Избранные рассказы
Mike The
Mike The: перевёртыши
Юмор и драма, ужас и лирика, фантазия и реальность – все это содержится в замечательном коктейле, который приготовил для вас один из самых необычных писателей современности Mike The.
Рассказы могут содержать нецензурную брань, лучики добра и следы орехов.
Mike The
Избранные рассказы
Книжное издательство Бабицкого
* * *
Роман для протагониста
Дорогая Якобина, ты же меня знаешь: когда меня режут, я терплю, но когда дополняют, становится нестерпимо.
Из кинофильма «Тот самый Мюнхгаузен»
Совсем молодой главный герой по имени Кеша томился в неведенье. Сосредоточенный, в высоком цилиндре и шлёпанцах, он сидел на последнем абзаце и нервно курил. Иногда болтающийся шлёпанец цеплял колонтитул, тогда Кеша вздрагивал, ёжился и вдумчиво сплёвывал, стараясь попасть в циферку «8», притаившуюся на краю страницы. Смешное, должно быть, со стороны зрелище. Смешное. Но не до смеха.
Николай, его автор, ушёл в издательство ещё утром. Ушёл решать судьбу новой рукописи, а значит и его – Иннокентия. Туда-сюда, здесь же всё рядом, недалеко… И нету, и нету… и сил тоже нет – свихнешься от ожидания. Пожалуй, более опытным, растиражированным протагонистам не привыкать – заскорузлая, тёртая братия. Смельчаки, растудыть! А ведь первый раз был у каждого. И даже у них. Причём, не просто первый из многих, а, возможно, единственный. Другими словами – последний. А там забвение, тлен… – и этого в стол. Вон их – два ящика похеренной колькиной макулатуры. Один на одном – в братской могиле. Такие красивые и такие ненужные.
Наверно, и я.
Николай вернулся под утро – тяжёлый и абсолютно неудержимый в своей порывистой поступи. Не раздеваясь, прогнал до окна, оттуда обратно и, замерев на мгновение, повалился на стул.
– Врёшь – переигрываешь, – брезгливо процедил Иннокентий. Сто раз смирившегося с собственной участью, сейчас его неосознанно тянуло на колкости.
Ответом был ироничный смешок. Их взгляды встретились, и теперь по глазам, по лукавому прищуру герой уловил нечто загадочное, заставившее всё его тщедушное тельце собраться, словно перед прыжком.
– Да говори же… блин… не молчи! – давясь внезапно нахлынувшим нетерпением, прошипел он. – Взяли? Рукопись… А?! Ну скажи, взяли?! нет?!
– Нет, не взяли, – обрубил Николай и с ехидством осклабился. – Правда, это не всё. Ты представляешь, сказали, ты им понравился. Ага, сильно-сильно. Но не рассказ – рассказ им не нужен. Роман подавай. Дикие времена: ничего не читают – только романы.
Про такой поворот Иннокентий не думал, а потому растерялся. Хорошо это? Или плохо? Или всё сразу? О романах он имел лишь общее представление. Больше страниц, больше героев… Вроде и всё. Так в чём же загвоздка?
– А в том, что романов я не пишу, – развёл руками писатель. – Не могу. Не получается. Понимаешь, не прёт. Засыпаю на середине. Не хотел огорчать, но, похоже, будущего у тебя не предвидится.
– У меня? Ха, тогда уж у нас, – холодно подметил герой и насупился.
К его удивлению, Николай не смутился. Дорога домой была долгой, и тот успел всё обдумать. А также проклясть и смириться.
– Балда, давай хоть попробуем. Вдруг всё же получится? – задёргался Кеша, предчувствуя неизбежный конец. – Смотри, герой у тебя уже есть – осталось чуть-чуть. Ты только начни, а я подхвачу. Я же понравился – сам сказал, что понравился. Значит, способный, а это полдела. Только скажи, покажи, как всё надо. Книг вон пять шкафов – они же смогли. Поглядим, как у них, и сделаем так же. Терять-то чего?
Здесь Иннокентий не врал – терять им действительно было нечего. Сказать по правде, писателю и самому давно мечталось замахнуться на что-нибудь фундаментальное, а тут такой шанс – свалить большую часть работы на добровольца. В конце концов, если даже машины сами себя собирают, почему бы и героям не озаботиться собственными приключениями? И если поначалу идея казалась бредовой, то теперь при более пристальном рассмотрении выглядела всё интереснее.
– Хорошо, выбирай, – согласился Николай, выкладывая перед Иннокентием запылившихся классиков. – Только смотри, дело серьёзное, не развлекушка. Потому для начала – тебя зовут Герольд. И не надо, не спрашивай – всё равно не понравится.
* * *
День клонился к закату. Из полей тянуло дымком и запахом свежескошенных трав. Небо над головой, привычно-белёсое, выгоревшее от летнего зноя, теперь, словно вкусив вечерней прохлады, наливалось черноплодным бархатным соком. В такую погоду мужики не торопились разойтись по домам, потому то тут, то там ещё удавалось приметить запоздалых косарей, а прислушавшись, и уловить их усталую, но довольную перекличку.
Багровеющий диск остывающего светила величественно и неторопливо, словно знатный барчук, плыл над лесом. Хотелось непременно дождаться, когда он вот-вот зацепит почерневшие огарки заострённых еловых макушек, и, завалившись за горизонт, полыхнёт закатным пожаром. В такие минуты мысли о мирской суете словно растворялись в течении времени. Момент настроения, момент благодати. Долгожданный момент божественной истины…
Иннокентию Герольду ещё никогда не доводилось видеть солнце так долго. Птицы свистели, мужики – перекликались, солнечный диск… плыл, но почему-то никак не заваливался. Всё вокруг словно замерло, но замерло в каком-то волшебном движении. Картинка ползла, шевелилась, но при этом никак не менялась.
Непривыкший к тихой мечтательности, Герольд смотрел на происходящее скорее с тревогой, чем с умиротворением. Должно быть, именно так бывалый часовщик разглядывает будильник: тикающий, но с переклинившими стрелками. Неужели заело? Подпихнуть? Подогнуть? Хотелось хоть какого-то действа, и тут, словно по заказу, из ближайших кустов вспорхнула сорока.
Тёмной закорючкой птица скользнула по небосводу, подскочила к покосу и, оглядевшись, принялась деловито расшаркиваться в поисках возможной поживы. Орудуя лапками, словно миниатюрными граблями, она старательно разгребала траву, обнажая ценности, и, попробовав клювом, неизменно отбрасывала, переходя в своих стараниях дальше, по полосе. Точь-в-точь привередливая купчиха, зарывшаяся в сундуках со старым тряпьём.
«Э-ге-гей!» – донеслось из полей. «Э-гей», – подумал в ответ Иннокентий. Внезапный ветерок легонько скользнул по плечам, потрепал его топорщившиеся из-под цилиндра кудри и, облизав холодком выпиравшие из шлёпанцев пальцы, направился к лесу. Тем временем купчиха-сорока, отбросив очередную безделицу, перелетела на новое место, где принялась с прежним усердием тормошить всё подряд.
Зевнув, герой вернул взгляд с сороки на солнце – солнце клонилось. Чертовщина какая-то – похоже, пора было двигаться дальше. Эй, там, наверху!
* * *
– Ага, говорю, пришёл, так садись, – захлюпала улыбчивая старушенция, вытягивая из-под стола небольшую скамеечку.
– Да я вот… того… – только и нашёлся главный герой. Обалдевший от столь стремительной смены декораций, он растеряно озирался.
На окнах тюль, рядом – старый диванчик, в углу буфет с фигурной посудой. И запах такой, устойчиво-луковый с толикой затхлости. По всему выходило, что из полей он попал в крестьянскую избу, вот только… Впечатление портили замаскированный кружевной салфеточкой монитор и серебристый мобильник, лежавший здесь же, неподалёку. Скорее всего, его перекинуло во второе произведение той же книги.
– Чего стоишь, говорю? Проголодался с дорожки? Ну, садись, не робей. Сейчас обед делать будем, – напомнил о себе беззубый рот. – Зовут-то хоть как?
– Меня?.. Меня – Герольд.
– Чего?
– В смысле – Кеша.
– То-то же. А меня знаешь как? Хая Залмановна Блехман. Прямо как эту, ну… все её знали. Вот тебе, Кешенька, такую тарелочку, такой вот он ножичек и такую вот эту, – последним бабушка подпихнула ведро, наполовину наполненное очищенной картошкой. – Значит, смотри-запоминай. С пола берёшь, шкурки вот так, значит, в тарелочку, а эту вот в это… м…
– В ведро?
– Да. Только ты слушай. Так вот берёшь… И сильно не жми. Чтобы по самому, тоненько-тоненько. И смотри не порежься. Так – стой, погоди. Дай сюда, вот, возьми… вот – вот этот. Этим не страшно. Брат всегда этим чистил. Знаешь, возьмёт такой в одну руку, другой поднесёт и начинает. А начинает с этих… с глазков. Всегда. Чтобы первыми. Вот они – видишь? – говоря это, старуха пихнула под нос уже усевшемуся герою голубоватый клубень. – Ага, сорт такой. Самый этот. Сейчас не достать. А брат вот достал. Прямо у этих. И главное, взял так, всё сразу. Обычно не то, а тут – вот те на. И ладно бы где-нибудь, ан нет – прямо здесь. Вот и думай теперь. А то каждый, конечно… Думают там. А тут оно вот как. Всё надо уметь. Ну что? Получается?
Увы, у Герольда не получалось. Чистить картошку ему ещё не доводилось – он подолгу крутил в руках каждый клубень, примеряясь и боясь ошибиться. Да ещё тупой нож – скользя по твёрдой кожуре, то и дело норовил соскользнуть, а то и вообще – выпасть из грязных пальцев.
К счастью, паренёк быстро смекнул, что интересовал бабульку исключительно в качестве слушателя. Вся же чехарда с картофелинами служила лишь поводом, дабы привязать к себе собеседника.
– А когда-то сама всё. Вот этими вот своими руками, – продолжала бабушка Блехман, ловко орудуя инструментом. – Утром проснёшься, раньше всех, чтобы первой. Лопату берёшь и идёшь, и до вечера. И главное эти такие, мол, надо ж тебе? А как я без этого? Интересные прям. Это ж вся моя жизнь. Верно я говорю? А то ж иначе никак. И пусть теперь думают, а мне всё равно. Пусть что хотят, мне вот не жалко. И кожицу тоненько – ни разу не ошибилась. Они так разве умеют? И брат всегда тоненько. Сперва глазки, а потом… Вот, вот так вот. Но чтобы совсем. Гладенько-гладенько. Вот, посмотри.
Спустя два часа Герольд понял, что обеда не будет, хотя теперь он знал про него всё. И про картошку, и про морковку, как их обжаривать, как доводить до кипения, как подавать… А ещё про плохую погоду: про давление и про жару. Про после жары, то есть про холод. Потом про налоги, про пенсии и, главное, про соседского Бобика, который… лохматая_гадина_погнался_за_белкой_свалился_в_колодец_а_хозяин_не_лучше_пришёл_и_сказал_ах_вы_такие-сякие_ваш_колодец_вы_и_вытаскивайте_а_то_засужу_тут_всех_никому_мало_не_покажется_сволочь_какая_ага?
Здесь Герольд подумал, что единственный шанс заткнуть старушенцию – это покончить с картошкой. Он подналёг, стал прикидывать, сколько осталось, и с ужасом обнаружил, что за всё это время картошки в ведре не прибавляется. Господи! Что ж за такое?! И только старушка была на подъёме.