Муха в янтаре

Глава 14. Наследие

Тронный зал был пуст, и это было непривычно.

Обычно в это время здесь толпились просители, советники, стража и все те, кто считал своим долгом находиться поблизости от императора, чтобы вовремя вставить слово, подлизаться или просто напомнить о себе. Но сегодня император приказал никого не впускать, и зал погрузился в ту самую тяжёлую, звенящую тишину, которая бывает только в местах, где недавно было много людей.

Император сидел на троне, и лицо у него было таким же, как всегда — тяжёлым, усталым, будто каждый день он носил на себе груз, который с каждым годом становился всё больше. Возможно, что имперский венец, лежавший на его голове столько веков, дает о себе знать.

В центре зала, перед троном, на одном колене стоял человек. Не стражник и не придворный, а обычный человек в дорожной одежде, с пылью на сапогах и с тем особенным выражением лица, которое бывает у тех, кто только что проделал долгий путь и теперь ждёт, когда его наконец выслушают. У императора везде есть уши, везде есть те, кто предоставит информацию взамен на неприкосновенность семьи. У этого человека было особое задание, поэтому информацию император ждал с нетерпением.

Шпион был немолодым. Лет пятидесяти, может, больше — по лицу не поймёшь, потому что такие лица, как у него, встречаются у людей, которые всю жизнь провели в дороге и научились не показывать ни усталости, ни страха. Одет он был просто, но добротно: тёмная рубаха, кожаный жилет, штаны, заправленные в сапоги, и плащ, который знавал и дождь, и пыль, и ночные переходы. На поясе висел нож, но не для боя — для работы. Такие ножи берут с собой, когда режут верёвки, строгают палки для костра или чинят упряжь. Он стоял на одном колене, и в его позе не было ни подобострастия, ни гордости. Просто человек, который знает своё место и не пытается его изменить.

— Говори, — сказал император.

Шпион набрал воздуха и начал:

— Ваше величество, госпожа Ханкабатт готовится к практике вместе со своим классом. Всю эту неделю она проводила ежедневные тренировки для них. Сегодня они были на рыночной площади — закупали одежду, обувь, припасы. Как я понял, академия все оплатила из своего бюджета. Она сама следила за покупками. Дисциплина жёсткая, никого не отпускала от себя далеко. Кроме разве что помощника артефактора, который отправляется с ними в качестве технического специалиста. Но к ней тоже было особое отношение. Поговаривают, что эта девчонка пришла вместе с ней, когда бывший генерал вернулась после отшельничества, но достоверность подтвердить не могу, — он откашлялся и продолжил. — За покупками следила лично, проверяла каждую вещь, торговалась с торговцами, не позволяла ученикам разбредаться. Держит их в ежовых рукавицах. А еще мне показалось, что она к ним привязалась, — он помолчал, подбирая слова. — Больше ничего примечательного не было.

Говорил он ровно, без запинок, но и без желания понравиться. Он не пытался угадать, что император хочет услышать, и не пытался смягчить то, что видел. Он просто докладывал. Как докладывают о погоде или о ценах на зерно. И в этом было что-то, что вызывало уважение, — потому что в тронном зале редко встретишь человека, который не играет.

Император не сказал ничего. Он смотрел куда-то в сторону, поверх головы шпиона, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он чуть шевельнул пальцами — короткий, ленивый жест, означавший «иди». Шпион поднялся и в поклоне, не поворачиваясь спиной, пошёл к выходу. После того, как двери захлопнулись за ним, воцарилась тишина.

И вот тогда, когда в зале не осталось никого, кроме императора, из-за трона — из самой ниши, которую любой на месте шпиона считал бы пустой, — вышла фигура.

Это был эльф. Высокий, худой, с кожей настолько бледной, что она казалась почти прозрачной, и с длинными, чуть заострёнными ушами, которые он не прятал. Одет он был в тёмную, струящуюся, дорогую мантию, и двигался тихо, почти беззвучно, как вода, которая течёт по камню. Он часто стоял рядом с императором, но мало кто слышал, как он говорил, всегда молчал так, что о нём забывали, и только теперь стало ясно: он молчал не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что предпочитал слушать.

А за одной из колонн, в тени, куда почти не попадал свет, стоял молодой человек.

Он не прятался — во всяком случае, не так, как прячутся воры или заговорщики. Он просто стоял там, где его не было видно, и, судя по тому, как уверенно он это делал, стоял так не в первый раз. Высокий, с прямой спиной, которую ему, видимо, вбили в детстве наставники. Одет дорого, но не броско: тёмно-синий камзол, расшитый серебряной нитью, светлая рубаха под ним, кожаные сапоги, начищенные до блеска, и кинжал в простых ножнах на поясе — без гербов и драгоценностей. Лицо правильное, почти кукольное, но с жёсткой линией подбородка. Глаза — голубые, ясные, внимательные. Волосы — светлые, коротко стриженые. Его никто казалось не замечал, но он видел все происходящее. Он уже слышал, что Ясарида вернулась, но подробностей никто рассказать не мог.

— План не сработал, — сказал советник, и голос у него был ровный, спокойный, как у человека, который не привык повышать тон, потому что от этого его слова не становились весомее. — Мы рассчитывали, что она придёт во дворец, встанет на колени и будет умолять за своих учеников.

Император пошевелился. Медленно, тяжело.

— Но она не пришла, — сказал он.

— Не пришла, — согласился советник. — И, судя по всему, не придёт. Она выбрала другой путь. Она идёт с ними. И судя по всему, не как сопровождающая, которая будет отсиживаться в стороне, а как наставник, который будет драться за каждого из них. Мы рассчитывали, что она не сможет сидеть на месте, видя несправедливость, но не учли, что она даже не попробует изменить наше решение. А еще не учли, что она к ним привяжется.

— Она всегда была упрямой, — сказал император, и в его голосе было что-то, чего шпион никогда раньше не слышал. Не злость и не раздражение, а что-то похожее на усталую, старую тоску.

— Упрямство — это то, что делает её опасной, — сказал советник. — И то, что делало бы её полезной, пляши она под нашу дудку. Сейчас она — проблема. Если вдруг она решит пойти против короны, то просто так мы не избавимся от нее. Она известна и уважаема во многих кругах. Поэтому стоит ее взять под контроль.

Он помолчал, и в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная тень.

— Мы можем попробовать надавить ещё раз. Через академию, директора. Через кого-то из учеников. Нынешняя угроза для учеников недостаточно веская. У них неплохие шансы вернуться живыми, и ведьма прекрасно это знает. Нужно поставить все так, чтобы угроза для детей была значительнее.

— Нет, — сказал император. И это было сказано так, что советник тут же замолчал. — Пусть делает, что хочет. Если она не пришла умолять — значит, не придет. Мы не будем загонять её в угол. По крайней мере, не сейчас.

Советник склонил голову. Медленно, так, как склоняют голову перед тем, чью волю признают, но не разделяют. И было видно, что этот эльф — не просто советник. Он тот, кого император действительно слушает, чей голос имеет больший вес, чем чей-либо еще.

Эльф сделал шаг вперёд — ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем позволял этикет. И на секунду его рука, тонкая, длинная, с бледными пальцами, легла на плечо императора. Не сильно и не властно, но в этом прикосновении было что-то, от чего воздух в зале стал тяжелее. Император на мгновение замер, и его глаза — молодой человек видел это отчётливо — на секунду стали пустыми. Не закрылись и не затуманились, а именно опустели, как будто из них вынули всё, что делало их живыми, и оставили только оболочку. Взгляд был направлен вперёд, но не видел ничего. Дыхание стало ровным и медленным, как у человека, который спит с открытыми глазами. И в этой пустоте не было ни покоя, ни облегчения — только отсутствие.

Это длилось всего секунду. Может, меньше. Потом советник убрал руку, и император моргнул, и его взгляд снова стал осмысленным.

Видя это, молодой человек за колонной сжал кулак. И сделал себе зарубку на будущее: разобраться в этом. Потому что то, что он сейчас увидел, было важнее всего, что он слышал.

Советник отошёл в сторону, снова растворяясь в тени, и вот тогда мужчина повернул голову к колоннам.

— Долго ты там собираешься стоять? — спросил он.

Молодой человек вышел из тени. Не спеша, не прячась больше, но и не торопясь — он не удивился, что его заметили. Если бы он хотел никто бы даже и не заподозрил его присутствие.

— Отец, — молодой человек склонился в поклоне.

Император поднял на него глаза. Долго смотрел, и в этом взгляде было столько всего сразу — усталость, раздражение, может быть, что-то похожее на нежность, — что молодой человек на секунду замер, не зная, как продолжить. Но он привык играть и привык выигрывать.

— Я слышал, — сказал он, — про Ханкабатт и практику.

Император молчал, дожидаясь продолжения. Не просто так же наследный принц завел этот разговор.

— Позволь мне поехать, — сказал молодой человек. — Я прослежу за ними. Разведаю обстановку на границе, заодно присмотрю за этим классом. Если она не пришла сюда, это не значит, что мы не должны знать, что там происходит.

Он говорил ровно, спокойно, без нажима — так, как учили его наставники по дипломатии.

Император долго молчал, взвешивая все “за” и “против”. А потом — молодой человек видел это по его лицу — что-то в нём дрогнуло.

— Поезжай, — сказал он. — Но помни: империи нужен наследник. Не трать свою жизнь понапрасну.

Молодой человек кивнул и поклонился. Развернулся и пошёл к выходу. В груди у него что-то сжималось, горячее и нетерпеливое, как у ребёнка, который знает, что скоро увидит то, что ждал очень, очень долго.

Двадцать лет.

Он не видел её двадцать лет.

***

Он нашёл Антерро на западной башне.

Это было единственное место в академии, где брихт появлялся чаще, чем в своей комнате, и куда почти никто не заходил, потому что подъём был крутой, а с высоты открывался вид на столицу — на черепичные крыши, на узкие улицы, на огни, которые зажигались в окнах с наступлением темноты. Антерро сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел вниз, и его силуэт в свете луны казался почти призрачным — серебристые волосы чуть блестели, да белые крылья, сложенные за спиной, выделялись на фоне ночи, как куски мела на грифельной доске.

Джаварри поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо, и всё равно каждая ступенька скрипела под его сапогами, и этот скрип отдавался в тишине башни громко, как удары молотка по гвоздю. Антерро не обернулся. Он вообще редко оборачивался на шум, — то ли не слышал, то ли не считал нужным реагировать, то ли просто был где-то далеко, в своих мыслях, куда не долетали звуки внешнего мира.

— Бессонница? — спросил Джаварри, останавливаясь в паре шагов.

Антерро медленно повернул голову. Его единственный глаз — чёрный, неподвижный — смотрел на Джаварри без удивления, без раздражения, без интереса. Второй, белый и незрячий, был прикрыт волосами, и от этого лицо казалось ещё более чужим, чем обычно.

— Я не хочу спать, — сказал он тихо. — Я смотрю.

— На что?

— На город. На огни, — он помолчал. — Там внизу жизнь. Люди ходят, разговаривают, ссорятся, мирятся. А здесь тихо. И можно делать вид, что тебя не существует.

Джаварри усмехнулся. Криво, без веселья. Он не знал, как начать разговор, который пришёл вести, и от этого чувствовал себя неуютно — как человек, который держит в руках что-то хрупкое и боится раздавить.

— Я пришёл не просто так, — сказал он наконец.

Антерро молчал. Он умел молчать так, что это не казалось неловким. Просто тишина. Просто время, которое течёт мимо.

Джаварри вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист. То самое письмо, которое он не сжёг. Он не стал его разворачивать сам, просто протянул Антерро, и в свете луны бумага казалась серой, почти неразличимой.

— Прочитай, — сказал он. Слова не шли на язык, и он предпочел просто предоставить информацию, а дальше уже действовать по ситуации.

Антерро посмотрел на письмо. Потом перевел взгляд на Джаварри. Развернул медленно, аккуратно, как разворачивают что-то, что может рассыпаться в руках. И начал читать.

Сначала ничего не происходило. Антерро читал, и его черты оставались такими же, как всегда, — спокойными, отстранёнными, будто он смотрел сквозь строки куда-то далеко. Но постепенно, строка за строкой, что-то начало меняться. Сначала чуть дрогнули брови, сузился зрачок. Потом побелели костяшки пальцев, сжимавших бумагу. И когда он дочитал до конца, лицо у него было таким, каким Джаварри не видел его ни разу за всё время, что они учились вместе.

Он не был спокойным или отстранённым. В нём была ярость — тихая, глубокая, как подземная река, которая не шумит, но размывает камень. И под этой яростью, где-то на самом дне, пряталось что-то ещё. Что-то, что Антерро, видимо, сам не ожидал в себе найти. Страх. Или растерянность. Или то и другое сразу.

Он пробежался по строкам еще несколько раз, убеждаясь в том, что зрение его не обманывает. Сложил его, медленно, очень аккуратно, и поднял глаза на Джаварри.

— Это правда? — спросил он. Голос был ровный, но в нём звучала растерянность.

— Насколько я могу судить — да, — сказал Джаварри. — Это писали люди, которые знают, о чём говорят.

Антерро смотрел в пол. Его пальцы, всё ещё сжимавшие письмо, чуть подрагивали, и Джаварри впервые увидел, что этот брихт, оказывается, умеет чувствовать. Просто не показывал. Носил всё в себе, как носят камень за пазухой, — тяжело, но привычно.

— Значит, меня должны были убить, — сказал Антерро наконец. — Но не потому что я слабый. Не потому что я не выжил бы. А потому что кто-то когда-то испугался, что я… что кто-то из нас… — он замолчал. Смотрел в стену, и в единственном зрячем глазу металось что-то, чего Джаварри не мог прочитать.

— Да, — сказал он просто. — Все из-за пророчества, которое понтифик получил однажды. “Белое крыло, что не знало неба, коснётся венца, что хранит гора…”

— “Не меч, но судьба, не огонь, но время сметут того, кто правил вчера”, — закончил за него Антерро. — Все это только потому, что страх потерять трон сильнее человечности.

Антерро закрыл лицо руками. Долго сидел так. Потом отнял руки и посмотрел на Джаварри, и в этом взгляде было столько всего сразу — злость, растерянность, страх, ярость, — что, казалось, он сам не знает, что с этим делать.

— Это нормально, — спросил он вдруг, — что я теперь не знаю, что делать? Что я зол? Я ведь не злился, когда узнал, что нас убивают, потому что мы слабы. Хотя по сути это мало что меняет. Убийство есть убийство. Но мне было проще оправдать эти убийства по такой причине. Ведь и я сам тоже слаб, моя жизнь — сплошные мучения. Поэтому понимал, что обрекать других на такое существование…

Джаварри смотрел на него. И вдруг, неожиданно для самого себя, улыбнулся. Не криво. Не горько, а искренне.

— Да, — сказал он. — Конечно, нормально. Я вот, например, ненавижу своего отца, но не за то, что он отказался от меня, а потому что он ужасная личность. Не как отца, а как короля. Так что, можно сказать, мы в одной лодке.

Антерро смотрел на него долго. А потом — впервые за всё время, что Джаварри его знал, — что-то похожее на улыбку тронуло его губы. Слабое, почти незаметное. Эта была скорее улыбка облегчения.

Они сидели на подоконнике западной башни, и ночь за окном была тихой и тёплой, и где-то далеко внизу, в столице, гасли последние огни. Антерро говорил медленно, тихо, как будто каждое слово давалось ему с трудом, и Джаварри слушал, не перебивая, потому что понимал: то, что сейчас происходит, — не обычный разговор.

— Многие удивляются, когда видят живого белокрылого брихта. Меня должны были убить, — сказал Антерро, глядя в окно. — В тот же день, когда я родился. Я был белокрылым, а белокрылых не просто убивают, а приносят в жертву. Это ритуал во славу дракона. И перед тем, как принести в жертву, ставят клеймо. Метку жертвы. Чтобы драконы знали, кого принимают.

Он помолчал, и Джаварри увидел, как его пальцы чуть сильнее сжали край подоконника.

— Мне поставили клеймо сразу после рождения. Говорят, что такие, как я, не выживают после этого. Слишком слабые. Но я выжил. И тогда один брихт, кто был при храме, пожалел меня. Он завернул меня в тряпки, отнес в общину виряв подальше от Нубарри. Вирявы не любят брихтов, но детей не бросают. Меня растили при храме. Это не было счастливым детством, но всяко лучше смерти. И мне постоянно напоминали это. Что я жив только потому что они пожалели меня.

Он замолчал ненадолго, и Джаварри не торопил его. В башне было тихо, только ветер шевелил ставни, да где-то внизу, на улицах столицы, лаяла собака.

— А потом мне подрезали крылья, — сказал Антерро ровно. — Я не помню, кто именно. Помню только, что это было в храме, и что мне сказали, что так надо. Что белокрылый не должен летать. Мне перерезали сухожилия, и с тех пор я не могу даже шевелить крыльями. Они просто висят за спиной, как два куска мяса. Иногда я забываю, что они у меня вообще есть. А иногда вспоминаю — и тогда становится трудно дышать. Не понимаю, почему они оставили их вообще. Могли просто отрезать, чтобы они не висели грузом напоминания о том, что мне могло быть доступно. Возможно, в этом и была суть.

Джаварри смотрел на него, и в груди у него что-то сжималось, тяжелое и холодное. Он много чего слышал о белокрылых. Например, что они никогда долго не живут, что все они умирают после рождения. Одно дело — слышать ложь и думать, что это правда. И совсем другое — узнать как все в действительности. И ужасно осознавать, что избежав участи умереть, Антерро так и не ощутил свободы. Говорят, что нелетающие брихты — ходячие покойники, ведь воздух и небо — их суть.

Джаварри не стал ничего говорить. Не стал утешать. Просто сидел рядом, и этого было достаточно. Антерро, кажется, и не ждал утешения. Он просто хотел, чтобы кто-то услышал.

Прошло какое-то время, прежде чем Джаварри заговорил сам. Просто чтобы заполнить тишину чем-то настоящим. Утешений не требовалось, а молчать казалось неправильным.

— Моя мать — служанка, — сказал он. — Она эльфийка, но кожа у неё тёмная, намного темнее, чем у тех, кто считается «чистым». Она всю жизнь работала в доме моего отца. Стирала, убирала, готовила. Он её даже не замечал, пока не решил, что она достаточно красива для одной ночи. Результатом этой ночи стало мое рождение. И он меня не признал, потому что я бастард. Потому что я грязь. Потому что чистота крови для них важнее живых детей.

Он вытащил руку из-под плаща и показал браслет — серебряный, с тёмными камнями, потёртый на краях, но тщательно отполированный.

— Это мне подарила матушка на поступление в академию. Она копила на него несколько лет. Не ела, не спала, брала дополнительные смены, лишь бы только накопить. Когда она мне его отдавала, у неё руки тряслись. Она сказала: «Это тебе. Чтобы ты был не хуже других. Чтобы ты знал, что ты чего-то стоишь», — он усмехнулся, криво, без веселья. — Я ношу его каждый день, чтобы действительно не забыть.

Он замолчал, и Антерро смотрел на браслет долго, внимательно, как смотрят на что-то, что имеет цену не в деньгах, а в чём-то другом.

— Я хочу купить ей дом, — сказал Джаварри. — Она всегда мечтала о доме у моря. Говорила, что если бы у неё было море, она была бы счастлива. Она никогда его не видела. Всю жизнь прожила в доме, где работала. Всю жизнь прислуживала. Я хочу, чтобы она хоть раз в жизни почувствовала себя не служанкой. Хотя бы раз.

— Поэтому ты периодически пропадаешь? Подрабатываешь? — спросил Антерро.

— Да. По ночам, в основном. Иногда таскаю ящики, иногда пишу письма для неграмотных, иногда делаю что-то по мелочи. Из-за этого иногда прогуливаю пары, и у меня репутация бездельника.

— А что ты намерен делать дальше? — сказал Антерро.

— Хочу убить отца, — сказал Джаварри. — Не потому что он меня не признал или бросил мою мать. А потому что он одобряет убийства таких, как ты. Потому что он позволяет ставить эксперименты над живыми существами. Из-за него появились бескуды, обреченные страдать. Потому что он сидит на троне и делает вид, что всё в порядке, пока его подданные гниют заживо. Я хочу занять его место и всё это прекратить.

— Не знаю, чего хочу я. Просто хотелось бы прекратить убийства. Не горю желанием садиться на трон да и лить кровь, чтобы что-то поменять не вижу смысла. Я бы хотел изменить законы без кровопролития, если это в моих силах. И так уже слишком много погубленных жизней.

Джаварри кивнул. Он не знал, что тут можно сказать, он бы на его месте желал смерти и мести.

Они сидели на подоконнике, и ночь за окном была тихой и тёплой, и где-то далеко внизу, в столице, гасли последние огни. Каждый из них не обрел друга, не обрел соратника. Но и одними они теперь не были.

Антерро смотрел на город внизу. Джаварри смотрел на небо. И оба молчали. И в этом молчании не было ничего лишнего.