Последний дар
Слишком похож.
Не целиком. Скорее лицом, взглядом, поворотом головы. В том, как он щурился, снимая тёмные очки, и как улыбался, было что-то знакомое до боли. В груди дёрнулось так резко, что на миг стало дурно. И тут же пришло раздражение на себя.
Последним из машины вышел тот, кто насторожил её сильнее остальных.
Он не пошёл к дому сразу. Огляделся. Не просто скользнул взглядом по двору, а искал, за что в этом месте можно зацепиться. Его глаза прошлись по дому, ступеням, окнам, виноградной стене, старому горшку, закатившемуся под лестницу. В этом взгляде не было ни курортного любопытства, ни обычной праздной рассеянности. Так смотрят не отдыхающие, а те, кто замечает лишнее.
Пальцы сильнее сжали край занавески.
Снизу донёсся хрипловатый голос Дмитрия Александровича:
— Гости приехали, подготовьте комнаты.
На первом этаже засуетился Зейн — быстро, едва слышно. Марина отошла от окна, взяла ведро, швабру, тряпку и налила воды. Та глухо ударилась об эмалированное дно. Этого звука уже хватило, чтобы немного прийти в себя. Она опустила пальцы в ведро, задержала их в прохладной воде дольше, чем было нужно, и только потом вытащила тряпку и пошла в соседнюю комнату.
Уборка закончилась быстро. Марина протёрла пыль на столике, поправила покрывало, разложила полотенца. Окно трогать не стала. Занавески висели неподвижно. Из коридора доносились чужие голоса: кто-то жаловался на жару, кто-то искал фен, кто-то спорил из-за кровати у окна.
— Нет, seriously, у окна всегда лучше, — донеслось откуда-то снизу, и тут же послышался тот самый громкий смех — она узнала его сразу.
Попадаться новым постояльцам на глаза не хотелось. Не в таком состоянии. Пока Дмитрий Александрович поднимался по лестнице, чтобы заселить оставшегося, Марина успела уйти обратно в подсобку. Старик пробыл на этаже недолго, но один из новых жильцов остался наверху.
Судя по шагам, не торопился.
Она вымачивала тряпку в воде и старалась думать о чём угодно, только не о жаре. О том, как попала в этот дом. О том, как быстро человек привыкает к чужому распорядку, к чужому месту, к чужой просьбе потерпеть ещё немного. Когда ей впервые показали эту маленькую комнату, пахнущую старым деревом и бельём, высушенным в тени, всё казалось проще. Или она сама была проще.
Шаги остановились у двери.
Не случайно. Мимо так не проходят.
За ней наблюдали.
Марина вскинула голову, в два шага подошла к двери и резко захлопнула её. Дерево глухо ударилось о косяк.
За дверью стало тихо. Несколько секунд она стояла прислушиваясь. Сердце билось тяжело, нервно. Потом послышались удаляющиеся шаги.
Он ушёл.
Но ощущение чужого взгляда осталось.
Весь остаток дня Марина пролежала в своей комнате, не в силах ни уснуть, ни по-настоящему отдохнуть. Она чувствовала каждый звук в доме, каждый шаг в коридоре. Иногда по полу медленно ползли тени, проходившие мимо двери. До неё долетали обрывки разговоров, смех, шум воды в ванной. Кто-то орал через весь этаж, хлопала дверца шкафа, искали полотенце. Один голос раздражал сильнее остальных — громкий, уверенный, слишком живой.
Она старалась не думать, сколько дней они пробудут здесь. Не считать, сколько чашек придётся мыть. Не задаваться вопросом, кто из них застанет следующее новолуние.
Дмитрию Александровичу она сказала, что приболела. Старик даже не возмутился. Только велел отдыхать и не спускаться без нужды.
К вечеру стало хуже. Сухость не проходила, сколько бы воды не было выпито: та будто не задерживалась в организме. Жар стягивал тело изнутри. Марина открывала окно шире, вставала под прохладную воду, снова ложилась, но облегчение было недолгим. Дом давил. Воздух в комнате казался слишком густым.
Уснула она только ближе к рассвету.
И сразу оказалась на берегу.
Луна висела низко, почти над самой водой. Озеро было чёрным, тяжёлым, только лунная дорожка дрожала на поверхности. Где-то сбоку слышался плеск. Негромкий, но отчётливый. И вместе с ним приходило знание: в воде кто-то есть. Или что-то, что ждёт её.
Зловещая тень скользила вдоль берега. Стоило задержать на ней взгляд, как озеро начинало будто бы шептать. Слова не складывались, но смысл был ясен.
Подойди.
Марина стояла у самой воды на холодном песке и не могла пошевелиться. Озноб поднимался по ступням, по щиколоткам, выше. Сердце тянуло вперёд так же сильно, как что-то другое удерживало на месте.
Нет.
Но вода не отступала.
Она сделала шаг. Медленно утопая в иле. Лунная дорожка потянулась к ней. В её дрожащем свете отражалась не она, а что-то другое — зыбкое, тёмное, с длинными волосами, шевелившимися под водой.
Иди.
Это звучало уже не голосом, а пульсом, морозом под кожей, тягой в груди.
Вода ждёт.
Она сделала ещё шаг и вдруг поняла, что ноги больше не слушаются. Страх сжал грудь так сильно, что стало трудно дышать. А следом пришла тоска — огромная, древняя, будто всё её существо на миг вспомнило что-то утраченное и тут же снова потеряло.
Она не знала, как её зовут. Не помнила ничего — только воду: тёмную, неподвижную, смотрящую на неё из глубины.
Очнулась резко, с пересохшими губами, в своей комнате. За окном уже светало. Жара никуда не ушла.
На утро легче не стало. Голос охрип. Кожа пересохла ещё сильнее, местами потрескалась, цепляя ткань. Казалось, ночь не принесла ничего, кроме усталости.
— Тебе не лучше? — Дмитрий Александрович тихо постучал в дверь, но входить не стал.
— Нет, — ответила Марина. — Думаю, мне нужен ещё день… если позволите.
— Если завтра не станет лучше, вызову скорую.
Он сказал это спокойно и ушёл.
Если бы у неё были силы, она бы закричала. Кинула бы что-нибудь в стену. Позволить увезти себя Марина не могла. Но сил не было. Только тупое, злое бессилие.
Когда в доме наконец стало тихо и постояльцы разошлись по своим делам, она вышла из комнаты и пошла в ванную. Кран открылся со скрипом. Марина включила душ, сбросила платье и на секунду задержалась перед мутным зеркалом.
Выглядела она плохо.
Кожа побледнела почти до синевы. Под ней проступали тонкие вены. В местах, где ткань обычно касалась бёдер и талии, угадывалось что-то слишком гладкое, слишком цельное, слишком чужое. Марина отвела взгляд.
Вода шла тёплая — трубы за утро успели раскалиться, — но даже это было лучше, чем ничего. Она встала под струи, закрыла глаза и почувствовала, как вода стекает по плечам, по спине, по груди. Кожа словно не принимала её, как пересохшая земля не сразу принимает дождь.
Она не знала, сколько простояла так.
Снаружи донеслись голоса.
Сначала не вслушивалась. Но потом узнала одного из собеседников по интонации — Дмитрия Александровича. Второй голос был моложе. Спокойнее. Тот самый.
Томас.
Марина замерла. Прислушалась.
До неё долетали только обрывки фраз.
Труп.
Озеро.
Соль.
Она резко открыла глаза.
Лицо в зеркале изменилось за секунду: брови сошлись, губы сжались, в висках застучало. Марина быстро перекрыла воду, завернулась в полотенце и вышла из ванной.
Дмитрия Александровича она услышала где-то у веранды: он заходил в дом. А Томас сидел на скамье один и что-то записывал в блокнот.
Теперь она воспринимала его уже не как постояльца. Скорее как занозу.
Он сидел, немного ссутулившись, сосредоточенно, и эта поза раздражала ещё сильнее, чем он сам. Так сидят люди, которые не умеют оставить чужую боль в покое, если чуют в ней историю.
Словно почувствовав взгляд, Томас поднял голову.
Марина отступила от окна и прижалась к стене, затаив дыхание.
Заметил?
Она не знала. И всё же была уверена, что смотрел он именно в это окно.
— О, смотрю, ты уже встала на ноги. Завтра приступишь к работе? — голос Дмитрия Александровича прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула.
Старик стоял у лестницы и смотрел на неё спокойно, без лишних вопросов и интонаций. Иногда ей казалось, что он видит в ней кого-то другого. Иногда — просто ещё одну беду, которую уже поздно выгонять из дома.
Марина коротко кивнула.
— Хорошо, — сказал он и направился в подсобку.
Время в таком состоянии теряло форму: всё сводилось к жару, жажде и обрывкам звуков.
Постояльцы вернулись шумной волной, забрали какие-то вещи, окликнули Томаса и снова ушли неизвестно куда. Остаток дня дом стоял привычно пустым. К вечеру стало ещё тише. Ночью в доме оставались только хозяин, Зейн и Марина.
Марина несколько раз вставала под душ, смывая с кожи липкое ощущение жара, и каждый раз вода помогала ненадолго. Потом садилась у окна и смотрела на озеро. Иногда казалось, что становится легче, пока очередное неловкое движение снова не причиняло боль. Иногда думалось, что кто-то нарочно тянет это мучение, проверяя, сколько ещё она выдержит.
Уснула она только под утро.
На этот раз ей снился не берег, а коридор.
Длинный, узкий, с неровными белёными стенами. Она шла по нему босая, не торопясь, но и не доходя ни до одной двери. За спиной слышались шаги. Каждый раз, когда она оборачивалась, там никого не было. Сон давил так же, как тесный коридор без выхода. Стены будто сужались. Шаги за спиной не отставали. Двери не приближались. А под ногами всё время чувствовалась тонкая плёнка воды.
Проснулась она за миг до будильника.
Утро оказалось неожиданно лёгким.
Занавески шевелились от слабого, но настоящего сквозняка. Дышать стало проще. Жара осталась снаружи, за окнами, в белом дрожащем воздухе над двором, но дом наконец перестал давить. Запах йода никуда не делся, но теперь не душил, а только напоминал о себе.
Марина надела платье — старое, выцветшее, но по-своему любимое. Перед зеркалом задержалась. Больше не было пересохших губ — наоборот, они стали влажными, мягкими. Кожа выглядела здоровой и живой, будто за ночь с неё смыли всю прежнюю сухость. Больше не было ужасающей бледности, тонких вен, гладких, инородных ощущений под трещинами. Да и трещин на ней больше не было. Кожа снова стала слишком ровной, слишком безупречной. Даже глаза стали чуть ярче, но всё равно выдавали мутную усталость, какую-то безжизненность.
Поправив выбившуюся прядь, она коротко улыбнулась своему отражению и вышла из комнаты.
Снизу уже звенела посуда. Кто-то наливал чай. На кухне пахло маслом, тестом и крепкой заваркой.
Марина остановилась у двери и не вошла сразу.
За столом сидели почти все.
Парень с телефоном, кажется, Карлос, раздражённо жаловался на связь. Светловолосая девушка что-то отвечала ему спокойно и терпеливо. Вторая, с каре, выглядела так, словно терпела и жару, и людей, и сам факт этого отпуска из последних сил.
Шумный уже успел стащить со стола блинчик и теперь жевал его с таким видом, будто был здесь хозяином.
— Это буквально спасение, — пробормотал он с набитым ртом, ничуть не смущаясь.
Марина застыла.
Слишком похож.
Сердце дёрнулось резко, болезненно. Но стоило ему повернуть голову, как наваждение ослабло. Нет. Не он. Просто чужое лицо, на которое память набросила старую тень.
Она взяла чайник и подошла к столу.
Разливала чай молча, не поднимая глаз. Не из-за скромности — просто не хотела снова смотреть на того, кто будил слишком болезненные воспоминания. Когда она уже почти обошла стол, со стороны лестницы послышались шаги.
Тихие. Неторопливые.
Она узнала их. Уже слышала — тогда, за дверью подсобки.
Томас спускался по лестнице.
Он заметил её сразу и на секунду замедлил шаг. Узнал. Это читалось во взгляде: перед ним была та самая девушка из подсобки.
Дэн оживился мгновенно. Не как человек, увидевший незнакомку впервые, а как тот, кто наконец дождался удобного момента разглядеть ту самую «красотку», о которой уже успел поспорить с другом накануне.
— О, wow, — выдохнул он едва слышно, будто сказал это больше себе, чем остальным.
— Ну, раз все в сборе, — сказал Дмитрий Александрович, разворачиваясь от буфета, — познакомлю вас нормально. Это Марина. Помогает мне по дому.
Он кивнул в её сторону.
Марина выпрямилась.
— А это мой помощник по хозяйству, Зейн, — добавил старик, указывая в сторону веранды, где у перил стоял мужчина с сигаретой.
Зейн только коротко качнул головой, не отвлекаясь от своего занятия.
Марина повернулась. И встретилась с Томасом глазами.
Глава 4. Её зелёные глаза
Томас
Это утро было другим.
Томасу дышалось легче. Воздух больше не обжигал.
Он лежал на кровати, которая за ночь не нагрелась даже от его тела, и несколько секунд не мог понять, что именно изменилось. Проморгавшись, медленно обвёл комнату взглядом. Вроде ничего не поменялось: тот же дом, те же стены, тот же пол. Только занавески наконец вышли из оцепенения — лёгкий сквозняк перебирал их складки. Кожа больше не горела ни изнутри, ни снаружи. Мягкий утренний свет заполнял пространство. Больше не было ни тяжести, ни липкости. Воздух словно ожил.
Томас сел на кровати, провёл ладонью по лицу и даже улыбнулся — до тех пор, пока взгляд не зацепился за термометр за окном. Погода не изменилась. Снаружи по-прежнему стояла знойная жара, пальмы расплывались в мареве, а листья колыхались от лёгкого ветра.
Дело было в доме. Утверждать наверняка он не мог, но в голове уже шевельнулась совершенно бредовая мысль: «дом живой». Иначе объяснить такую перемену не получалось. Ещё вчера внутри было невыносимо находиться. Открытые окна не спасали. Вентиляторы гоняли и без того раскалённый воздух. А теперь дом будто остыл изнутри.
Он провёл рукой по шее, ожидая почувствовать жар, потом по простыне — она оказалась сухой и прохладной. Коснувшись босыми ногами пола, и не ощутил привычного жара. По щиколоткам скользнул ветерок.
Может, ночью прошёл дождь? Может, ветер принёс другую погоду, пока он спал? Нет. Он ещё раз взглянул на термометр. Жарило так же, как вчера. И позавчера.
Погода тут была ни при чём.
Подойдя к окну, Томас высунулся наружу. Солнце тут же обожгло кожу, и он одёрнулся. Люди на набережной отмахивались веерами, платками, газетами. Не было ни признаков дождя, ни каких-либо других перемен. Даже скамейки пустовали — если присесть и коснутся кованых ножек, можно было получить ожог.
При дневном свете все его мысли вдруг показались бредом. Может, в доме и правда были какие-то неполадки. Может, включалось отопление. Томас пожалел, что не проверил батареи в первые дни — тогда всё объяснялось бы куда проще.
Но взгляд сам собой скользнул к двери. В памяти всплыли соль на пороге, запах йода, капающая где-то за стеной вода. В груди неприятно стянуло.
Томас машинально попытался подобрать этому бытовое объяснение — и с раздражением понял, что больше не верит себе так легко, как в первый день.
Мысль уже зацепилась. И отпускать не собиралась.
Решив не обращать на это внимания, Томас взял полотенце, привёл себя в порядок, провёл рукой по влажным волосам — выглядел сегодня лучше, чем вчера, — и вышел в коридор.
Этаж тоже был другим. Стены больше не давили, ощущение замкнутости исчезло, ветер гулял по углам, заигрывая с занавесками у круглого окна.
Всё нормально. Как и должно быть.
Успокаивал ли он себя или просто уговаривал — сам не понимал. Но, кажется, это работало.
С первого этажа доносились голоса друзей, звон чашек и тарелок. Кто-то хихикал, кто-то ворчал себе под нос.
Он машинально посмотрел на дверь той самой подсобки и вспомнил девушку, её взгляд, то, как быстро она захлопнула дверь. Сейчас подсобка выглядела совершенно непримечательно. Её бы точно не стали писать на своих полотнах советские художники.
— Дэн уже придумал бы историю о судьбоносной встрече, — пробормотал Томас.
Когда он был в хорошем настроении, он часто озвучивал мысли вслух — будто цитату из какой-нибудь книги. Сам почти никогда этого не замечал, пока не оставался один. А в одиночестве хорошее настроение было редкостью.
Наконец он дошёл до лестницы. Обычной. Такой же чистой, без улик и следов, которые он успел себе напридумывать. Спускался неторопливо, чуть ли не с удовольствием. Больше не было желания поскорее выбраться из дома или немедленно встать под душ.
Рука коснулась перил. Тёплые, но не горячие. Ступени приятно поскрипывали, будто дерево пыталось с ним говорить. В первые дни он этого не замечал. Или, может, самому дому тогда было так же тяжело, как и ему. По воздуху тянуло чаем, чемто жареным и свежим хлебом. Запах йода всё ещё оставался, но уже на фоне. Так явно не выделялся.
До друзей оставался один пролёт. Уже различались голоса: смех Дэна, спокойный тон Виктории, суховатые реплики Сабрины, раздражённое бормотание Карлоса.
Они уже сидели за столом. Томас обвёл их приветственным взглядом. Карлос то и дело включал телефон и что-то раздражённо говорил Виктории. Та спокойно ему отвечала, временами даже улыбалась. Сабрина выглядела чуть менее недовольной, чем обычно. Дэн, как всегда, сидел с довольным видом и набитым ртом.
Взгляд скользнул по столу — Томас уже прикидывал, что попробует первым, — и не сразу заметил, что рядом есть кто-то ещё. Её движения были плавными, аккуратными. Белое платье, как те занавески наверху, мягко струилось при каждом шаге. Казалось, она не ходит, а плывёт. Русые волосы спадали на плечи и спину. Она разливала чай по опустевшим чашкам.
Он узнал её — ту самую девушку из подсобки. При дневном свете она казалась ещё спокойнее, ещё мягче, и именно это сбивало с толку. Всё в ней было цельным: движения, голос, светлое платье, волосы, собранность. И всё же взгляд не складывался с остальным, будто в знакомый образ вставили чужую деталь.
Томас смотрел дольше, чем следовало. Не из-за красоты, хотя ею девушка обладала. Он пытался поймать, в каком именно месте это ощущение даёт трещину.
— Ну, раз все в сборе, — сказал Дмитрий Александрович, разворачиваясь от буфета, — познакомлю вас как следует. Это Марина. Помогает мне по дому.
Она выпрямилась и обернулась. Хрупкая, стройная, какая-то обволакивающе спокойная.
— А это мой помощник по хозяйству, Зейн, — добавил старик, указывая в сторону веранды, где у перил стоял мужчина с сигаретой.
Томас посмотрел туда. Зейн коротко кивнул, не отвлекаясь от курения. Но важнее было не это, а взгляд Зейна. Не любопытный, не ревностный, не случайный — слишком собранный для обычного внимания. Так смотрят не на понравившегося человека, а на источник возможной беды.
Проследив за этим взглядом, Томас понял: Зейна не интересовали ни гости, ни хозяин дома, ни сам завтрак. Он следил только за Мариной.
— Чая?
Мелодичный голос коснулся его. По спине пробежали мурашки. Томас и не заметил, как Марина подошла с чашкой. Он снова поднял на неё взгляд.
Её лицо светилось изнутри, черты были такими же плавными как движения. Притягивала не красота сама по себе, а вся она целиком: мягкость голоса, лёгкость жестов, эта тихая, почти убаюкивающая плавность.
И именно поэтому глаза пугали сильнее.
Тогда, у подсобки, они просто насторожили его. Теперь, когда Марина стояла так близко, он смог рассмотреть их лучше. Они совсем не вязались с её внешностью — мягкой, тёплой, хрупкой. Неяркие, будто замутнённые, как вода в жару. Почти безжизненные.
Томас кивнул, взял чашку и слишком быстро сел за стол — резко.
«Это было грубо», — подумал он, но решил не возвращаться к этому. Оставалось надеяться, что никто не заметил.
— Наконецто мы с тобой познакомились, — сказал Дэн.
Томас сразу понял, что Дэн включил свой привычный режим — тот самый, в котором любая новая девушка казалась ему сначала вызовом, потом развлечением. Но интересовал Томаса сейчас не Дэн. С ним всё было ясно заранее. Гораздо важнее было другое: как на это отреагирует Марина.
— Простите, что не представилась раньше. Мне нездоровилось, — ответила Марина сухо и слишком ровно.
— Зря вы так. Я мог бы поставить вас на ноги в тот же вечер, как мы приехали. Just call me, — продолжил Дэн.
Его наглая улыбка, казалось, блестела ярче солнца. Томас ждал ответа. Сабрина закатила глаза. Виктория, не обращая внимания, о чём-то тихо спорила с Карлосом. Дмитрий Александрович только вздохнул и ушёл на кухню — видимо, такие сцены были ему не по душе.
— Думаю, отлежаться пару дней было достаточно, — ответила Марина.
Она не оборвала его и не подыграла ему — просто ответила так, будто его интонация до неё не дошла.
Томас невольно ухмыльнулся. Он хорошо знал Дэна: того обычно цеплял не отказ, а отсутствие ожидаемой реакции. Но сейчас важнее было другое — Марина не защищалась и не смущалась. Она словно берегла силы, не желая тратить их даже на раздражение.
И это почему-то успокоило Томаса сильнее, чем должно было.
Марина снова занялась делами: что-то убирала, переставляла, относила на кухню, возвращала в буфет.
Разговор за столом оживился. Друзья снова заговорили о планах на день, а Томас спокойно завтракал. В такие моменты он обычно был молчалив. Да и, честно говоря, ему было всё равно, куда идти: их компания умудрялась находить приключения даже на пустыре.
— Ладно, тут плохой интернет, — возмущался Карлос. — Но хотя бы дозвониться я могу? Почему сигнал такой нестабильный?
— Для этого места это нормально. Тебе нужно просто подняться куда-нибудь повыше, — объясняла Виктория.
— Это какой-то pésimo отпуск. — Карлос демонстративно отбросил телефон на середину стола.
— Потому что ты не сидишь круглосуточно в своих чатах? — фыркнула Сабрина.
Карлос хотел ответить, но Дэн не дал ему такой возможности.
— Эй, ребята, да это же лучший отпуск. Без связи, без интернета — только мы и красивые девушки в купальниках.
Последнюю фразу он произнёс нарочито громко и покосился в сторону Марины. Та никак не отреагировала. Томас продолжал наблюдать за ней, иногда переводя взгляд на Зейна, иногда — на Дмитрия Александровича, мелькавшего на кухне.
Конечно, насчёт лучшего отпуска Дэн лукавил. Томас знал: сказал он это в первую очередь, чтобы задеть Викторию. Ничего злого в этом не было. Дэн не стремился кого-то по-настоящему обидеть — ему просто нравилось вытаскивать из людей реакции. Томас иногда сравнивал его с повербанком: когда нужно, тот подзаряжал всех вокруг, но и время от времени требовал подпитки.
— Кстати, когда мы были на рынке, я слышала, как местные обсуждали какой-то труп.
Голос Виктории заставил Томаса замереть. Он прислушался, но не стал поворачиваться — не хотел показывать, как легко его этим зацепить.
— Отлично. Ты привезла нас в дыру без нормальной связи, в которой ещё и орудует маньяк?
Это был риторический вопрос. Сабрину тема не испугала и не заинтересовала — просто дала очередной повод выразить недовольство.
— Ну, во-первых, про серию убийств никто не говорил, — начала оправдываться Виктория.
— А во-вторых, всякое бывает. Не порти нам идеальный отпуск, Бри, — съязвил Дэн.
Тут Томас всё-таки посмотрел на Викторию. Казалось, ещё немного — и она отлупит Дэна первым, что попадётся под руку.
— Я слышала, что местные говорят про русалку. Якобы она выела мужику глаза и утопила, — под конец Виктория явно попыталась перевести всё в разряд нелепых слухов. Но голос у неё всё равно дрогнул.
Он заметил, как она едва заметно поёжилась, хотя сквозняка почти не было.
— Ну, это же стихия Томаса. Но он отчего-то молчит. Неинтересно? — спросил Дэн.
— Или он это уже слышал, — ухмыльнулась Сабрина.
Томас уже искал взглядом Марину. Нашёл сразу. Она замерла всего на секунду. Потом движение вернулось, слишком плавно, будто ничего и не было. Для остальных это наверняка осталось незаметным. Но не для него. Затем он посмотрел на Зейна. Тот снова следил за Мариной, стряхивая пепел за пределы веранды.