Императрица Мария. Сто дней

© Михаил Барятинский, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

I

День 5 ноября 1918 года в Омске выдался солнечным. Свинцовые тучи, давившие на город накануне, рассеялись. Выкатившееся на небосвод яркое и круглое, как колобок, солнце способствовало выделению серотонина у горожан, что вкупе с легким морозцем формировало хорошее настроение. Да и город стал как-то светлее и чище.

– Добрый знак, – говорили люди друг другу.

С самого утра праздношатающаяся публика, которой в Омске было немало – за последние месяцы население города возросло за счет беженцев из центральной России почти на двести тысяч человек, – стала собираться кучками на Дворцовой улице, у Железного моста, в Лермонтовском саду, а главным образом на горке у Свято-Никольского храма. В храме шла служба, а на улице народ живо обсуждал два события: вчерашнее провозглашение Высочайшего манифеста о восшествии на престол Императрицы Марии I и массовые ночные аресты, прошедшие по всему городу. Арестованных было так много, что ими была забита не только городская тюрьма, но и гауптвахта и казармы в крепости. В том, что эти два события тесно связаны между собой, никто не сомневался. Но если по поводу первого в основном высказывались сдержанно, хотя и несколько растерянно, при этом с ностальгией поглядывая на развевавшийся над генерал-губернаторским дворцом Императорский штандарт, то по поводу второго многие открыто высказывали свое недовольство и непонимание. Если бы гонениям подверглись большевики, а в существовании красного подполья в городе мало кто сомневался, или на худой конец эсеры – известные радикалы, то это еще можно было понять. Но за решеткой оказались и представители всех либерально-демократических партий и движений, да что там говорить, вообще все, кто участвовал в какой-либо политической деятельности.

Это обстоятельство и было причиной обсуждений и споров среди публики поприличнее. Дорогие пальто, офицерские и чиновничьи шинели разделились на два лагеря. Одни утверждали, что это попрание демократических свобод, мол, сейчас не царский режим, ну и традиционно восклицали: «За что боролись?» Оппоненты зло указывали недовольным, что демократические свободы – это анархия и, простите, бардак, особенно в России, что со вчерашнего дня как раз и есть царский режим, ну а за что боролись, на то и напоролись! То-то вас сердешных, борцов с самодержавием, принесло аж из самого Питера в Омск, доборолись на свою и нашу голову.

Публика же попроще не вдавалась в столь высокие материи, а обсуждала совсем другие вещи. На углу Дворцовой и Бухгольца немалая толпа собралась вокруг сухонькой монашки, с воодушевлением повествовавшей о событиях вчерашнего дня, коим она была свидетельницей.

– Вышла она на балкон, голубка, матушка-государыня, краса наша ненаглядная, вся в черном, сиротинушка, тута, значится, и Манифест зачитали. Она ручку подняла и как крикнет: «За веру, за деву Марию, за мной!» И явила чудо! Небеса разверзлись, луч солнечный ударил, и засветилась матушка вся, засияла, аки ангел! Пастырь наш, архиепископ Сильвестр, как увидал, десницы воздел горе и пал на колени. А за ним уж и все православные! А матушка стоит, красавица, а вокруг головы свечение у нее.

– Солнечный зайчик, небось, – снисходительно молвил какой-то молодой человек в студенческой шинели, – оптический обман.

– Какой такой обман? – возмутилась монахиня. – Никакого обману нет! И вот что я вам скажу, люди добрые, это Господь нам послал матушку свою, пресвятую деву Марию, заступницу, в образе государыни нашей, дабы спасла она Русь от антихриста.

Не менее любопытное действо, вызвавшее интерес окружающих своей необычностью для Омска и ощутимо свидетельствовавшее о наступлении новых времен, разворачивалось у гостиницы «Европа». Группа офицеров весьма помятого вида попыталась, как обычно, проникнуть в ресторан, дабы облегчить утренние страдания, но была остановлена метрдотелем.

– Не велено, господа, – объявил он.

– Да что не велено-то? – возмутился кто-то из офицеров.

– Не велено отпускать спиртные напитки до двух часов дня.

– Кем не велено?!!

– Приказ коменданта города, – и, придвинувшись к офицерам, доверительно добавил: – По повелению самой молодой императрицы.

Растерянность офицеров вызвала смех и шуточки со стороны окружающих, а проходивший мимо однорукий поручик бросил:

– Привыкайте, господа, лафа закончилась, хозяйка приехала!

– Да как вы смеете! – рванулся было к нему щеголеватый ротмистр, но другой офицер остановил его:

– Бросьте это, Попов, он из нагана с двадцати шагов из туза пятерку делает.

Ротмистр как-то сразу сник. Да и остальные офицеры, увидев подъехавший казачий разъезд, которых в центре Омска в это утро было необычно много, сочли за лучшее прекратить препираться с метрдотелем и ретироваться.

Ну а в это время виновница всей этой суеты, растрепанная и заспанная, сидела на диване в одном из помещений штаба Сибирской армии, находившегося в генерал-губернаторском дворце, недоуменно разглядывала свои босые ноги и безуспешно пыталась понять, где она находится.

– Кажется, это та комната, куда Болдырев привел нас в день приезда в Омск. Ну да, точно! Бекеша, несомненно, Колина, а шинель чья? Погоны поручика, наверное, Андрея. А почему я без чулок? Вчера Коля принес меня в какую-то ванную комнату, снял туфли, это я помню! Потом мне дали спирта, и больше я ничего не помню! Господи, в каком состоянии платье! Коля! – жалобно позвала Маша.

Дверь распахнулась, вошел Николай, так быстро, как будто ждал ее зова под дверью. И, судя по всему, действительно ждал, и не один. Из-за его спины выглядывали лица Шереметьевского, Попова и еще кого-то. Маша замахала на них руками, и дверь закрылась. Вид ее был настолько комичен и настолько не вязался с ее нынешним высоким статусом, что Николай расхохотался.

– Колька, гад, ну что ты ржешь, как конь? – Маша свирепо посмотрела на него. – Что со мной| было?

– Да ничего особенного, устала, переволновалась, замерзла, вот и отключилась.

– Не ври, ты меня спиртом опоил!

– Ну, да, пятьдесят граммов свалят и быка, – опять засмеялся Николай.

– А кто чулки с меня снял?

– Я!

Маша растерянно уставилась на него.

– Подожди, я помню, была какая-то ванная комната, но там мы были не одни!

– Еще был Андрей, Волков, пара штабных офицеров вроде. Надо было попарить тебе ноги, не в чулках же! Да не переживай, они отвернулись!

– Коля, что ты говоришь! – ахнула Маша. – Они отвернулись наверняка после того, как увидели, что ты лезешь ко мне под платье! Какой ужас!

– Ну, знаешь, мне было не до сантиментов! Ты была в таком состоянии, что нужно было действовать быстро. И приличия тут побоку! И вообще, мы ругаться будем или что-нибудь предпринимать?

– Что предпринимать?

– Здрасьте, Маша! Новый год! Ты себя в порядок собираешься приводить? А завтракать? Я лично есть хочу! Надо в гостиницу перебираться, пока на улице народу еще немного. Скоро весь город соберется посмотреть на штандарт.

– Какой штандарт?

– Обыкновенный, Императорский! С орлом! Только он почему-то желтый.

– А какой должен быть? – удивилась Маша.

– Трехцветный, черно-желто-белый.

– Нет, это старый российский флаг, его папа́ отменил еще в 1896 году. А личный штандарт Императора – желтый. Есть корабельный, а есть дворцовый. Корабельный с морскими картами в лапах у орла, а дворцовый – со скипетром и державой.

Николай покачал головой, удивляясь тому, что кто-то сумел сохранить штандарт. Маша стала приводить себя в порядок.

– Помочь чулочки надеть? – весело поинтересовался Николай.

– Уйди, охальник, – засмеялась Маша, – нет, Коля, серьезно, выйди, пожалуйста. Ты вчера уже сумел, наверное, всех удивить! Вполне достаточно!

До гостиницы добрались быстро, главным образом благодаря Волкову, подогнавшему к дворцу автомобиль в сопровождении полусотни казаков. В гостинице Маше на шею с шумом и визгом бросились Катя и Маруся. А баронесса фон Буксгевден, укоризненно покачав головой, продемонстрировала молодежи образец этикета. Она подошла к Маше, присела в реверансе и со словами «ваше императорское величество» поцеловала ей руку. Молодая императрица, впрочем, тут же поломала торжественность момента, обняв баронессу и расцеловав ее в обе щеки.

– Софья Карловна, душка, вы были фрейлиной мама́, я прошу вас быть моей статс-дамой!

– Мари! О, боже! Дорогая Мари! Я всегда буду с вами! Если бы Александра Федоровна могла видеть это! Если бы могла! – баронесса вытирала слезы.

– Так, теперь вот еще что, – Маша повернулась к Теглевой. – Шурочка, пожалуйста, сделайте два бантика из голубой ленты и две английских булавки приготовьте!

– Я все сделаю, Машенька, но сначала тебе надо привести себя в порядок, принять ванну, причесаться, позавтракать наконец! Ты со вчерашнего утра ничего не ела! – сердито отчитывала Теглева Машу. – Скоро Шанина придет, а ты совсем не готова!

Машу увели в ванную, а Николай с Андреем направились к себе в номер. Следующие полтора часа прошли в режиме «хватай мешки, вокзал отходит». Суетились официанты, таская из ресторана еду на «царицын» этаж, бегали с утюгами горничные, в числе прочего погладившие мундир Андрею, а Николай, позавтракав, сидел и никак не мог взять в толк, что, собственно говоря, происходит. К чему такая суета, вчера и то было как-то спокойней. Он выглянул в коридор и чуть не столкнулся с Шаниной. Купчиха шествовала во главе стайки девушек, тащивших какие-то свертки. За ними шел незнакомый высокий военный. Николай шагнул вперед.

– Извините, но вы, собственно, кто?

– Господин офицер со мной, Николай Петрович, – обернулась Шанина.

– Ротмистр Полонский, честь имею, – представился военный.

Николай хотел было поинтересоваться, что с того, но подошедший Деллинсгаузен успокоил его:

– Николай, все в порядке! Ротмистр идет к государыне! Сергей Гаврилович, – обратился он к офицеру, – позвольте представить вам Мезенцева Николая Петровича. Он спаситель государыни, а ныне ее телохранитель. Отсюда и его повышенный интерес к незнакомому офицеру.

– Понятно, – лицо ротмистра смягчилось, – тогда понятно. Видите ли, я в некотором смысле сослуживец государыни по Казанскому полку. Она тогда была еще великой княжной. Вот-с! Я ей саблю несу.

– Саблю? – изумился Николай. – Зачем?

– Меня попросила Шанина, Мария Александровна. Сослалась на великую княжну, то есть, извините, на государыню. С вашего позволения, сударь, я пойду?

– Да-да, конечно! – кивнул Николай и вернулся в номер.

Вслед за ним зашел Деллинсгаузен. Андрей стоял у окна и с интересом смотрел на улицу.

– Вы посмотрите, что творится, – крикнул он, оборачиваясь.

Николай подошел и опешил. Нет, толпы на Любинской не было, поскольку она была оцеплена казаками. Но народу на ней было много. Внизу, напротив гостиницы стояли несколько автомобилей и полтора десятка экипажей и санок, причем явно не извозчичьих. Дополняли картину два десятка коней у импровизированной коновязи, организованной казаками. Между автомобилями и экипажами мелькали генеральские и офицерские шинели, многие с эполетами, то есть явно парадные. И общее их движение шло в направлении входа в гостиницу.

– Что это? – растерянно спросил Николай.

– В холле уже не протолкнуться, – усмехнулся Деллинсгаузен, глядя через его плечо.

– Да что они все съехались-то?

– Николай, вы действительно не понимаете? – поинтересовался барон.

Ответить Николай не успел – в дверь заглянула Катюха.

– Вы чё? Чё ждете? Государыня счас выйдет уже. Идемте!

В номере императрицы было людно. Помимо постоянных его обитателей, в гостиной в каком-то нетерпеливом ожидании находились Волков со своим адъютантом, фамилию которого Николай никак не мог вспомнить, полковник Кобылинский, давешний ротмистр, поручик Попов и две незнакомые дамы, которые в компании с баронессой фон Буксгевден о чем-то тихо беседовали с архиепископом.

Из Машиной спальни вышла Шанина и ее девушки, за ними – Александра Александровна. А затем…

– Японский городовой!!! – только и мог сказать Николай.

На Маше был военный мундир, точнее – мундирное платье, именно так это называлось в Российской империи. Оно было ему знакомо по фотографии из прежней (или будущей) жизни. Парадный мундир полковника 9-го драгунского Казанского полка. Но сейчас фотография раскрасилась и ожила. Черная кожаная каска с огромным золотым орлом, белый волосяной гребень, темно-зеленый колет (полк когда-то был кирасирским, отсюда и колет) с красными обшлагами и стоячим воротником, белый ремень, белые перчатки, металлические полковничьи эполеты, желтая перевязь с лядункой, синяя юбка в цвет чакчир с тонкими красными вшивками по бокам, имитирующими лампасы. Взгляд Николая зацепился за желтый крестик на груди (точнее под грудью) у Маши – в свое время ему пришлось долго копаться в интернете, чтобы разобраться, что это не награда, а всего лишь полковой знак. Левой рукой Маша придерживала драгунскую саблю. Николай понял, что именно эту саблю и принес ротмистр, при этом он сразу вспомнил, что на фото в руках у Маши была какая-то другая сабля, с другим эфесом.

Пауза затягивалась. То, что молодая императрица показывает себя, было очевидно, как и то, что, собственно говоря, показывает себя она одному человеку. И если для принадлежавших к «ближнему кругу», сложившемуся вокруг нее за последние две недели, это было уже привычно, хотя может быть и не совсем понятно, то для остальных, мягко говоря, весьма удивительно и даже неприлично. Чтобы мужчина так пялился на даму, тем более императрицу… Но, похоже, саму императрицу это нисколько не смущало. Удивительным был и возникший после паузы диалог.

– Нравлюсь?

– Умереть не встать!

– Николай Петрович! Выражаетесь вы! – попыталась включиться в этот диалог Теглева, все понимавшая и пытавшаяся отвлечь окружающих.

– Что-то не так? – спросила Маша, заметив легкое недоумение в глазах Николая.

– На фото у тебя была другая сабля.

– На фото? – Маша наморщила лоб. – А-а! Я поняла! Там был кирасирский палаш. Его подарил мне папа́.

– Но, черт возьми, как? – Николай вновь обвел ее восторженным взглядом. На той фотографии Маше было 14 лет. Это был подарок отца-императора ко дню рождения – свой полк. Девушка-подросток, хотя и выглядевшая старше своих лет, на фотографии была чудно хороша в военной форме. Живая молодая женщина в военном мундире, который удивительно шел ей, была просто сногсшибательна. Лишний раз Николай мог убедиться в том, насколько женщинам идет форма, любая. За этой, в общем-то, банальной мыслью пришла другая, о том, что и снимать с женщины форму гораздо приятнее и интереснее, чем цивильное платье.

– Все просто! – улыбнулась Маша. – Колет и юбку сшили у Марии Александровны, а остальное принес Сергей Гаврилович. Оказывается, Николай Александрович, – она посмотрела на Деллинсгаузена, – был с ним знаком. Сергей Гаврилович командовал 1-м эскадроном в Казанском полку.

От восторга в глазах Николая у Маши даже порозовели щеки. Она хотела еще что-то сказать ему, но возникшая перед ней вконец потерявшая терпение Софья Карловна просто развернула ее в другую сторону – к архиепископу.

– Благословите, отче! – обратилась к нему Маша.

Широко перекрестив ее массивным распятием и дав к нему приложиться, отец Сильвестр сказал:

– Как пастырь, благословляю, а как верноподданный…

Держа в одной руке распятие, а другую положив на Евангелие, он заговорил торжественным речитативом:

– Я, Архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием, в том, что хочу и должен Её Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Марии Николаевне, Самодержице Всероссийской, верно и нелицемерно служить…

«Это же присяга, – сообразил Николай, – только не военная, а гражданская, на верноподданство».

При первых словах архиепископа Маша стала очень серьезной и внимательно его слушала. Закончив читать текст присяги, архиепископ поцеловал распятие и отступил чуть в сторону, как бы уступая место следующему. И действительно, его место занял Волков. Встав по стойке смирно, он положил правую руку на сердце и заговорил:

– Я, Волков Вячеслав сын Иванов, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хочу и должен Её Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Марии Николаевне, Самодержице Всероссийской, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому Её Императорскаго Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенныя и вперед узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Её Императорскаго Величества Государства и земель Её врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к Её Императорскаго Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Николай одними губами повторял за Волковым текст военной присяги, который совсем недавно, в 1915 году, ему самому, а точнее – деду, приходилось произносить. Только там был император Николай Александрович, а теперь его Маша.

– Об ущербе же Её Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предоставленным надо мною начальникам во всем, что к пользе и службе Государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамя, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне никогда не отлучаться; но за оным, пока жив, следовать буду, и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному солдату надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение же сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь.

Войсковой старшина поцеловал Евангелие, распятие и склонился к руке императрицы. Маша же поцеловала его в лоб.

Вслед за Волковым присягу приняли остальные православные офицеры, находившиеся в номере. Маша поцеловала в лоб Кобылинского и обняла и расцеловала одну из двух незнакомых Николаю женщин – жену полковника. Она называла ее Клавдией Михайловной. Та расплакалась.

Николай вдруг подумал, что он единственный из присутствующих мужчин не принес присягу. Он подошел к столику, на котором лежало Евангелие, и с ужасом понял, что не знает текста. Тот текст, что говорили офицеры, ему был знаком – это была военная присяга, а вот текста общегражданской присяги он не знал.

– Вам не нужно присягать, Николай Петрович, – спокойно сказала Маша, очень серьезно глядя ему в глаза, – вы уже присягнули… жизнью.

Этих ее слов до конца не понял никто из присутствующих, кроме разве что Андрея Шереметьевского, Катюхи и Теглевой.

– Дамы и господа, – Маша обвела глазами собравшихся в гостиной, – мне необходимо исполнить свой долг и кое-что огласить в вашем присутствии, дабы впоследствии никто не посмел бы поставить под сомнение содеянное мною.

Движением руки она прервала удивленные возгласы и вновь повернулась к Николаю.

– Господин Мезенцев, приблизьтесь. За спасение Нашей Августейшей особы, за верность, преданность и храбрость, – ее голос чуть-чуть дрожал от волнения, – Мы возводим вас в дворянское достоинство и жалуем графским титулом! Отныне вам надлежит именоваться графом Мезенцевым-Исетским!

Маша замолчала. Собственно говоря, она не знала, как происходит эта процедура, и действовала больше по наитию. Тем более не знал, как себя вести, и Николай. Руководствуясь тем же чувством, что и Маша, он встал на одно колено, прижал правую руку к сердцу и произнес что-то вроде краткого оммажа, мол, клянусь, всегда, везде и всюду…

Справедливости ради надо отметить, что никто из свидетелей этой сцены тоже не представлял себе, как должно происходить возведение в графский титул. Титулованные дворяне – барон Деллинсгаузен и баронесса Софья Карловна фон Буксгевден – стали ими много поколений назад, и как это происходило, понятия не имели. Поведение Николая все восприняли с одобрением. Тем временем действо продолжалось.

– Госпожа Мезенцева, приблизьтесь! – сказала Маша.

То, что зовут ее, до Катюхи дошло не сразу. Ее голова была занята осмыслением того факта, что Кольша теперь дворянин и граф. Среагировала она только тогда, когда Маруся, стоявшая рядом, толкнула ее локтем.

– А, чё? – в свойственной ей манере произнесла Катюха, чем вызвала у всех улыбки. Хорошенькую, веселую и добрую девушку уже успели полюбить все, но большинству был неясен ее статус при великой княжне, а теперь уже при императрице.

– Приблизьтесь, – с трудом сдерживая улыбку, приказала Маша, и когда Катя встала перед ней, продолжила: – За спасение Нашей Августейшей особы, за верность, любовь и самоотверженность, Мы возводим вас в дворянское достоинство и жалуем графским титулом. Отныне вам надлежит именоваться графиней Мезенцевой-Исетской.

Несколько секунд Катя стояла, вытаращив глаза на Машу.

– Ты чё? Маш, чё выглуздала-то? Кака графиня? Я девка деревенская! Куда мне? Пошто? Я сызмальства гусей пасла, босая по улке шастала! Кака графиня? Я ж опорфунюсь, как есть опорфунюсь! Смеху-то! Графиня! Ты чё? Я ж шебутная, все знат! Маманя сколь раз меня порола! Шалава я бестолковая! Вон и приседат не умею, и…

– Молчать! – рявкнула Маша.

– Этого, как его, этикету не… – по инерции продолжала Катюха.

И тут до нее вдруг дошло, кому она все это говорит, кому тыкает, да еще и прилюдно. Кровь отхлынула от лица, сердечко провалилось куда-то вниз живота и, холодея от ужаса, Катюха бухнулась перед Машей на колени и, едва ворочая сразу онемевшим языком, забормотала:

– Прости, прости Христа ради, государыня! Я девка глупая, сама не ведаю, что говорю!

Маша шагнула к ней, нависла, как коршун над жертвой. Катюха сжалась, замерла. В гостиной стало так тихо, что слышно было, как одинокая осенняя муха бьется о стекло.

– Молчи, говорю! – Маша взяла ее руками за щеки, запрокинула голову, заглянула в глаза. – Ты раны мои бинтовала, полотно приданое на бинты извела, мыла, кормила с ложечки, дерьмо из-под меня выносила, развлекала как могла! Шебутная? Шалава? Ты мне сестру любимую заменила, Швыбзика моего милого, Настеньку! Ты сережек своих единственных не пожалела! Ты душу, душу мне… Никогда этого не забуду! Никогда!

Она отпустила Катину голову, отступила на шаг.

– Встаньте, графиня!

Катя встала, ее губы дрожали. Маша посмотрела на Теглеву.

– Шурочка, вы сделали то, что я просила?

Александра Александровна молча подала ей два голубых банта и английские булавки. Маша приколола булавкой бант к левому плечу Катиного платья и обняла девушку.

– Теперь ты моя фрейлина. Надеюсь, что скоро я смогу заменить эту булавку алмазным шифром!

Катя подняла голову и встретила взгляд Андрея. Поручик улыбался, но без насмешки, а с нежностью и даже с гордостью. Кровь хлынула к ее лицу, она, как всегда, не очень ловко присела и пробормотала, что-то типа «я и так завсегда… и без этого… помогу… и ваще!» Николай оттащил сестру в сторону, поцеловал в щеку, что-то тихо спросил, но Катя отключилась от внешнего мира, какая-то интересная мысль крутилась у нее в головке, но девушка никак не могла ухватить ее за хвост.

«И чё теперь? – мысль кружила и никак не хотела останавливаться. – Дворянка и чё? Чё с того? И так одеваюсь, и кушаю уже! Маманя не признат, как увидат!» – ее взгляд опять остановился на Андрее, который не сводил с нее глаз. И тут мысль перестала кружиться и встала как вкопанная. «Мама дорогая! Это чё, я теперича ровня Андрею Андреевичу? А стало быть… Мама дорогая!» – От мыслей, последовавших за «стало быть», Кате стало жарко.

Тем временем Маша взяла за руку Марусю и вывела ее на середину гостиной. Пунцовая от смущения девушка не знала, куда деться.

– Вячеслав Иванович! Я знаю, у вас были другие планы, но не рано ли Марусе замуж, ведь ей нет еще и семнадцати лет?

– Да я что, – замялся Волков, – я, да! Это вот супруга моя!

Маша обратилась ко второй неизвестной Николаю даме, оказавшейся женой Волкова:

– Анна Сергеевна! Отдайте мне Марусю! Она мне нужна! Пожалуйста!

Дама присела в реверансе и с улыбкой, сделавшей ее и без того приятное лицо еще более привлекательным, ответила: