Императрица Мария. Сто дней
– Если на то воля вашего императорского величества, как я могу быть против.
Маша посмотрела на стоявшего рядом с Волковым молодого офицера, Марусиного жениха.
– Александр Александрович, а вы подождите немного, проверьте свои чувства. Никуда Маруся от вас не денется! – Маша приколола голубой бант к плечу взволнованной девушки.
– Софья Карловна, вы как статс-дама, а в прошлом фрейлина, введите девушек в круг их обязанностей. Впрочем, на сегодняшний день ничего нового сверх того, что они уже делают, им делать не придется. Особое внимание уделите Кате, в части манер и соблюдения этикета.
– Я все сделаю, ваше императорское величество, – вздохнула баронесса, – я не имею ничего против Кати и Маруси, но по устоявшимся за двести лет правилам фрейлинами становились только девушки из самых знатных дворянских родов империи.
– И где все эти знатные фрейлины? Кроме вас, разумеется? Кто из них разделил судьбу мама́? Аня Демидова и Настя Гендрикова, пошедшие на смерть, отнюдь не принадлежали к знатным родам. Безземельные бедные дворянки. К тому же Аннушка вообще не была фрейлиной. Для меня важна не знатность, а преданность и верность! Марусе и Кате я доверяю и твердо знаю, что они не будут разносить сплетни и за глаза поливать меня грязью! Того двора, который был раньше, больше не будет! Мне нужны сподвижники, а не толпа заискивающих фарисеев!
Маша повернулась к Шереметьевскому.
– Поручик, я назначаю вас своим флигель-адъютантом! У императриц их не было, но после Екатерины Великой все императрицы в России были лишь супругами императоров. Я – другое дело. Мне придется тесно взаимодействовать с военными и флигель-адъютанты мне необходимы. Право же, не отправлять же мне с поручением к военному министру фрейлину! Но вот аксельбанта у меня нет, хотя… – Маша обвела глазами гостиную, и ее взгляд остановился на шторах. Взяв у Теглевой ножницы, она подошла к окну и отрезала кусок витого портьерного шнура, а затем с помощью все тех же английских булавок закрепила его на мундире поручика.
– Пока так, а потом заменим настоящим аксельбантом. Хорошо?
– Ваше императорское величество, – Андрей в волнении сглотнул комок, вставший у него в горле, – мне этот шнур, прикрепленный вашими руками, дороже всех аксельбантов на свете!
– Благодарю вас, Андрей Андреевич! – Маша обвела всех взглядом. – Ваше преосвященство, пойдемте вниз, нас ждут.
Холл гостиницы был буквально забит генералами и штаб-офицерами. Когда на лестнице раздался стук каблучков по чугунным ступенькам, стало тихо. В общем-то, это было единственным отступлением от формы одежды, которое позволила себе Маша. Сапоги по размеру просто не успели изготовить. Ну а поскольку сегодня ездить верхом она не собиралась, то под юбку надела обычные цивильные ботинки, благо их все равно не было видно. Маша спускалась по лестнице, одной рукой придерживая юбку, а другой – саблю. Находившиеся в холле не сразу разобрались что к чему, из-за недостаточного освещения на лестнице и рассмотрели молодую императрицу, только когда она остановилась на третьей ступеньке, немного возвышаясь над всеми. Они ожидали увидеть что угодно, но только не это. Маша опять поразила их. Розовощекая, синеглазая, она стояла перед ними в парадном мундире драгунского полковника, как бы давая понять – я одна из вас, я тоже имею честь принадлежать к офицерскому корпусу Русской Императорской армии.
– Здравствуйте, господа! – она вскинула ладонь к козырьку каски.
– Здравия желаем, ваше императорское величество! – не очень стройно гаркнули в ответ несколько десятков мужских глоток.
Столы и стулья в ресторане были сдвинуты в угол и составлены друг на друга. В результате образовалось достаточно обширное свободное пространство, где был оставлен только один стол, накрытый белой скатертью. Архиепископ положил на стол Евангелие и встал рядом. С другой стороны стола стояла императрица.
Православные генералы и офицеры по очереди подходили к столу, читали текст присяги, целовали Евангелие, крест, а затем подходили к Машиной руке. Каждому она что-то говорила, кому-то больше, кому-то меньше, и улыбалась, все время улыбалась. Затем наступила очередь генералов и офицеров лютеран, которых было немало, и к столу подошел пастор омской церкви во имя Святой Екатерины. Текст присяги у лютеран отличался деталями, как, впрочем, и у католиков. Присягу у них принимал ксендз римско-католического костела. И опять юная императрица, улыбаясь, протягивала руку для поцелуя, опять что-то говорила каждому.
Она напомнила Николаю Маргариту из «Мастера и Маргариты» Булгакова во время бала у Воланда. Ей не хватало только повторять: «Я в восхищении!» Ну и кота рядом не было. За время церемонии к Машиной руке подошло несколько десятков человек. Нет, руку они не целовали в прямом смысле слова, целовался воздух над рукой, но поднимать-то ее надо было. И стоять, стоять несколько часов. Последнее, к слову, Маша, привыкшая к многочасовым церковным службам, вынесла довольно спокойно, а вот руку к концу церемонии вообще перестала чувствовать.
В заключение она поблагодарила всех за единодушное проявление верноподданнических чувств, предупредила, что впереди много работы, но на дворе только 1918 год, еще ничего не предопределено, а большевики не так сильны, как это может кому-то казаться. В общем, победа будет за нами!
Затем она попросила Болдырева и Иванова-Ринова подготовить обстоятельный доклад о положении на фронте и в тылу и объявила о назначенном на завтра совещании высшего офицерского состава армии и казачьих войск.
– Я прошу присутствовать также всех генералов и штаб-офицеров армии и флота, формально не входящих в омские штабы, – сказала Маша, выразительно посмотрев на Флуга, Колчака, Будберга и других, – а также обер-офицеров, занимающих должности от командира корпуса и выше.
Когда зал уже опустел, к Маше подошел капитан Пепеляев, один из немногих обер-офицеров, присягавших сегодня.
– Ваше императорское величество! Какова будет судьба моего брата?
– А что с ним? – не поняла императрица.
– Он арестован этой ночью.
– Ах да! – Маша кивнула. – Не волнуйтесь, Анатолий Николаевич, с ним ничего не случится. Уже на днях я начну подбирать себе помощников, надеюсь, он не откажется? Я очень на него рассчитываю. Ну а арест… Согласитесь, если бы он остался на свободе, когда все остальные арестованы, это бы дурно выглядело. Пару дней посидит, это тоже неплохой жизненный опыт. Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Я теперь это очень хорошо знаю.
По возвращении в номер императрицу сразу утащили в гардеробную, а затем в ванную. Она только и успела сказать: «Колю покормите!» Николаю, впрочем, никакого разрешения и не понадобилось, он уже сидел за накрытым столом и работал вилкой. Глядя на него, баронесса фон Буксгевден сердито поморщилась, но ничего не сказала. Вскоре к нему присоединилась Маша, уже переодетая по-домашнему. Она ела быстро, но очень аккуратно, можно даже сказать красиво. Николай невольно залюбовался ею.
Вскоре Софья Карловна ушла к себе. Николай пил чай, а Маша клевала носом.
– Пойдем спать, Машенька, – сказала Александра Александровна, делая знак новоиспеченным фрейлинам.
– А ты домой что же не едешь? – спросила Маша у Маруси Волковой.
– Как можно? – удивилась та. – Мне теперь надо при вас быть, ваше императорское величество.
– Я тебе покажу величество, – вяло пробормотала Маша и, посмотрев на Николая, добавила: – Николай Петрович, помассируйте мне ноги, пожалуйста.
Катя фыркнула. Шурочка закашлялась.
Через несколько минут Николай сидел у Машиных ног. Лиза принесла тазик с горячей водой и ушла. В спальне оставалась еще Александра Александровна.
– Что у тебя с ногами? – спросил Николай.
– Обувь жмет, никак по размеру не подберут. Новую заказали, но сапожник еще не сделал. Вот и мучаюсь.
Машины ножки действительно были не маленькими. Уж никак не 36 или 37-й размер, на взгляд Николая, скорее 39-й, не меньше.
– Да, – задумчиво произнес он, – ножки большие.
– Сейчас как дам по голове, – ласково сказала Маша.
– А я добавлю! – поддержала Теглева.
– Шурочка, вы можете идти отдыхать! – обратилась к ней Маша.
– Ну да! Это все равно, что покинуть место преступления!
– Александра Александровна! – Николай вздохнул. – Вы можете не волноваться, я только помассирую ноги.
– Ага, знаю я, как ты их массируешь! Смотри пальчики не откуси! – фыркнула Теглева и вышла из комнаты.
Николай и Маша посмотрели друг на друга и расхохотались.
II
Утро следующего дня началось с визита Волкова.
«Войсковой старшина ходит в гостиницу, как на работу», – подумал Николай.
Впрочем, причина раннего визита была вполне уважительная. Волкова интересовало, что делать с арестованными.
– Заполнены городская тюрьма и казармы в цитадели, – доложил он, – и их же всех кормить надо. Кроме того, господа возмущаются, суда требуют.
– А что в Красноярске и Иркутске? – поинтересовалась императрица.
– В Иркутск Оглоблин отправил телеграмму еще 3 ноября. На следующий день оттуда пришел ответ. Вполне положительный. Из Красноярска пока сведений нет, но Красильников и доехать туда еще не мог. Полагаю, что там завертится сегодня или завтра. Телеграф мы взяли под контроль, чехов подвинули. Радиостанцию тоже. Могу сказать твердо, что никаких сообщений из Омска вовне не отправлялось. Да и в Омске вся информация идет, как говорится, из уст в уста. Газеты-то не выходят.
– Почему? – удивилась Маша.
– Так мы на всякий случай всех газетчиков тоже арестовали.
Николай замычал, едва не застонал в голос. Маша растерянно посмотрела на него, не понимая, в чем дело.
«А, впрочем, ничего страшного, – подумал Николай, – надо будет потом перед ними расшаркаться, организовать брифинг, они это оценят. А Маше надо завести пресс-секретаря».
– Вячеслав Иванович! – уловив легкий успокаивающий кивок Николая, сказала Маша. – Завтра освободите несколько человек по списку, который я дам вам сегодня вечером. Пусть приведут себя в порядок и ко мне. Ну и газетчиков тоже освободите.
– Завтра, – возразил Волков, – присяга гарнизона на Никольском плацу, а в церквях будет присягать купечество, мещане, чиновники и остальные.
– Тогда в пятницу с утра. Сначала людей из списка, потом газетчиков.
Волков в сомнении почесал лоб.
– Городской голова и предводитель дворянства просили узнать, когда планируется бал?
– Какой бал? – опешила Маша.
– В ознаменование вашего восшествия на престол.
– Они что, белены объелись? – возмутилась молодая императрица. – Какой может быть бал? У нас военное положение, они что, забыли?
– Да они и не знали, – Волков опять почесал лоб, – указа-то не было.
Маша покраснела от стыда – ни этого, ни других указов она действительно еще не написала. Получалось, что писать их надо срочно, прямо сейчас. А делать этого ужасно не хотелось, как в свое время готовить уроки. Она вновь совершенно беспомощно посмотрела на Николая. Но тот сделал выражение лица типа «назвался груздем, полезай в кузов». Маша тяжело вздохнула.
– Сегодня указ будет.
– Последний вопрос, ваше императорское величество!
– Вячеслав Иванович! Я в вас сейчас чем-нибудь запущу!
– Мария Николаевна, еще один вопрос, – улыбнулся Волков, – вы назначили на сегодня совещание. Когда и где?
Маша задумалась.
– Давайте часов в пять вечера. Раньше никак не успеть. А место? Здесь, наверное, в ресторане гостиницы. У вас есть другие предложения?
– Нет, вполне. Полагаю, в ближайшие дни вам будет необходимо сменить место пребывания. Находиться в гостинице невместно для монаршей особы. Полагаю наилучшим местом генерал-губернаторский дворец.
– Но там же штаб!
– Выселим! Тем более, – опять улыбнулся Волков, – вы уже высказывали свое неудовольствие нахождением штаба за восемьсот верст от фронта. Вот и съедут. Вам во дворце будет значительно удобнее!
– Да, пожалуй, нам пора съезжать, а то разорим Грязнова, – сказала Маша.
– Да что вы, – рассмеялся Волков, – он все убытки возместит! Мало того что ваше пребывание в его гостинице для него прекрасная реклама, так, поверьте мне, он еще будет людей водить и показывать этот номер, в котором вы жили. За плату, разумеется!
«Да уж, – подумал Николай, – этот своего не упустит».
– С вашего позволения, – войсковой старшина направился к двери.
– Вячеслав Иванович, постойте! – Маша наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить. – Послушайте, а ведь про Томск-то мы забыли. Никого туда не направили!
– Направили, – улыбнулся Волков, – Красильников людей выделил. В Томске все в порядке.
– А в других местах?
– Невозможно объять необъятное, – сказал Николай, – просто людей не хватит.
Волков быстро взглянул на него и коротко кивнул, соглашаясь.
– Николай Петрович прав, основные центры либералов и всяких там прочих революционеров мы взяли под контроль. С остальными придется разбираться постепенно.
– Допустим, – Маша задумчиво покачала головой. – Так вы говорите, что ни телеграф, ни радио не работают.
– Так точно!
– Сегодня уже шестое ноября, наверное, надо уже отправлять сообщения, – Маша вопросительно посмотрела на Волкова, затем перевела взгляд на Николая.
– Как прикажете, Мария Николаевна! – Волков вытянулся. – Только текст нужен.
– Господи, – вздохнула Маша, – теперь еще текст писать!
– Не надо ничего писать, – возразил Николай, – просто передавать: «Всем, всем, всем!», а потом текст Манифеста.
– Действительно, – согласился Волков, – лучше и не придумать.
– Тогда действуйте, Вячеслав Иванович!
После ухода Волкова сели завтракать. Маша была задумчива и едва не проносила вилку мимо рта. Когда она чуть не опрокинула на себя чашку с чаем, Теглева не выдержала и поинтересовалась, что с ней.
– Ничего, – Маша встала и, решительно тряхнув головой, направилась в свой «кабинет», – Николай Петрович, вы мне нужны, следуйте за мной. Шурочка, Софья Карловна, побеспокойтесь, чтобы нам никто не мешал.
Теглева сделала большие глаза, а баронесса закашлялась чаем.
– В чем дело? – разозлилась Маша. – Что вы кряхтите? Нам надо поговорить! И вообще, почему я должна отчитываться?
Раздраженной фурией Маша еще пару минут металась уже по номеру, служившему кабинетом. Николай молча ждал, когда она успокоится. То, что Маша взволнована и немного растеряна, он понял еще за столом, но причина ее страхов была непонятна. Наконец, прекратив метаться, Маша остановилась перед ним.
– Коля, мы многое с тобой обсуждали, но ты сам говорил, что все предусмотреть невозможно. Мне надо писать указы, а я не знаю, как, – Маша развела в стороны руки.
– Ну, во-первых, не указы, а пока один указ о военном положении. Неплохо было бы заготовить и приказы о назначениях, которые ты произведешь на совещании, там же ты их и подпишешь.
– А как же программа? Программа действий. Мы же говорили.
– Не сегодня, да и не завтра. Тут время пока терпит, немного, но недельку-другую можно подождать. Разберись пока с текущими вопросами, которые нужно решать срочно.
– Я хочу отправить Андрея Андреевича к генералу Келлеру, а по пути пусть он заедет в Крым.
– Хорошее дело, – согласился Николай, – но тогда его надо отправлять не мешкая, чтобы он успел в Киев до середины декабря.
– Почему?
– Генерала Келлера убьют 21 декабря по новому стилю.
– Тогда надо отправлять прямо сегодня?
– Думаю, да, садись пиши письма Келлеру и Марии Федоровне.
– А указ?
– Указ я попробую набросать сам.
Спустя полчаса Николай убедился, что не все так просто. Он собирался соорудить некий микст из Указа Президиума Верховного Совета СССР о военном положении 1941 года и Постановления ГКО об осадном положении в Москве, тексты которых помнил неплохо. Однако гладко было на бумаге. Николаю очень быстро стало понятно, а память деда это только подтвердила, что указы в Российской империи писались как-то совсем иначе. От монарха, за его подписью, в основном исходил только один вид документа – манифест, ну еще Высочайшее повеление. Из памяти деда выплыло определение «по указу Его Императорского Величества». То есть царь дал указ, а кто-то его транслирует. Кто? Николай посмотрел на Машу. Она, хмуря брови и высунув изо рта кончик языка, писала, судя по скомканным бумагам, уже третий вариант письма. Почувствовав его взгляд, Маша подняла голову.
– Что?
– Кто должен подписывать указ, если следовать формулировке «по указу Его Императорского Величества»?
– Я… я не знаю, – Маша растерянно посмотрела на него.
– Это должен быть указ или манифест? А может быть Высочайшее повеление?
– Я не знаю, – прошептала Маша.
Николай понял, что она сейчас заплачет.
«Посоветоваться бы с кем-нибудь», – тоскливо подумал он, и тут же сообразил, с кем:
– Надо высвистать отца Сильвестра!
– Что сделать? – не поняла Маша.
– Ну, пригласить!
– Что он тебе, мальчик что ли? Архиепископ все же! Может быть, позвонить?
– Ага, а потом барышни с телефонной станции разнесут по всему городу, что императрица указы писать не умеет! – усмехнулся Николай. – Сам к нему метнусь! Из гостиницы не выходить, ясно?
– Куда же я пойду? – удивилась Маша.
– Вы с Катюхой найдете куда! С вас станется, искательницы приключений на свои… ягодицы! – произнес Николай уже от двери и едва увернулся от полетевшего в него пресс-бювара.
Отца Сильвестра он нашел там, где и рассчитывал – в Архиерейском доме. Архиепископ внимательно выслушал его, усмехаясь при этом в бороду, а затем спросил:
– Если вы собираетесь строить новую империю, то зачем вам следовать правилам старой?
Николай не нашелся, что ответить, а священник продолжил развивать свою мысль:
– На мой взгляд, все делопроизводство, мало того, что было крайне запутанно и громоздко, так еще и производилось языком, далеким от того, каким говорили люди.
– А молитвы? – возразил Николай.
– То другое. Язык в храме должен отличаться от мирского. Должно быть в нем свое таинство. А в остальном речь письменная должна соответствовать речи разговорной, не так ли?
Николай кивнул.
– Ну вот, а у нас выходило, что люди говорили между собой на одном языке, книги писались на нем же, а документы – указы, постановления разные, манифесты писались на каком-то другом! Вот вчера мы присягали на верность государыне, вы что-нибудь поняли?
– С трудом, – подтвердил Николай.
– И не вы один! Читавшие текст присяги тоже во многом не понимали, что они говорят, таким архаичным старорусским языком она написана. Так что пишите по-новому, по своему разумению. О чем указ-то?
– О военном положении в Сибири и на Дальнем Востоке.
– Военное положение – это военное правление, да?
– Именно!
– А вы вообще-то знаете, что больше половины Сибири и Дальнего Востока – это генерал-губернаторства, где военные и в мирное время у власти?
Николай растерянно молчал.
– Послушайте, Николай, вы сказали, что ваше сознание, сознание человека ХХI века, слилось с сознанием вашего деда, жившего во времени нынешнем. Неужели он вам ничего не подсказывает?
– А что он может подсказать? – вздохнул Николай. – Он от таких вещей был далек. Вот стрелять с двух рук – это да, это его заслуга. Или вы думаете, что сугубо штатский человек из будущего может так стрелять? Да я в жизни и стрелял-то всего пару раз! В той жизни, разумеется!
– Да, беда, – сокрушенно покачал головой архиепископ, – но, увы, тут я вам мало чем могу помочь. На моей памяти военное положение в империи никогда не вводилось. В отдельных местностях, в связи с бунтами или волнениями, да, бывало, а в империи в целом – нет.
Архиепископ помолчал, в задумчивости поглаживая бороду.
– Мне видится только два варианта – либо государыня отдает кому-либо распоряжение подготовить сей документ и тогда он идет под титулом «по указу», либо пишется манифест.
– Манифест? – удивился Николай. – По такому поводу? Не слишком ли много будет манифестов?
– Манифестов не бывает много или мало, – отец Сильвестр назидательно поднял палец вверх, – они либо нужны, либо нет. Если нужны, то их может быть сколь угодно много. Манифест – это форма общения монарха непосредственно с подданными. И появляется он, либо когда это нужно монарху, либо когда его ждет народ, и монарх отмалчиваться не может. Вспомните манифест покойного государя Николая Александровича о даровании свобод или, например, манифест Екатерины II, в котором она пространно объясняла народу, что же произошло с ее супругом, императором Петром III. На нескольких листах, между прочим, объясняла. Так что ступайте и пишите!
Машу Николай застал в слезах. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и тихо плакала.
– Что случилось? – бросился к ней Николай.
– Ничего, Коленька, – Маша, улыбаясь сквозь слезы, погладила его по щеке, – писала письмо бабушке и расплакалась. Нахлынуло как-то все, Крым вспомнила, Ливадию, весну 1914 года, мы тогда были там в последний раз, праздник Белого цветка… Как весело было! Господи, и еще все были живы!
Маша со стоном уткнулась в грудь Николая и затряслась от беззвучных рыданий.
«Сколько же еще будет пролито слез, родная моя, – думал Николай, прижимая к себе любимую, – пока не зарубцуются все твои раны. Да и зарубцуются ли они совсем, вот в чем вопрос? Слишком многое в России будет напоминать тебе о погибшей семье, ежедневно и ежечасно, и через год, и через два, и через десять…»
Манифест они все-таки написали. По мнению Николая, получилось очень даже неплохо. А потом Маша позвала Шереметьевского.
– Андрей Андреевич, у меня для вас поручение, важное и довольно срочное.
– Я весь внимание, Мария Николаевна! – вытянулся поручик.
– Я вручаю вам два письма. Одно вам надлежит доставить в Крым вдовствующей императрице Марии Федоровне, другое – в Киев, генералу Келлеру. Я не знаю, где в Крыму находится Мария Федоровна, тем более ничего не знаю про генерала Келлера. Но точно знаю, что она в Крыму, а он – в Киеве. Все остальное вам придется выяснить на месте. Как туда добираться, попробуйте узнать в штабе Сибирской армии, какие-то контакты с генералом Деникиным они поддерживают. Как поступит бабушка, получив мое письмо, я не знаю, но думаю, что захочет приехать. Возьмите решение этого вопроса в свои руки. Генерала Келлера я призываю к себе. Когда из Киева вернетесь в Крым, дайте о себе знать. И вообще, не стесняйтесь, требуйте доступ к радио, вы мой офицер для особых поручений! Ехать нужно срочно, чтобы успеть в Киев до середины декабря. Не спрашивайте почему, я просто знаю это! И… берегите себя!
– Все будет исполнено, ваше императорское величество! Разрешите выполнять?
– Ступайте, Андрей Андреевич! Господь с вами! – Маша перекрестила поручика, и он быстро вышел из комнаты, едва не столкнувшись в дверях с Волковым. Войсковой старшина щелкнул каблуками.
– Мария Николаевна, все собрались! Ждут!
– Уже? – ахнула Маша. – Минутку, Вячеслав Иванович, мне надо привести себя в порядок. Я быстро!
Волкову оставалось только развести руками. Быстро, естественно, не получилось – Маша «чистила перышки» где-то полчаса. Волков в нетерпении поглядывал на часы.
– Подождут, Вячеслав Иванович, – улыбнулся Николай и поднял вверх палец. – Государыня не опаздывает, государыня задерживается!
Для совещания командного состава армии опять решили использовать зал ресторана. На этот раз столы не сдвигали, оставили как есть. Генералы и офицеры расселись за ними, развернув стулья к небольшой сцене, где обычно находились музыканты, а теперь висела большая карта с обстановкой. Старались не курить, но это получалось не очень. Когда в зал вошла императрица, все встали. Как старшее должностное лицо в Омске, генерал Болдырев доложил о готовности к совещанию. Маша не стала на этот раз надевать мундир, на ней была синяя юбка и бело-голубая блузка с отложным воротником. На плечи, совсем по-домашнему, был накинут домотканый крестьянский платок – подарок Пелагеи Кузьминичны.
Вслед за ней в зал просочился Николай, устроившись в уголке. Если его появление и удивило кого-то, то немногих – большинство знало о его обязанностях при государыне. Да и сама молодая императрица отнеслась к присутствию своего телохранителя как к должному.
– Господа, – императрица обвела зал глазами, – никто и никогда не учил меня править, и я совсем не разбираюсь в военном деле. Мне, как великой княжне, была уготована совсем другая судьба – замужество, семья, дети. Но Господь распорядился по-своему, и не нам противиться его воле. Теперь мне придется осваивать и науку управления государством и, в определенных пределах, военное дело. Надеюсь в этом на вашу помощь. Я не собираюсь вмешиваться в управление войсками, но понимать, что происходит на фронте в целом, мне необходимо. Я буду задавать вопросы, которые могут показаться вам наивными и глупыми, прошу не судить меня строго!