Императрица Мария. Сто дней

Ответом на ее последние слова был возмущенный гул голосов. Императрица прервала его движением руки.

– И, наконец, последнее – давайте обойдемся без титулов. Будет вполне достаточно Марии Николаевны, хорошо? – Маша повернулась к Болдыреву, – Василий Георгиевич, вы готовы доложить обстановку?

– Да, Мария Николаевна, готов.

Императрица подошла к карте, висевшей на стене. На взгляд Николая, карта была несколько упрощена, но в целом обстановку на ноябрь 1918 года, как он ее помнил, показывала верно. Линия фронта тянулась с юга на север от Новоузенска через Бугуруслан, Белебей и Бугульму к Сарапулу. При этом Бугуруслан и Бугульма были уже в руках красных, а Белебей еще нет. От Сарапула фронт поворачивал на восток, а где-то между Кунгуром и Красноуфимском – вновь на север.

– Изволите ли видеть, – докладывал тем временем Болдырев, – севернее линии Николаевск – Бузулук – Стерлитамак – Верхнеуральск – Кустанай – Павлодар зона ответственности Западного фронта, южнее – Юго-Западного.

– Кто ими командует? – поинтересовалась императрица.

– Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Дутов.

Отодвинув стул, Дутов встал.

– Войсковой старшина, с вашего позволения, – отрекомендовался он.

– Да, да, конечно, – согласился Болдырев, скосив глаза на свои генерал-майорские погоны.

– А Западным фронтом?

– Генерал Сыровы, – ответил Болдырев.

В зале стало тихо.

– А где он? – императрица вопросительно обвела присутствующих глазами.

– С вашего позволения, начальник штаба Западного фронта генерал-майор Дитерихс, – поднялся со своего места худощавый генерал с щегольскими усиками, одетый в гимнастерку с бело-зеленым шевроном Сибирской армии на рукаве, – готов ответить на все ваши вопросы.

– Хорошо, Михаил Константинович, – императрица в очередной раз блеснула своей памятью, – тогда ответьте, где ваш начальник?

– Не знаю, Мария Николаевна, – вздохнул генерал, – в театре он был, вчера я его тоже видел. Не знаю…

– Насколько мне известно, – вмешался Волков, – генерал Сыровы отправился на вокзал.

Императрица сжала губы.

– Как это на вокзал? Вячеслав Иванович, остановите генерала Сыровы! И доставьте сюда!

– А если…

– Примените силу! – в голосе императрицы зазвенел металл. – Черт возьми, полковник Волков, вы комендант города или нет? Почему я должна все разжевывать?

Войсковой старшина, от которого не укрылось, что только что его назвали полковником, побледнел и стремительно вышел из зала. Императрица, помолчав немного, повернулась к Болдыреву.

– Продолжайте, Василий Георгиевич!

И Болдырев продолжил. Когда из его доклада стало ясно, что имеется еще и третий, Сибирский фронт, под командованием Иванова-Ринова, само собой возник вопрос о его задачах. Внятно ответить никто не смог, в основном все сводилось к борьбе с врагом внутренним, с обеспечением второй волны мобилизации.

– Надо как можно быстрее отменить вторую волну мобилизации, – заявила императрица, – и необходимость в этом фронте отпадет сама собой.

Иванов-Ринов стал возражать, и многие его поддержали, ссылаясь на превосходство красных в численности. Молодая императрица молча слушала, а когда все наконец замолчали спросила:

– Если мы мобилизуем в Сибири всех, мы превзойдем красных в численности?

– Нет, – твердо ответил Болдырев, – мобилизационный ресурс центральной России во много раз больше.

– Тогда о чем разговор? Какова сейчас численность наших войск?

– На 1 октября около 185 тысяч человек.

– Не считая казаков, да?

– Да, с казаками Сибирского, Оренбургского и Уральского войск будет где-то максимум 220 тысяч.

– А призывались все сословия? Или только крестьяне?

– Почему же, Мария Николаевна, – возразил Иванов-Ринов, – призыв проходил по законам империи. С известными льготами, естественно. Получилось много льготников по семейному положению из-за утраты кормильцев.

– То есть? – не поняла сразу императрица.

– Поубивало людей на германской, – пояснил Болдырев, – если один сын в семье призывного возраста, а отца нет, то таких не призывали.

– Наверное, это правильно? – императрица вопросительно посмотрела на Иванова.

– Правильно-то правильно, – согласился с ней полковник, – но тысяч двадцать по Сибири не добрали. А если учесть Забайкалье и далее, то и больше. Ведь еще имущественная отсрочка и по образованию. Студентов-то не брали.

– Каких студентов? Разве в Сибири так много высших учебных заведений? Я знаю только Томский университет.

– Немало, Мария Николаевна, – возразил Болдырев. – В Томск вывезли Казанский и Пермский университеты. В Омске открылись политехнический и сельскохозяйственный институты.

– В Иркутске в конце октября открыли университет, – дополнил его Оглоблин.

– Однако же не думаю, что все предоставившие студенческие документы реально учатся. Неужели мест в учебных заведениях Омска хватит для всех? С учетом беженцев, разумеется. Может быть, предложить им идти в армию на правах вольноопределяющихся? Тогда уклонистов будет меньше? Ну а если не захотят – брать силой! А то кататься все любят, а саночки таскать одни мужики должны?

Последовавшие затем подсчеты показали, что в случае призыва части льготников из городского населения численность войск можно довести до 250 тысяч человек. Однако всем было ясно, что и этого явно недостаточно.

– Прибавьте еще Чехословацкий корпус, – сказала императрица, чем вызвала шум удивления в зале.

– Мария Николаевна! – буквально возопил Болдырев. – Чехи отказываются воевать! Да и корпус растянут от Екатеринбурга до Владивостока! Каким образом? Сыровы даже на совещание не явился, а вы говорите…

– Прибавьте Чехословацкий корпус! – деревянным голосом повторила императрица.

В зале стало тихо. Три десятка генералов и офицеров растерянно смотрели на девушку, стоящую перед ними. Маша быстро и, как ей показалось незаметно, взглянула на Николая. Их глаза не секунду встретились.

«Давай, моя девочка, дай им жару», – послал он ей невидимый сигнал.

Маша вздохнула и мысленно перекрестилась. «Господи, помоги!» – подумала она и заговорила:

– Это все, господа! Все, на что мы можем рассчитывать! 300 тысяч штыков и не более. Длительной войны мы не выдержим – нет необходимых ресурсов, нет людей. Это очевидно! Одна кампания, одна успешная кампания, господа! Нам необходимо разгромить весной будущего года Восточный фронт красных, разгромить полностью с тем, чтобы в начале мая выйти на Волгу от Саратова до Казани. Тогда мы сможем и войска пополнить и использовать в своих интересах трофеи.

Императрица помолчала немного, как бы собираясь с мыслями, и продолжила:

– Я примерно знаю, что вы можете мне возразить – армия раздета, голодна, плохо вооружена и малочисленна! Но я вижу здесь, в Омске огромное количество праздношатающихся офицеров, так называемых беженцев, сытых и ухоженных. Всех в строй! Не хотят? Заставить силой, сорвать погоны и в строй рядовыми! Дезертиров и уклонистов – расстреливать!

Голос молодой девушки окреп, налился силой, ее глаза потемнели от гнева.

– Многие из вас говорили мне о складах, переполненных продовольствием и амуницией, которые разворовываются, а до войск ничего не доходит. Какое-то второе пришествие Земгора, уже развалившего совсем недавно германский фронт! Воровство – это безжалостный спрут, которому все равно, что происходит с Россией, лишь бы набить свой карман! Господь всемогущий, – она внезапно посмотрела куда-то вверх и перекрестилась, – ты все видишь, ты все знаешь, ты не дашь мне соврать! Я всегда была веселой, доброй и скромной девушкой, и я очень любила своего отца! Так вот, господа, я клянусь памятью моего отца, что буду безжалостно выжигать воровскую гангрену! Мной подписан манифест о военном положении.

Императрица взяла со столика, стоявшего на сцене, лист бумаги и протянула его Болдыреву.

– Василий Георгиевич, прочтите последний пункт.

Генерал быстро пробежал текст глазами и закашлялся. Потом, обведя взглядом присутствующих, громко прочитал: «Разного рода преступников, застигнутых на месте преступления: убийц, грабителей, мародеров и прочих; равно как и лиц, призывающих к нарушению общественного порядка и вооруженному выступлению против власти; равно как и взятых с поличным расхитителей казенного имущества предавать смертной казни на месте, без суда».

Три десятка мужчин в некотором оцепенении смотрели на молодую императрицу, стараясь найти в памяти что-либо подобное в истории государства Российского, и не находили.

– Не слишком ли круто, Мария Николаевна? – спросил, наконец, Иванов-Ринов.

– Круто? – резко повернулась к нему императрица. – Пороть поголовно целые деревни – это не круто, а вешать преступников круто? Опомнитесь, господа! Ваши сомнения были бы уместны, будь мы с вами сейчас в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, а не в ресторане гостиницы «Россия» в Омске! Круто? После того как рухнула Империя, сотрясены основы, убит государь, а вы стали беженцами в собственной стране? И вы говорите мне «слишком круто»? Мало вас убивали в семнадцатом году? Еще хотите? Речь не идет о бессмысленном и беспощадном пролитии крови, как это делают большевики. Иначе чем же мы будем отличаться от них? Но карать преступников необходимо без всякой жалости, невзирая на лица и чины! Воровство и распродажа военного имущества в военное время – это измена Отечеству!

Императрица вновь замолчала, сосредотачиваясь, и опять заговорила, уже более спокойным голосом:

– Поймите же, господа, отменив вторую волну мобилизации и вернув призванных домой, мы успокоим крестьян. Погасим возмущение, не дав ему разгореться в пожар партизанской войны. Невозможно укрепить армию, не обеспечив ее крепким тылом. Это даже мне понятно. Но крепкий тыл невозможен без общественного спокойствия, которое сейчас под угрозой. Поэтому, – она посмотрела на хмурого Иванова-Ринова, – вторую волну мобилизации немедленно прекратить, перед уже призванными извиниться, да, да, извиниться, – ее голос зазвенел, – и распустить по домам.

Если мы начнем, наконец, учитывать интересы сибирского крестьянства, и старожилов, и переселенцев, если мы сумеем их заинтересовать, то они сами, без какого-либо принуждения, начнут снабжать города и армию продовольствием и всем остальным! Когда они поймут, что потеряют в случае прихода большевиков, то, поверьте, у вас от добровольцев отбоя не будет!

Императрица, стискивая руки перед собой, несколько раз прошла по сцене из одной стороны в другую. Потом несколько секунд постояла, обводя глазами сидевших в зале ресторана людей, уже понимавших, что все происходящее выходит за рамки простого военного совещания, что это нечто большее. Момент истины, что ли.

– Нам необходимо сверить позиции, понять, за что мы собираемся воевать, иначе у нас ничего не получится, – голос императрицы стал тихим и каким-то печальным, – события семнадцатого года навсегда разделили нашу жизнь на до и после. Такой, какой она была прежде, она уже никогда не будет. И прежней Российской империи тоже никогда не будет, все попытки воссоздать ее в прежнем виде обречены на провал. Нам не удастся загнать быдло в подвалы, более того, мы уже не сможем относиться к простым людям как к быдлу. Сейчас я могу опереться только на вас, господа, на честных русских офицеров и казаков. Но было бы наивным полагать, что этого достаточно для победы над большевиками. Россия – крестьянская страна, и именно крестьяне определяют ее будущее! Не дворянство, не купечество, а простые русские мужики, нравится нам это или нет. В семнадцатом году эти мужики, одетые в солдатские шинели, распорядились по-своему, и Империи не стало, в три дня не стало, – она горько усмехнулась, – и сейчас опять именно они решают все. Сейчас большинство из них идут за большевиками, польстившись на их лозунги, и нам надо как-то изменить это положение. Я понимаю, что это не ваша задача, но мне очень важна ваша поддержка.

– В чем именно, ваше императорское величество? – подчеркнуто официально спросил Колчак.

Императрица вновь обвела зал глазами. По выражению ее лица, по бледности, залившей его, было понятно, что она должна сказать что-то очень важное и никак не может решиться. И только Николаю было понятно, как ей страшно.

– Я намереваюсь гарантировать крестьянам Центральной России неприкосновенность земли – помещичьей, монастырской, кабинетской и прочей – полученной ими после февраля 1917 года по так называемому «черному переделу». Это справедливо, господа! Земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Я понимаю, что это решение встретит неприятие и сопротивление со стороны помещиков. Особенно когда наши войска перейдут Урал. Но поддержка крестьян для меня важнее!

Кроме того, я намереваюсь гарантировать рабочим выполнение всех их требований и решительным образом улучшить условия их труда и жизни. Новое трудовое законодательство должно обеспечить право на труд, оплату труда, отдых, медицинское страхование, охрану труда, запрет детского и ограничение женского труда, наконец, пенсионное обеспечение в старости.

И, наконец, я намереваюсь отменить сословные привилегии, все сословные привилегии, господа, и сделать всех подданных Империи равными в правах. Обеспечить, таким образом, представителям всех сословий доступ к среднему и высшему образованию, а значит и возможность занимать любую должность в Империи.

Она замолчала. В зале с первых же ее слов установилась мертвая тишина.

– Но это же, – растерянно произнес Болдырев, – это же большевистская программа!

– У нас нет выбора, – ответила императрица, – народ не с нами, он против нас, и если мы хотим это изменить, то нам придется выполнить все его требования. Если не можешь предотвратить – возглавь!

Я знаю, вам очень трудно все это принять, у каждого из вас есть свой счет к большевикам. У меня он тоже есть и, наверное, больший, чем у кого-либо из вас. Но это счет к большевикам, а не к народу. Увы, народ всегда прав, – она вдруг улыбнулась, вспомнив присказку Николая, – ну а если народ не прав, то смотрите пункт первый.

Приняв к исполнению, с известными изменениями, конечно, большевистскую программу, мы выбьем из-под господ большевиков стул. Миллионы обманутых ими мужиков задумаются: за что воюем и зачем воюем? Тогда будет потерян смысл братоубийственной войны.

Императрица опять помолчала, собираясь с мыслями.

– Земля – крестьянам, достойные условия труда и жизни – рабочим, равноправие всех сословий – вот три кита, на которых возможно возрождение Российской империи. Да, это будет новая страна с новыми порядками и законами, к которым нам всем еще предстоит привыкнуть. Но это вполне реальный проект, господа, я прошу мне верить, ведь я собираюсь возглавить этот проект!

Она обвела глазами зал:

– Вы со мной, господа?

В зале повисла вязкая тишина. Николай переводил взгляд с одного лица на другое. На этих лицах читались удивление, недоверие, возмущение и растерянность. Но все эти чувства постепенно сменялись чем-то иным, не очень ему понятным. Николай посмотрел на Машу. Она стояла, прижав к груди руки, и тоже обводя глазами лица сидевших в зале. А вот ее лицо, ее взгляд источали страх, сомнение и мольбу. По мере продолжения паузы Машины глаза стали заполняться слезами. Она закусила губу.

«Сейчас заплачет», – подумал Николай.

По-видимому, так подумал не только он.

С грохотом, ударившим по ушам и заставившим Машу вздрогнуть, встал 60-летний генерал-лейтенант Хорват, самый старший из присутствующих. Огладив свою роскошную седую бороду, он густо кашлянул и сказал:

– Как же мы можем не быть с вами, ваше императорское величество, если вчера мы все присягнули вам на верность? Признаюсь, многие из нас несколько по-иному видели будущее России, но вполне возможно, что вы правы и иного пути, кроме предложенного вами, просто нет.

– Наш долг велит повиноваться вам, – рядом с Хорватом встал Флуг, – и действительно верить, что вы знаете, каким путем дальше идти Российской империи.

Один за другим генералы и офицеры начали вставать, демонстрируя свое согласие со сказанным. Николай смотрел на этих людей и думал, что самый младший из них годится Маше в старшие братья, причем в очень старшие. Что двигало ими? То ли отеческие чувства, то ли, действительно, долг офицера, мужчины, требовавший защищать слабого, то ли муки совести перед августейшей сиротой, а может быть и еще что-то, у каждого свое? Но главного Маша добилась – это был кредит, своего рода карт-бланш, который они выдавали ей, не выдержав взгляда больших синих глаз, заполненных умоляющими слезами.

А потом она не стала как-то благодарить всех вместе, а обошла весь зал, и каждый удостоился ее руки, каждому она что-то сказала, благодарно улыбаясь своей чарующей улыбкой («Джоконда просто нервно курит в сторонке», – подумал Николай), а кое-кого и совершенно по-дочернему поцеловала в щеку. У многих при этом, как у того же Хорвата, например, на глазах выступили слезы.

– Давайте продолжим, Василий Георгиевич! – обратилась императрица к Болдыреву.

Докладывать тому оставалось немного, в основном о положении на юге, в Туркестане. Тут генерал откровенно «поплыл». Сплошной линии фронта в Степной Сибири не было, а, стало быть, не было и точной информации. Положение спас молодцеватый офицер, отрекомендовавшийся войсковым атаманом Семиреченского казачьего войска полковником Генерального штаба Ионовым. Он четко и толково обрисовал обстановку как в Семиречье, так и в Туркестане в целом, и в заключение отметил, что семиреченским казакам необходима помощь.

– Свободных войск нет, – ответил на это Болдырев, – обращаю ваше внимание, Мария Николаевна, что наиболее угрожаемое направление на юге – это железнодорожная линия Оренбург – Ташкент. Наступая вдоль нее, красные из Туркестана стремятся соединиться с войсками Восточного фронта большевиков. Тем самым они заставляют Оренбургскую армию вести боевые действия на два фронта. Именно здесь основная угроза, а не в Семиречье.

– Это так, Александр Ильич? – обратилась императрица к Дутову.

– В целом да. Но сплошного фронта нет, за исключением небольшого участка, примыкающего к железной дороге. А вокруг степь, где действуют только небольшие отряды, казаки и киргизы.

– Киргизы? – удивилась императрица.

– Да, киргизы. Ну, сами они именуют себя казахами. Ими провозглашена Алаш Орда – что-то вроде своего государства, – Дутов усмехнулся. – Но тут вам лучше поспрашивать гражданских политиков, они с ними в игры играли. В руководстве этой орды одни эсеры.

– И чего они хотят?

– Независимости, на худой конец автономии. Оружия хотят, обещают сформировать два корпуса.

– То есть они за нас?

– Сейчас за нас, но и с большевиками шашни крутят.

– Понятно, и нашим, и вашим. Два корпуса, говорите? У нас самих оружия не хватает!

– Пока ограничились двумя полками, – развел руками Дутов, – если бы не уральцы, то и в них надобности не было бы.

– А что с уральцами? – удивилась императрица.

– Уральцы не хотят воевать за пределами войсковой земли. Никак от Урал-реки оторваться не могут.

– А кто у них атаман?

– Нет у них атамана, Уральской армией командует генерал-майор Акутин Владимир Иванович, его и пытайте. Но здесь его нет.

– Хорошо, – вздохнула императрица, уже не в первый раз что-то быстро записывая в блокнотик, который брала со стола, – с этим разберемся позже. Павел Павлович, возможно ли оказать помощь семиреченским казакам.

– Уже оказываем, Мария Николаевна, – Иванов-Ринов с неприязнью посмотрел на Ионова, – 5-я Сибирская стрелковая дивизия там, другое дело, что людей в ней мало. Все призванные по мобилизации после обучения в основном отправляются в войска Западного и Юго-Западного фронтов. У Сибирского фронта войск мало, в основном партизанские отряды.

– Партизанские? – изумилась императрица.

– Так исторически сложилось, – пояснил Иванов-Ринов, – начинали они весной, когда в Сибири еще большевики были, потому и партизанские. Это отряды Красильникова, Анненкова и других.

– Понятно. Что же, к Семиречью еще, по-видимому, придется вернуться, – сказала императрица, подводя черту под этим вопросом и вновь поворачиваясь к Болдыреву.

Генерал начал докладывать о структуре Сибирской армии, но императрица прервала его.

– Полно, Василий Георгиевич, это уже слишком специальные вопросы. С ними вы и без моего участия разберетесь. А вот что с моей просьбой оказать помощь Ижевску и Воткинску?

Болдырев развел руками и отрицательно покачал головой.

– Это невозможно, Мария Николаевна! Здесь присутствуют командующий Екатеринбургской группой войск генерал Гайда и командир 1-го Средне-Сибирского корпуса генерал, извините, капитан Пепеляев, они подтвердят мое мнение.

Гайда действительно подтвердил, а Пепеляев неожиданно доложил, что им отдан приказ Штурмовой офицерской бригаде передислоцироваться к Воткинску и оказать максимально возможную помощь восставшим.

– Спасти положение это не поможет, – доложил он, – но хотя бы несколько облегчит проведение эвакуации, которая, как мне известно, уже готовится. Увы, – капитан развел руками, – больше ничем мы помочь восставшим не сможем.

– Спасибо и на этом, Анатолий Николаевич. – Императрица, к зависти многих, одарила капитана улыбкой.

Николай незаметно взглянул на часы – совещание шло уже больше трех часов. Было видно, что Маша устала, сказывалось напряжение, в котором ей постоянно приходилось пребывать.

Распахнулась дверь и в зале появился Волков.

– Ваше… – начал было рапортовать он, но, наткнувшись на колючий взгляд императрицы, поправился: – Мария Николаевна, ваше распоряжение выполнено, генерал Сыровы задержан на вокзале и доставлен обратно в город.

– Вы что, его арестовали?

– Никак нет, такого приказа не было. Задержал, не дал уехать и вежливо препроводил.

– Куда?

– В гостиницу «Европа», и пост оставил, дабы вновь скрыться не смог.

– А сюда его нельзя было привезти?

– Не захотел, не драться же мне с ним! Сказал, что, мол, поздно уже, лучше завтра. Он собирается прибыть к вам вместе с Богданом Павлу.

– Действительно, лучше завтра. Мне нужно обдумать все, что я сегодня услышала. Завтра начнем с Сыровы, а потом продолжим с вами, господа.