, чтобы сделать его менее страшным.
Но получается обратное. Рисуя монстра, я начинаю видеть в нем нечто большее. Силу. Сложность. Темную, порочную красоту. И это пугает меня до смерти. Потому что это значит, что его яд уже течет по моим венам.
Глава 11. Новое задание. Дамир
Война с Вороном выматывала. Она требовала не просто силы, а всего моего внимания, всей моей жестокости. Прошедшие ночи я провел не в своей постели, а в прокуренных кабинетах на подпольных встречах, в сырых доках, выбивая информацию из мелких шестерок, глядя в глаза страху и смерти. Я вернулся домой под утро, пропитанный запахом пороха и чужой крови. На предплечье - свежий порез от ножа, скрытый под тканью дорогой рубашки. Я был уставшим, злым и до предела взвинченным.
Единственной мыслью, которая пробивалась сквозь багровую пелену ярости и адреналина, была мысль о ней. Рыжуля. Моя тихая, яростная пленница в золотой клетке.
Я дал ей карандаши и бумагу. Зачем? Официальная версия, которую я озвучил для себя - это был ход. Способ занять ее, отвлечь, сделать послушнее. Но я лгал самому себе. Правда была в том, что мне было до чертиков любопытно. Я хотел заглянуть в ее голову. Хотел увидеть, что творится за фасадом ее дерзости и страха. Хотел увидеть мир ее глазами. Хотел увидеть, каким она видит меня.
После холодного душа, который не смыл и половины напряжения, я не пошел спать. Вместо этого, убедившись по камерам, что она в библиотеке, я направился в ее комнату.
Ее убежище. Оно уже не было таким стерильным, как в первый день. На кресле небрежно лежал кашемировый кардиган. На прикроватной тумбочке стоял стакан с водой и лежала раскрытая книга Бродского, которую я ей дал. Комната начала наполняться ею, ее запахом, ее присутствием. Это раздражало и почему-то... успокаивало.
На столе лежал альбом.
Сердце, которое молчало даже тогда, когда в мою сторону летел нож, вдруг стукнуло глухо и тяжело. Я подошел к столу и взял его в руки. Обложка из плотного картона. Простая, безликая. Я открыл первую страницу.
И замер.
Это был не просто рисунок. Это был крик. Уголь, размазанный по бумаге с яростной, отчаянной силой. Решетка окна. Когтистые ветви деревьев, похожие на руки скелетов, тянущиеся к стеклу. Это была ее тюрьма. Я перевернул страницу. Библиотека. Моя библиотека. Но книги на полках превратились в ряды ухмыляющихся черепов. Знание как смерть. Мудрость как тлен.
А потом я увидел свои руки.
Мои. Я узнал их мгновенно. Длинные пальцы, сеть вен, татуировка дракона, обвившая запястье. Она прорисовала каждую чешуйку, каждый изгиб. Рука лежала на книге Макиавелли. Властная, сильная, жестокая. Рука, которая управляет, карает и... касается ее. Я почти физически ощутил, какой она видит мою хватку на своем локте, мои пальцы на своей шее.
На следующем листе был только он. Дракон. Не просто татуировка, а оживший миф. Он смотрел с листа горящими угольками глаз. Хищный, древний, безжалостный. Это был я. Ее видение меня. Не человек. Монстр.
Я закрыл альбом. Руки слегка дрожали. Я ожидал увидеть карикатуры, злобные шарики. Но это было нечто иное. Это был талант. Чистый, необузданный, пропитанный болью. Она не просто ненавидела меня. Она изучала меня. Препарировала. Пыталась понять. И это было гораздо интимнее, чем любое прикосновение. Она залезла мне под кожу своими карандашами.
В груди поднялась странная, темная смесь чувств. Гнев - за то, что она видит меня таким. Уязвленным чудовищем. Восхищение - ее смелостью и талантом. И острое, почти болезненное желание... обладать. Обладать не только ее телом. Обладать этим талантом, этим видением. Сделать так, чтобы она рисовала не только моего дракона, но и меня. Как мужчину.
Я положил альбом на место, точно так, как он лежал изначально. Вышел из комнаты и направился в библиотеку.
Она сидела в кресле, забравшись туда с ногами, и читала. Рыжие волосы разметались по плечам, делая ее похожей на лесную дриаду, заблудившуюся в царстве теней. Она была так поглощена книгой, что не услышала, как я вошел.
- Нашла что-то интересное? - мой голос заставил ее вздрогнуть.
Она подняла на меня испуганные глаза. Книга соскользнула с ее колен и упала на пол с тихим стуком.
- Я... да.
Я подошел и поднял книгу с пол. На обложке было написано: "Ницше. По ту сторону добра и зла". Ирония судьбы.
- Глубоко копаешь, рыжуля, - я протянул ей книгу, но не отпустил, когда она взялась за нее. Наши пальцы соприкоснулись. Я смотрел ей прямо в глаза. - Только будь осторожна. Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя.
Она замерла, понимая, что я говорю не только о книге. Она поняла. Она знала, что я видел ее рисунки. Я видел это в ее глазах, в том, как на ее щеках проступил легкий румянец.
- Я не боюсь, - прошептала она. Это была ложь. Она боялась до смерти. И это было восхитительно.
- Зря, - я отпустил книгу и сделал шаг к ней. Она инстинктивно вжалась в кресло. - Страх - это полезный инстинкт выживания.
Я наклонился, упираясь руками в подлокотники кресла, заключая ее в ловушку. Ее запах - корица и книги - ударил в голову. Я смотрел на ее губы. Чуть приоткрытые и пухлые.
- Я видел, как ты рисуешь, - сказал я тихо, почти на грани шепота. - В системе безопасности есть камеры. Они везде. Во всем доме.
Это была ложь. В ее комнате камера была одна, и она не давала такого обзора. Но ей не нужно было этого знать. Я хотел увидеть ее реакцию.
В ее глазах проступила паника. Она попалась. Она думала, что ее тайный мир, ее бунт на бумаге, был только ее. А оказалось, что я был зрителем все это время.
- У тебя талант, - продолжил я, проводя костяшками пальцев по ее щеке. Кожа была нежной и бархатистой. Она вздрогнула, но не отстранилась, парализованная страхом и моей близостью - Такой талант нельзя прятать. Я хочу, чтобы ты нарисовала мой портрет.
Она молча смотрела на меня, широко раскрыв глаза.
- Не дракона с моей руки. А меня. Ты будешь рисовать меня. Каждый день. Пока я не скажу, что результат меня устраивает. Это твое новое задание. Ты меня поняла?
Она медленно кивнула, не в силах проронить ни слова.
- Вот и хорошо, - я отстранился, давая ей возможность дышать. - Начнем завтра. А сейчас можешь возвращаться в свою клетку. И подумай о бездне.
Я развернулся и ушел, оставляя ее одну с Ницше, страхом и моим новым приказом. Я только что превратил ее единственное убежище в новую пытку. Заставил ее смотреть на своего монстра. Всматриваться в него. И я знал, что рано или поздно, всматриваясь в меня, она начнет видеть не только бездну. А я, глядя на себя ее глазами, впервые за много лет увижу что-то, кроме дракона, который обвивает мою руку в виде татуировки.
Глава 12. Цена иллюзии. Илона
Я сижу в кресле, а книга Ницше лежит на полу у моих ног. Я не могу заставить себя поднять ее. Кажется, что она раскалена докрасна. "Когда долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя". Он знал. Он все знал. Он видел мои рисунки. Мой тайный, отчаянный бунт, мой способ не сойти с ума, выплескивая на бумагу весь свой ужас и ненависть. А он стоял за кулисами и смотрел. Наслаждался шоу.
Унижение. Горячее, липкое, оно затапливает меня, лишая воздуха. Моя комната, мой альбом - это было мое единственное место, где я была свободна. Где я могла ненавидеть его открыто, без страха. Он отнял у меня и это. Он вторгся в мою голову, в мою душу, прочитал мои самые страшные кошмары и... похвалил мой талант.