Туман. Полное издание
– Оливией?
– Это девушка, она жила здесь еще до того, как появился туман, и она встречалась с Келлером. А теперь Хосе воспылал к ней чувствами. Это так глупо и неуместно.
– Так в чем проблема? Если она свободна…
– Проблема в том, что из-за его отношений, которых вообще может и не быть, разладится атмосфера в нашей группе. Все эти встречания вообще давно пора прекратить. А что, если у Келлера есть какие-то чувства к Оливии? Что тогда? А я тебе скажу что: из-за отношений Хосе и Оливии будем страдать все мы. Весь отряд.
– В этом я с тобой согласна. Я немного не поняла, Келлер, Хосе и эта Оливия жили здесь до тумана?
– Да. Они из семей военных. Хосе рассказывал, что он живет здесь с восьми лет, а Келлер вроде как с рождения. Что касается Оливии, я не знаю, но мне известно, что она и Келлер встречались три года. А теперь Хосе решил… да идиот он.
Не думала, что Келлера может кто-то выдержать так долго.
– А ты слышала там, на задании, как парень с базы номер девять назвал Келлера братишкой? – спрашиваю я.
– Да. Но об этом мне ничего не известно. А у Келлера спрашивать я не буду.
Дверь нашей комнаты распахивается, и на пороге я вижу свою сестру. Боже, еще несколько часов назад я думала, что не увижу ее больше. Улыбаюсь, но это длится недолго. Лекса входит в комнату и, закрыв дверь, налетает на меня:
– Ты не пришла! Ты обещала мне, что поговоришь с мамой. Я так на тебя рассчитывала, а ты меня подставила.
Моя челюсть падает, Синтия под шумок смывается из комнаты. Я не могу подобрать слов.
Многим позже я буду думать, что небольшая перепалка с Келлером была вторым маленьким камнем, брошенным в меня в тот день. Третьим и очень ощутимым камнем стали слова сестры.
– Ты не хочешь поинтересоваться, как у меня дела? – спрашиваю я у Лексы.
Сестра дышит, словно пробежала марафон и выиграла его с большим отрывом.
– Что? К чему ты это спрашиваешь? Алекс, ты была нужна мне, я ждала тебя.
Встаю с кровати и чувствую, как слезы выступают на глазах. Я устала со всеми бороться. Хьюго, который почти убил меня, Келлер с вечно недовольным лицом и всевозможными приказами, с Лари, которого я почти потеряла, с полковником – она, кажется, не очень довольна моим пребыванием здесь.
– Не все крутится вокруг тебя, Лекса.
– Речь не обо мне! – переходит сестра на крик и кладет ладонь себе на живот. – Речь о малыше, которого ты оставила без отца, и меньшее, что ты можешь сделать, так это помочь мне сообщить маме.
Разве я много прошу?
От былого ангела не осталось и следа.
Я больше не в силах сдерживать слезы, и они стекают по щекам, я их не утираю, смотрю на сестру с таким презрением, которого она от меня никогда не видела.
– Я помогу тебе, но это будет последнее, что я сделаю для тебя. Ты поняла?
Губы Лексы образуют идеальную букву «о».
– Ты еще и злишься на меня? – спрашивает она.
Беременность снесла сестре голову, раньше она никогда не была такой вспыльчивой. Кажется, придется позабыть о покладистой Лексе.
Но я в отличие от нее ангелом никогда и не была, злость берет верх, и я говорю:
– Лекса, да я чуть не умерла из-за того, чтобы у тебя всегда были лекарства, я летела со второго этажа и думала, что больше никогда не увижу свою семью, я лгала ради тебя, я подставила Дока, который является одним из немногих, кто хоть как-то принял меня. В отличие от тебя я хожу в общий душ, сплю по соседству с парнем, который строит мне козни. Если ты думаешь, что тебе тут сложно, поверь, ты не одна такая.
– Я ведь не знала.
– Ты даже не спросила.
– Ты пообещала мне и не пришла! Что я должна была делать?
– Могла бы и сама попробовать решить проблему. Не я ложилась с Зари в кровать, а ты!
– Если бы он был здесь, да я бы никогда в жизни не попросила тебя о помощи! Он бы достал мне лекарства и помог поговорить с мамой и не упрекал бы меня по мелочам!
По мелочам…
– Ты… самовлюбленная дрянь.
– Не говори так.
Сглатываю ком, все же утираю слезы и говорю.
– Идем к маме, я скажу ей, помогу тебе, и дальше ты будешь справляться сама, или с помощью мамы, или с помощью духа Зари. Меня твоя жизнь больше не касается.
Поведение сестры меняется на глазах. Плечи опускаются, и она кажется уставшей и разбитой.
– Алекс, прости, я… это все гормоны.
– Как легко, когда есть на что спихнуть ответственность. Раньше была я, теперь гормоны.
Выхожу из комнаты, а внутри бушует буря. Заходя в лифт, я вспоминаю, что сегодня двадцать шестое августа. День моего рождения. Отличная вечеринка, Алекс. Лучше не придумаешь. Сестра даже не вспомнила об этом. Да всем плевать на меня и какой-то дурацкий день рождения.
Вплоть до самой комнаты Лекса пытается мне что-то объяснить, но я не слушаю. Сейчас ее слова не имеют никакого значения, а звук голоса сестры раздражает. Я словно сжатая пружина. Если кто-то еще запустит в меня камень, я сорвусь.
Вхожу в мамину комнату и вижу идеальную картину, мама и Габи сидят на полу и строят какие-то башни из идеально ровных кубиков разной формы. Лари в комнате нет. Возможно, это и к лучшему, в данный момент выяснять отношения с ним я не хочу.
– Алекс, девочка моя.
Мама отвлекается от занятия и обнимает меня.
Обнимаю ее в ответ, но быстро отстраняюсь.
– Мам, нам нужно серьезно поговорить.
Хочу покончить с обещанием раз и навсегда.
Лекса, как призрак, стоит у двери, еще пара мгновений, и она даст деру. Мама становится серьезной, подвожу ее к кровати и усаживаю. Располагаюсь рядом и пытаюсь подобрать слова.
– Что случилось? – спрашивает она.
– Мам, ты скоро станешь бабушкой.
Вот. Я подобрала слова.
Никогда не забуду лицо мамы в этот момент. Удивление и шок.
– О боги, Алекс, я думала, что это когда-то произойдет, но ты должна была быть осторожной… – Нет, мама, не я принесу тебе внука.
– А кто?
Словно выбор велик.
– Лекса.
– Нет, Лекса не такая…
Ну все, хватит с меня. Мама может предположить, что залетела я, но только не ее драгоценная Лекса.
– Какая «не такая»? – спрашиваю я и уже ощущаю, как последний камень летит в мою сторону.
Я даже не буду уворачиваться.
– Лекса не легкомысленная, она себя так не ведет…
Поднимаюсь с кровати и пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат.
– Ну тогда я оставлю тебя с твоей нелегкомысленной дочерью, которая залетела в шестнадцать лет.
И да, спасибо за поздравления.
Вылетаю из комнаты, мне срочно нужно место без людей. Но они повсюду. Везде эти люди. Взрослые и дети. Их слишком много. Они шумят, кто-то смеется, другие разговаривают, они все куда-то идут. Расталкиваю всех, практически наступаю на какого-то ребенка, его мать вопит мне в спину, но я не слушаю. У меня внутри своя боль, которая через мгновение вырвется наружу. И сейчас мне плевать на всех и каждого. Плевать на маму и ее отношение, на неблагодарную сестру, на рыжего идиота, на чувства Лари и ненависть Келлера. Пошли они все лесом. Ненавижу их. Всех их вместе и каждого по отдельности.
Это срыв. Я понимаю это по звону в ушах и частоте биения моего сердца. Руки трясутся, а дыхание вырывается рваными свистами.
Не понимаю, как я оказываюсь в зале, где, кажется, целую жизнь назад я училась стрелять. Тут никого нет. Сажусь в угол, под навесной шкаф, обхватываю ноги руками и начинаю плакать. Плакать так, как никогда раньше не оплакивала себя. Свою никчемную личность, которая никому не нужна. Я одинока. Одинока так сильно, что, даже будучи с семьей, я не чувствую поддержки и единства. Слезы не заканчиваются, и я начинаю кричать. Долго и протяжно. Зачем я кричу? Не знаю, просто видела в одном фильме, что это помогает. Ложь. Не помогает. Крик только убивает мои голосовые связки, и я начинаю рыдать уже не как истеричка, а как побитая хриплая собака.
Проклятые слезы не кончаются, я даже не сразу замечаю, что я тут больше не одна. Какой-то мужчина пытается поднять меня, но я отбиваюсь и толкаю его так сильно, что он падает на задницу. Его старое лицо искажает маска ярости. Он что-то кричит. И я кричу. Снова. Вижу, как он подносит к лицу рацию и что-то говорит.
Встаю и пытаюсь сбежать из зала, но меня кто-то хватает и держит. Так крепко, что мои кости хрустят, а слезы наконец-то заканчиваются. Перестаю плакать и оседаю в руках поймавшего меня. Больше меня не держат, обмякшее тело оседает на пол. Не знаю, сколько времени проходит, но за моей спиной начинают стрелять, оборачиваюсь и вижу, что это какая-то группа, как и наша ранее, учится управлять оружием. Мужчина, которого я толкнула, командует ими. Кажется, я нажила себе новые неприятности, но так я думаю до того момента, пока в зал не приходят двое в черном и не уводят меня в темную камеру, которая находится неизвестно где. Карцер, так назвал это место один из тех, кто притащил меня сюда. Что это значит, я не знаю, но мне известно одно – сегодня я потеряла куда больше, чем приобрела.
Глава восемнадцатая
– Что все это значит?
Уже около минуты я стою перед массивным столом полковника Келлер. Женщина смотрит на меня, как на мусор под ее отполированными ботинками, а я стараюсь не пересекаться с ее ледяным взглядом. Самую долгую минуту в своей жизни я рассматривала кабинет морозной, как ветер Антарктики, командирши. Кроме огромного стола на толстых ножках, тут есть три стула, на одном из них сидит сама полковник, два других стоят у стены, как бы показывая всем присутствующим, что сидеть в этом царстве холода и мрака может только одна особа. Стены выкрашены в неприглядный серый цвет. Позади полковника висит портрет президента. Интересно, жив он или нет, пока я не увидела портрет, я даже не задумывалась, что творится в мире за пределами базы номер восемь. Осталось ли правительство? Делают ли они хоть что-то для победы над туманом? А если президента нет в живых, то кто тогда правит? Очень много вопросов, на которые мне никто не даст ответа. На стене справа висит огромных размеров карта. Левая чиста, как мысли младенца, в самом углу стоит темный шкаф под цвет стола и стульев. На столе полковника идеальный порядок, такой же я видела у Зейна. Педантичность их семейная проблема. Им бы к психологу сходить.
За все время, что я разглядываю кабинет, я так и не увидела ни одной женской безделушки. Ни статуэтки, ни картины, ни вазы с цветами, на идеально убранном столе не нашлось даже места для семейного фото. И этот факт говорит о многом. Полковник холодна не только снаружи, но и внутри. Не удивлюсь, если в ее венах течет гелий, а не теплая кровь.
По правую сторону от меня стоит Зейн, руки его, как и мои, спрятаны за спиной, но есть отличие: мои конечности не по своей воле там находятся, а из-за сковывания неудобных наручников, которые натирают кожу на запястьях.
Слышу голос Зейна, но даже не вслушиваюсь в смысл. Сейчас меня, вероятнее всего, разжалуют, ведь оказалось, что я толкнула одного из членов правления базой номер восемь. Кто ж знал? Никто, а я даже не обратила внимания, что на его руках нет черного или какого-то другого браслета. Я тогда вообще ничего не видела. Сейчас, спустя время, я понимаю всю абсурдность моего поведения, но тогда мне казалось, что жизнь окончена. Я настолько страдала, чувствовала себя предельно одинокой и никому не нужной, что сорвалась. А теперь мне приходится столкнуться с последствиями своего срыва лицом к лицу.
– Александрия Брукс, – говорит полковник, и я чувствую, как меня покрывает ледяной коркой.
Перевожу взгляд на полковника Келлер и вдруг понимаю, что хочу быть такой же, как она. Холодной и безэмоциональной глыбой льда. Хочу прекратить разочаровываться в людях и не чувствовать боли из-за их чувств к моей персоне. Но мне такой никогда не стать. Чтобы быть глыбой, ей нужно родиться. Я же больше похожа на кисель, который растекается все дальше и дальше. Думаю, так обстоят дела.
– Что меня ждет? – спрашиваю я.
– Это зависит от того, что ты мне расскажешь.
Полковник складывает на столе руки, и я подмечаю, что на ней нет обручального кольца, а ногти идеально подстрижены под корень. Никакого лака на них, естественно, нет. – Я не хотела толкать мистера… Я забыла, как его зовут.
– Мистер Голд хотел помочь тебе, – произносит полковник и слегка склоняет голову набок.
– Я благодарна за его попытку.
– Провальная вышла попытка, – говорит Келлер и переводит взгляд на Зейна. – Что твоя подопечная делала на стрельбище, когда ее там не должно было быть?
– Не могу знать, – отвечает Зейн, смотря на стену позади полковника.
– Плохо, Келлер.
Королева льда снова смотрит на меня.
– Что случилось до того, как ты попала на стрельбище?
Еще будучи в карцере, я решила, что скажу правду. Я всего лишь человек, и мои чувства дали сбой. Впервые за долгое время мне не хочется солгать или как-то выгородить себя.
Мой срыв – это провал, за который я обязана ответить.
– Я поругалась со всеми, с кем только могла, с мамой и сестрой, с парнем из нашего отряда и со здравым смыслом. На задании я упала со второго этажа и брела одна…
Полковник поднимает руку, и я тут же замолкаю, она говорит сыну, но смотрит на меня.
– Келлер, прошу тебя покинуть мой кабинет.
Вот черт… все же надо было лгать.
Зейн не спорит и тут же уходит. Пару мгновений в кабинете висит тишина. Женщина кивает мне на стул у стены.
– Присядь.
Приказ, не просьба или предложение. Опускаюсь на стул, но сидеть достаточно неудобно. Руки за спиной мешают, и мне приходится сесть так ровно, словно я проглотила лом.
– У тебя был срыв, – говорит женщина, не сводя с меня ястребиного взгляда. – Знаешь, что это значит?
Я даже сути вопроса не понимаю.
– Нет.
– Это значит, что ты слаба и не можешь больше выходить с черными.
– Думаю, вы правы.
– Я всегда права.
Без сомнений.
Женщина откидывается на спинку стула, но делает это так элегантно, что действие не вяжется с ее военным прошлым и настоящим.
– Знаешь, что я скажу тебе, Александрия… ты уязвима и никчемна. Ты слаба и недисциплинированна. Но увидев тебя там, на корабле, я была уверена, что вижу перед собой бойца.
Как ей удалось одновременно унизить меня и захотеть узнать ее мнение о моей персоне?
– Почему?
– Ты единственная из всех была покрыта кровью с головы до ног. Я видела в твоих глазах, что ты вырвала свою жизнь из лап самой смерти, и ты дошла до точки, до которой не добрались миллионы других людей. Других… более храбрых и сильных, более целеустремленных и отчаянных.
– К чему вы это говорите?
– Я говорю это к тому, что тебе не выпал шанс жить на базе, ты его выгрызла, ломая зубы и глотая кровь. Но из-за неподобающего поведения можешь покинуть базу так же быстро, как и попала сюда. Ты хочешь этого?
– Нет.
– И я не хочу. Я дам тебе один совет, и твое дело, прислушаться к нему или нет.
Совет от такой сильной женщины на вес не то что золота, а даже платины.
– Я слушаю.
– Перед тобой море возможностей. Весь мир, начиная от растений и заканчивая людьми, делится всего на два вида – жертвы и хищники. Ты должна решить, кем ты хочешь быть. Я не увидела в тебе жертвы, а я никогда не ошибаюсь.
– Я не хочу быть жертвой, – шепчу я.
– Это похвально. Тогда убери все, что тебе мешает стать лучше. Ты получила возможность научиться защищать себя, взять в руки оружие, начать тренироваться и стать сильной, как внутренне, так и внешне. Так держи свой шанс и преобразуй его в возможность. В возможность выжить.
Полковник замолкает, и я какое-то время раздумываю над ее словами.
– Александрия Брукс, так кем ты хочешь быть?
Незамедлительно отвечаю:
– Хищником.
Уголки губ полковника еле заметно поднимаются вверх, а в глазах пробегает искорка неподдельного интереса.
– Какое будет наказание за нападение на мистера…
– Мистер Голд сам виноват, ведь что страшнее женщины в гневе? Только женщина, которая этот гнев может скрыть и бросить его в спину обидчика.
Вот эта сила.
Вау!
От полковника исходит такая самоуверенность, что в какой-то степени она передается и мне.
– Можешь идти. И я надеюсь, что твой выбор не изменится, а то весь мир и так превратился в сплошных жертв, – заканчивает свою речь полковник с некой брезгливостью.
Покидая кабинет полковника Келлер, я настолько сильно поверила в себя, что даже смогла улыбнуться. Я шла с закинутыми за спину руками и вовсе позабыла о наручниках, в комнату Келлера я постучала ногой, и, увидев меня, он даже не удивился.
– Я остаюсь, – сказала ему я.
– К сожалению, – добавил он.
Келлер снял с меня наручники, и я тут же сказала ему, что буду учиться быть черным. Таким, что больше никому не станет за меня стыдно. В первую очередь мне.
У каждого в жизни наступает предел. У всех он разный, кто-то больше не может ходить на нелюбимую работу, кто-то не способен более терпеть обреченный на развал брак, кто-то понимает, что хватит быть слабым и беззащитным, другие же осознают, что не в силах мириться с устоями общества. У всех есть предел. И у меня в том числе, я переступила черту и рада, что за этой чертой меня ожидала полковник Келлер, ведь именно ее холодность и самоуверенность придали мне сил и помогли найти новую цель. Стать хищником.
Вернувшись в комнату, первое, что я вижу, – это свою кровать, а на ней стоит коробка из-под банок кукурузы, коробка обмотана красной лентой, и все это великолепие держит неказистый бант.
– Кто это принес? – спрашиваю я у тех, кто в комнате, и все присутствующие пожимают плечами.
Развязываю бант и открываю коробку. На лице тут же возникает глупая улыбка. Футболка Лари лежит на дне, а поверх нее записка. Я сразу узнаю почерк друга и корю себя за мысли о том, что ненавижу его. Он последний, кто достоин столь яростных эмоций с моей стороны. Достаю бумажку с незатейливой надписью «С днем рождения, Алекс, я так и знал, что ты ее сперла». На глазах выступает влага, но я сдерживаюсь и, отложив записку, достаю футболку. Она была в одном из рюкзаков, которые мы собрали в нашей квартире в Дрим Сити. Как Лари удалось достать ее? Все наши вещи забрали, и, как я думала, обратно нам их возвращать не собираются.
Беру футболку и ухожу в душ. Несколько леек натужно работают, когда я нагая вхожу в прохладное помещение. Не обращая ни на кого внимания, моюсь, а после облачаюсь в футболку, трусы и ботинки. Именно в таком виде я возвращаюсь обратно в комнату. Люди – те, что еще не попрятались в своих комнатах, – провожают меня взглядами, кто-то шепчется за спиной, но мне плевать. Хищника не заботит, что там думают жертвы.
Глава девятнадцатая
– Брукс, живее!
Бегу еще быстрее, хотя кажется, что это уже невозможно. Очередная тренировка, на которую я, можно сказать, напросилась еще три месяца тому назад. И, кроме меня, теперь страдает весь наш отряд. Я была удивлена, но Келлер поддержал меня, когда я, окрыленная словами полковника, сказала ему, что мне нужны тренировки. Оказалось, что они и так есть у черных, но мне и этого было недостаточно. Ночью я приходила в зал, и на третий раз меня поймал Келлер, разбудил всех наших, сказал, что они должны поблагодарить меня за новую нагрузку, и мы побежали. Я чувствовала взгляды каждого из них. Думаю, они злились и негодовали. Но это неважно, чем сильнее и опытнее будет каждый из нас, тем выше шансы на выживание за пределами периметра базы номер восемь.
Кроме бега, у нас есть спарринги, которые по-прежнему выглядят до ужаса нелепо. Келлер раз за разом ставит против меня Хьюго. С ним у нас больше проблем не было, но и друзьями мы, естественно, не стали. Предполагаю, рыжик боится за свои яйца, которые я обещала ему отрезать. Также мы занимаемся стрельбой, и, кроме пистолета, я более-менее научилась обращаться с автоматом и ружьем. В первый раз выстрелив из ружья, я чуть не сломала себе ключицу, отдача была настолько сильной, что я плюхнулась на задницу и взвыла от боли. Хьюго ржал, но я не обращала на него внимания, с ним я уже разобралась, и у меня появилась новая цель – научиться всему, что мне может дать база номер восемь.
Начиная с отбоя и до двух часов ночи мы бегаем, отжимаемся, прыгаем на скакалке, проводим спарринги, разбираем и собираем оружие, чистим его и выслушиваем наставления Келлера. Больше я не пропускаю ни единого слова мимо ушей, я должна знать как можно больше. Потом, измотанные и уставшие, мы отправляемся спать.
Мама и Лекса пытались поговорить со мной, но я заверила их, что все нормально, но это не так. Обида, что снесла мне крышу, никуда не делась, но разбираться с этим я не намерена. Я прихожу к ним три раза в неделю, разговариваю, иногда даже смеюсь, но что-то во мне изменилось, и я окончательно перестала чувствовать себя частью семьи. Может, это и к лучшему? Им больше не угрожает опасность, Лекса находится под наблюдением докторов, ее беременность протекает замечательно, осложнений никаких нет и, надеюсь, не будет. Ее болезнь никуда не делась, но мне больше не приходится воровать, чтобы достать для нее лекарство. И я решила, что отныне они будут заботиться о себе сами. Скорее всего, моя вина была в том, что я действительно лезла к ним со своими решениями. Теперь предоставляю эту возможность им.
С Лари мы все уладили. У нас не было душещипательного разговора, мы просто посмотрели друг на друга, и все стало ясно. Ему плохо без меня, а мне плохо без него. Надеюсь, что друг больше не возобновит разговор о чувствах, ведь этот диалог может стать фатальным. Предыдущий почти что разрушил нашу дружбу, а Лари последний, кого я хочу потерять. С ним я вижусь куда чаще, чем с мамой и Лексой, сразу после обеда Лари приходит к моей комнате, и мы отправляемся в зал. Три дня назад он попросил Оливию о возможности стать черным, она согласилась, но пока нет информации, когда он пополнит ряды военных.
За три месяца, что прошли после разговора с полковником, я была на десяти вылазках. Все они проходили в городе, из которого мы пытались вытащить доктора. Нашу группу уже начали называть счастливой, ведь десять вылазок подряд у нас обходилось без жертв. Мы добывали еду и одежду, медикаменты и инструменты, привели троих мужчин, все они были поселены в блок мистера Голда, того самого, которого я толкнула, а после попала в карцер. Я вернула Доку украденное лекарство. Келлер заставил меня идти к нему лично, это было волнительно, но не более, чем увидеть самого Дока. Кажется, что он вовсе не заметил моего прихода, так и сидел за столом, делая пометки. Его клетки были пусты, все, кроме той, где раньше была Роберта. В тот раз там оказалась не она, а другая девушка.
Роберту я больше не видела, однажды я предприняла попытку найти ее на территории базы, но эта глупость закончилась лишь потерей времени. Я обратилась к Келлеру, но он сказал, что люди, живущие не под его опекой, не его дело.
Была еще одна интересность, я поцеловалась с Рики, но ничего не испытала. Весь поцелуй могу объяснить двумя словами – было приятно. Ни мурашек, бегущих по рукам, ни бабочек, наводящих беспорядок в моем животе. Это было печально. Вот уже месяц я стараюсь с ним не пересекаться, хотя это трудно сделать, ведь мы живем в одной комнате. Я благодарна Рики за то, что он не напирает на меня. Он действительно привлекательный, и нам есть о чем поговорить, но, как говорится, искра не пробежала.
– Стоп!
Команда Келлера моментально останавливает нас, и, упершись в колени руками, я пытаюсь отдышаться, хотя, кажется, сегодня я устала меньше, чем вчера.
– На сегодня все. Завтра в полдень у нас очередная вылазка. Всех жду здесь сразу же после обеда.
Все расходятся, а я остаюсь. Делаю еще пять кругов по залу и в изнеможении заползаю на ринг, улыбаюсь от усталости в мышцах и смотрю в потолок, окрашенный в белый цвет и исполосованный неприкрытыми балками. Завтра очередная вылазка, не могу утверждать, что мне больше не страшно покидать стены базы, но этот страх стал другим. Словно коктейль азарта и ужаса.