Муха в янтаре
Лербия кивнула и открыла мешок. Первым подошёл Рейес. Она протянула ему клинок — тонкий, лёгкий, с рукоятью, обмотанной кожей. И маленький амулет на цепочке. Тритон повертел клинок в руках, попробовал баланс. Улыбнулся. Но не нагло, как обычно, а искренне.
— Спасибо, — сказал он. И это было неожиданно.
Нета получила посох — длинный, с рунами по всей длине, и сумку с семенами, которая была тяжелее, чем казалась.
— Ты туда сразу весь ботанический сад засунула? — Нета явно удивилась весу.
Фельким — короткий меч с рунами на лезвии и три маленьких накопителя на ремне. Джаварри она вернула его секиру, которую она модифицировала. Антерро получил тонкие иглы в кожаном чехле и перчатки. Ребону она отдала мешочек с браслетами для всех и браслет с основным информационным хранилищем. Ей знатно пришлось попотеть, чтобы впихнуть всю информацию в небольшое хранилище. А еще она добавила поиск по информации, чтобы было легче ориентироваться в заметках.
— Я не стала давать браслеты каждому. Решила, что лучше ты отдашь их сам, — Ребон на это только кивнул и поблагодарил. Он не стал смотреть, как там все устроено, потому что Лербия регулярно подходила и уточняла какие-то моменты. Он даже видел итоговую версию хранилища, когда Лербия закончила, так что ничего нового там он не увидит.
— Ты даже это успела завершить? — Ясарида заглянула через плечо и увидела браслеты.
— Я решила, что нужно сделать все как можно быстрее. Им ведь еще и привыкнуть нужно к новым артефактам, — она покосилась в сторону студентов, которые разглядывали артефакты словно новые игрушки. — Тебе кстати такой браслет я тоже сделала. Все записи и рисунки я перенесла в основной камень в браслете Ребона, а остальные браслеты являются лишь приемниками информации. У них есть существенные ограничения по расстоянию.
— Это не страшно, — сказал Ребон. — Госпожа Ханкабатт, как думаете, стоит сейчас раздать браслеты или ближе к самой поездке?
— Если браслеты нельзя пришить к их рукам, то лучше перед самой практикой. Иначе все потеряют, — Ясарида закатила глаза, показывая, что она думает об умственных способностях некоторых личностей.
— В любом случае, — Ребон закрыл мешочек и положил в свою сумку, — работа выполнена очень хорошо, спасибо.
— А теперь продолжаем, — сказала Ясарида, повысив голос. — Новое оружие надо опробовать в спаррингах.
Она расставила их быстро. Фельким с Джаварри, чтобы оба выработали свою выносливость. Антерро поставили с Рейесом, потому что оба были не очень сильными, но вполне гибкими. И Нета с Ребоном, как самые слабые физически.
Ясарида хотела посмотреть, как они будут работать с новым оружием. И хотела посмотреть, что будет, когда эльф и бескуд окажутся друг против друга. А то уж больно часто она ловила их раздраженные взгляды на друг друге. Она решила, что лучше если они выпустят пар сейчас на полигоне, чем потом на практике они подставят всю группу.
Джаварри покрутил в руках обновленную секиру, примеряясь к ней. Фельким в это время взвешивал в руке свой тяжелый меч. Ясарида пристально следила за тем, чтобы они не перешли грань. Заметив, как оба встали в стойки и сжали оружие крепче, она приказала:
— Начали.
Первые удары были осторожными. Проверочными. Джаварри двигался плавно, но секира в его руках становилась быстрее с каждым новым замахом. Руны работали отлично. Фельким отбивал, уходил в сторону, контратаковал. Меч в его руке гудел — тихо, на одной ноте, впитывая магию и отдавая её обратно. Выглядело сражение как тренировка, но потом что-то изменилось.
Ясарида не сразу поняла, что именно. Может, Фельким слишком сильно замахнулся. Может, Джаварри решил вложить магию в секиру больше, чем нужно. В какой-то момент секира описала дугу, и ударная волна прошла в миллиметре от плеча бескуда. Фельким отскочил, и его меч — случайно или нет — полоснул по воздуху рядом с лицом эльфа.
Джаварри замер.
— Ты что, специально? — спросил он тихо.
— Специально — что? — Фельким выпрямился. — Уворачиваюсь? Нет, конечно, балет танцую, — он сплюнул на землю.
— Ты чуть не задел меня!
— Ты первый начал.
— Я не начинал. Я тренировался.
— Я тоже тренируюсь.
Они стояли друг против друга. Секира и меч. Эльф и бескуд. И между ними — история. Долгая и кровавая. Эльфы создали бескудов, обрекая на страдания. А теперь эти двое смотрели друг на друга, и в их глазах не было ненависти. Было только понимание, что они не враги, но и друзьями им никогда не стать.
— Хватит, — сказала Ясарида.
Они не услышали и продолжили кружить вокруг друг друга, нанося удары все с большей силой.
— Я сказала — хватит!
Она шагнула между ними. Посох в её руке очертил линию в воздухе и из ниоткуда появилось два ходячих трупа, схвативших их сзади. Джаварри и Фельким замерли, но сверлить друг друга взглядами не прекратили.
— Вы двое, — сказала она. — В качестве наказания убираете полигон до последней соринки. Потом помогаете комендантше с инвентарем. А напоследок идёте в библиотеку и переписываете целиком от руки «Кодекс магических дуэлей». Ясно?
Джаварри сжал челюсть. Фельким опустил глаза.
— Ясно, — сказали они в один голос.
— Тогда — марш.
Они ушли. Не оглядываясь. Ясарида смотрела им вслед и думала, что им стоит остыть. С таким отношением они не только себе навредят, но и остальных за собой потянут. “Идиоты”.
Она снова взмахнула посохом и ходячие трупы вернулись обратно в поясной безразмерный мешок. На удивленные взгляды студентов она не обратила внимания.
— Продолжаем тренировку!
***
Полигон после тренировки выглядел так, будто по нему прошло стадо: песок был истоптан, кое-где валялись брошенные деревянные мечи и посохи, у стены темнела лужа воды, которую Рейес, видимо, не рассчитал с заклинанием, а у самого края площадки лежал перевёрнутый ящик с песком, который кто-то задел в пылу спарринга. Джаварри смотрел на это и чувствовал, как внутри медленно, тягуче поднимается раздражение, но не на Фелькима, а на себя, потому что он действительно замахнулся слишком сильно, потому что позволил себе выйти из себя, потому что эльф, наследник императорской крови, пусть даже и бастард, не должен так терять контроль.
Фельким стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и не смотрел на него, а смотрел на песок и молчал. Ясарида ушла, оставив их вдвоём со словами: «Уберёте — доложите». И всё. Никаких нравоучений, никаких угроз, просто факт, и это было хуже любых слов.
Джаварри подошёл к ящику и наклонился, чтобы поднять его, а песок посыпался из щели, и он тихо выругался сквозь зубы по-эльфийски. Фельким не обернулся, но Джаварри заметил, как дёрнулось его плечо, — значит, услышал.
— Ты собираешься стоять или помогать? — спросил Джаварри.
— Я думаю.
— Это конечно полезно, особенно тебе. И о чём же?
Фельким наконец посмотрел на него, и Джаварри увидел красные глаза, тусклые, как остывшие угли, шрам над бровью и сбитые костяшки, которые тот не прятал.
— Тебе тоже бы не помешало. О том, зачем она поставила нас в пару, — сказал Фельким. — Знала ведь, чем это кончится.
Джаварри поставил ящик на место и отряхнул руки, и песок прилип к ладоням, но он не стал его смахивать.
— Знала, — согласился он. — Поэтому и поставила. Хотела посмотреть, что будет.
— Думаешь, что она хотела дать нам остыть?
Пауза вышла долгой, и Джаварри смотрел на него, чувствуя, как в груди что-то сжимается, но не злость и не обида, а что-то другое, чему он не мог подобрать названия.
— Я не хотел тебя задеть, — сказал он наконец. — На спарринге. Я просто не рассчитал.
— Знаю, — Фельким отвернулся. — Я видел, что ты оставил открытый фланг, и я мог тебя достать, но не стал.
Джаварри смотрел на его спину, широкую и напряжённую, и думал, что этот бескуд не тупой и не злой, а просто уставший, как и он сам.
— Тогда почему? — спросил Джаварри.
— Что почему?
— Ты тупой или притворяешься? Почему не воспользовался? Ты мог, и я бы не обиделся, потому что на войне так на войне.
Фельким обернулся и посмотрел на него долго и с непониманием в глазах.
— Потому что ты не враг, — сказал он. — Ты просто эльф, а я просто бескуд, и мы оба здесь потому, что кто-то когда-то решил, что мы должны ненавидеть друг друга, а мы в это поверили.
Он наклонился, поднял деревянный меч, который валялся у его ног, и бросил Джаварри, а тот поймал его машинально.
— Бери и будем убирать, иначе до ночи не закончим.
Джаварри посмотрел на меч в руке, потом на Фелькима, который уже отвернулся и поднимал разбросанные посохи, и вдруг, сам не понимая почему, сказал:
— Я не участвовал.
Фельким остановился, но не обернулся.
— В чём?
— В том, что делали с вами, с бескудами, в этих экспериментах. Я не участвовал и даже не знал, пока не вырос, а когда узнал, мне стало так противно, — он помолчал. — Я считаю это ужасным, и тех, кто это делал, нужно покарать.
Фельким медленно обернулся и посмотрел на него долго, и в его глазах было что-то, чего Джаварри не видел раньше, но это было не уважение и не благодарность, а скорее удивление, как будто он впервые увидел перед собой не эльфа, а кого-то другого.
— Покарать, — неверяще повторил Фельким. — И как ты собираешься это сделать? У тебя нет власти, нет армии, нет ничего по сути.
Джаварри смотрел на него, молчал, а потом сказал тихо, ровно и без пафоса:
— Ты же знаешь, что я бастард нынешнего короля и один из немногих, кто выжил из его сыновей, — он помолчал. — Я собираюсь убить отца и прекратить это.
Фельким смотрел на него долго, а потом медленно опустил посохи, которые держал в руках.
— Ты серьёзно? И ты думаешь, у тебя получится?
— Если не получится, то тот факт, что я выжил, становится бессмысленным. Само мое существование лишается смысла.
— Тогда можешь обратиться за помощью ко мне и к брату, — нахмурившись еще сильнее сказал Фельким.
— Поможете? Вы? — Джаварри поднял бровь.
— Я ненавижу эльфов, Ребон тоже не в восторге, — сказал Фельким. — Но я ненавижу их за то, что они сделали, а ты хочешь это исправить, значит, ты не такой, как они. И если ты пойдёшь против отца, я пойду с тобой, не потому что верю тебе, а потому что хочу увидеть, как это кончится.
Джаварри смотрел на него и впервые за долгое время, может, за всю свою жизнь, почувствовал, что он не один, что есть кто-то, кто понимает, не жалеет и не боится, а просто понимает. Возможно, у него все-таки появятся друзья.
— Ладно, — сказал он. — Тогда начнём с уборки.
Фельким хмыкнул, и в этом звуке было что-то, чего Джаварри не слышал раньше, — не смех и не насмешка, а просто тепло.
— А все-таки, как человек оказался в семье бескудов? — в голосе не было злой насмешки, больше интереса. Он смотрел на бескуда сверху вниз своими серыми глазами, словно пытаясь вывести из себя. На это Фельким лишь вздохнул.
Ему не первый раз задают этот вопрос, и каждый раз они с братом отмалчиваются, потому что история не из приятных. Она грустная, и Ребону порой снятся кошмары, поэтому они просто молчат. Промолчать решил и в этот раз, но Джаварри не унимался.
— Неудавшийся ужин или откармливаете на будущее? Или он не очень вкусный… — в этот момент ему в лоб прилетело деревянным мечом. — Эй! Ты чего вытворяешь?!
— Не задавай вопросы, ответы на которые ты все равно не получишь. По крайней мере сейчас, — несмотря на действия, он улыбнулся и продолжил убираться. Джаварри удивленно замер и тоже слегка улыбнулся, приступая к уборке.
Они работали молча, но молчание было уже другим: не тяжёлым и не злым, а просто общим. Полигон постепенно очищался от песка и брошенных снарядов, и в воздухе разливалась та приятная усталость, которая приходит после долгого дня, когда всё плохое уже позади. Ясарида, стоя у окна в коридоре, смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Может, зря она так боялась этой практики. Может, всё обойдётся. Может, они справятся.
Надежда на лучшее теплилась где-то в глубине души, робко, как огонёк в фонаре, который вот-вот погаснет, но всё ещё светит.
Но утренние новости перечеркнули всё.
***
Она узнала об этом от Вейлора — короткое послание, пришедшее с варгой ещё до рассвета. На границе Далликара, в трёх днях пути от академии, прорвалась очень крупная тварь. Погибли двое стражников. Ещё пятеро ранены. Наместник запросил подкрепление. И — самое главное — он предупредил, что прорывы участились. За последнюю неделю уже три. Вместо обычного одного.
Ясарида стояла в кабинете директора и смотрела на бумагу в руках. Буквы плыли. Или это у неё в глазах рябило. Она не знала.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Вейлор тихо.
Она понимала. Практика не отменяется. Приказ есть приказ. Но теперь это не просто проверка. Это отправка в место, где каждую неделю умирают люди. И она поведет туда шестерых детей.
Она ничего не сказала. Просто кивнула и вышла.
А через два часа, когда академия уже гудела слухами — кто-то из студентов подслушал разговор преподавателей, кто-то получил письмо из дома, — Рейес сидел на подоконнике в своей комнате и смотрел в окно. Он не улыбался. Впервые за всё время. Он думал о том, что смерть — это не абстракция. Это не строчка в отчёте. Это не то, что случается с кем-то другим.
Он видел смерть. Однажды. Давно. Когда был ещё ребёнком. Море выбросило на берег тело тритона. Раздутое, синее, с пустыми глазами. Он запомнил это навсегда.
А теперь он должен ехать туда, где смерть — это норма. Где твари рвут людей на части. Где он может стать таким же — с пустыми глазами.
Он не хотел умирать. Он хотел жить, увидеть мир. А еще он не успел сказать так много своим близким и друзьям. Он так много не сказал одной разумной с зелеными волосами.
Возможно, стоит применить накопленные знания за время учебы тут. Наконец сбежать, а не просто делать вид, что он серьезно пытается убежать.
Он вздохнул и прикрыл глаза. Голова гудела, но уснуть не получалось.
Глава 12. Движимые
Комната встретила его тишиной и запахом старой бумаги.
Джаварри закрыл за собой дверь, сбросил с плеч сумку и на секунду замер, прислушиваясь к тому, как оседает в тишине пыль, поднятая его шагами. За окном уже смеркалось, и свет, падавший на стол, был тусклым, желтоватым, как старая кость. Он собирался просто умыться и лечь, потому что день выдался длинным, а голова гудела от чужих голосов и чужих лиц, но планы пришлось отложить.
На столе сидела варга. Маленькая, пушистая, с длинным хвостом, обёрнутым вокруг лап, и сумкой на животе, которая топорщилась, как набитый до отказа кошель. Она смотрела на него чёрными бусинами глаз, и в этом взгляде было столько же терпения, сколько и усталости, — как у существа, которое проделало долгий путь и теперь ждёт, когда его наконец отпустят. Джаварри вздохнул, щелкнув пальцами, он зажег огонь магией. Подошёл к столу и протянул руку. Варга не шевельнулась, только чуть приподняла лапу, позволяя взять письмо. Внутри лежал чуть помятый конверт — плотный, дорогой, с восковой печатью, на которой угадывался герб эльфийского дома. Не королевский. Один из тех домов, что веками считались самыми верными подданными короны.
Он взял письмо, повертел его в пальцах, разглядывая печать, и посадил варгу на пол и дал ей орешки, чтобы та не мешала. Она тут же съела пару орешков и свернулась клубком у ножки стола, будто знала, что теперь её дело сделано, и можно спать. Джаварри вскрыл конверт ногтем, развернул лист и поднёс к свету свечи.
Письмо было длинным. Витиеватым. Полным тех самых слов, которые эльфы умеют говорить, не говоря при этом ничего. «Древний род», «честь короны», «будущее Салиго», «мудрость, достойная трона». Они писали о том, как ценят его происхождение, как видят в нём силу, как готовы поддержать его притязания. Они писали о том, что нынешний король слаб, что его время уходит, что страна нуждается в твёрдой руке, что наследники уже почти все погибли от рук недоброжелателей. Они писали о том, что готовы помочь ему взойти на престол. И в самом конце, мелким шрифтом, между строк, — о том, что за эту помощь он заплатит. Не деньгами, а услугами. Потому что эльфы никогда не помогают просто так.
Джаварри читал, и в груди у него медленно, тягуче, как смола, поднималось что-то холодное. Не ярость. Не обида. Что-то хуже. Что-то, что он давно привык называть презрением.
Они предлагали ему трон. Ему. Бастарду, которого его собственный отец не удосужился признать. Которого всю жизнь держали в стороне, как вещь, о которой неудобно говорить вслух. Которого даже не потрудились обеспечить — ни титулом, ни землёй, ни именем. А теперь эти же люди, самые верные подданные короны, писали ему письма, полные уважения и лести, и предлагали убить короля. Того самого короля, которому они присягали. Того самого, чью кровь они так трепетно оберегали от чужой примеси. Того самого, который сам наделал бастардов — и бросил их.
Джаварри усмехнулся. Криво, без веселья, и усмешка вышла похожей на трещину в камне.
Он подумал об отце. О человеке, который сидел на троне и смотрел на своих сыновей, как на инструменты. У него было трое признанных наследников. Двое уже мертвы. Их убили — не твари, не враги, не случайность. Их убили свои. Потому что трон — это не место для братской любви. И отец, потерявший двоих, так и не признал ни одного из бастардов. Ни одного. Хотя их было немало. Хотя среди них были те, кто куда лучше подходил на роль правителя, чем оставшийся в живых третий сын, который, по слухам, был самолюбив, слишком самоволен и сплавлял все деньги на свои хотелки.
Он мог бы признать их. Мог бы обеспечить их, дать им землю, титул, место при дворе. Но он не сделал этого. Потому что бастарды — это грязь. Потому что чистота крови важнее живых детей. Потому что эльфы скорее позволят своему роду вымереть, чем запятнают его чужой кровью. Даже если эта кровь — их собственная.
Джаварри смотрел на письмо в своей руке, и буквы расплывались перед глазами, превращаясь в набор бессмысленных знаков. Он думал о том, что эти люди, написавшие ему письмо, ничем не лучше его отца. Они говорят о чести и будущем, но на самом деле хотят только власти. Они готовы убить короля, чтобы посадить на трон того, кого всю жизнь считали недостойным. Не потому что они верят в него. А потому что им нужен тот, кем можно управлять. Мальчик без имени. Бастард без связей. Идеальный правитель для тех, кто хочет править сам.
Он поднёс письмо к свече. Огонь лизнул край бумаги, и она вспыхнула быстро, жадно, как будто ждала этого. Пламя поползло вверх, пожирая слова, имена, обещания, ложь, — всё то, что должно было стать основой его будущего трона. Джаварри держал письмо, пока огонь не подобрался к пальцам, а потом бросил догорающий лист в пепельницу на столе. Бумага скрутилась, почернела и рассыпалась серым пеплом, и в комнате на секунду запахло жжёным и чем-то ещё — горьким, как старая обида.
Он не станет их королём. Не таким путём. Не с их помощью. Он сам возьмёт то, что принадлежит ему по праву, и сделает это так, как считает нужным. Без этих людей. Без их подачек. Без их лжи.
Подпаливая сигарету от той же свечи, Джаварри смотрел на пепел от письма, и в голове у него было тихо. Спокойно. Он давно знал, что однажды придёт время выбирать. И теперь, глядя на то, как последняя искра гаснет в пепельнице, он понял: выбор уже сделан. Давно. Просто он не решался его признать.
Варга у ножки стола пошевелилась во сне. За окном совсем стемнело. А Джаварри всё стоял, и в груди у него что-то медленно, неотвратимо, как подземная река, набирало силу.
***
Он пришёл к ней после полуночи, когда академия уже спала и в коридорах горели только редкие лампы, отбрасывавшие на стены длинные дрожащие тени. Рейес постучал в дверь, как человек, который давно знает, что его здесь не прогонят, хотя до конца уверен не был. С той стороны раздалось приглашение войти.
Нета сидела на кровати, поджав ноги, и читала при свете свечи, и когда он вошёл, она подняла на него глаза, и в этих глазах было столько всего сразу — усталость, настороженность и что-то похожее на вопрос, который она не решалась задать вслух.
— Ты чего не спишь? — спросил он шёпотом, хотя прекрасно знал ответ.
— А ты? — отозвалась она, откладывая книгу и закрывая её ладонью, чтобы не потерять страницу.
Рейес присел на край её стола, сдвинув какие-то бумаги, и какое-то время просто смотрел на неё, собираясь с духом. Он репетировал этот разговор весь день, но, как это обычно бывает, все заготовленные слова куда-то делись, оставив после себя только пустоту и лёгкое чувство паники. Он думал о том, что скажет, и как скажет, и что она ответит, и что он ответит ей в ответ, но теперь, глядя на то, как пламя свечи дрожит в её зрачках, он понял, что все эти заготовки бесполезны. С Нетой нельзя было разговаривать по сценарию.
— Ты ведь слышала новости? — спросил он наконец. Глупый вопрос, только чтобы начать этот разговор. Конечно же, она слышала.
Она медленно кивнула. И в этом кивке было столько же согласия, сколько и страха.
— Прорывы участились, — сказал он, и голос его звучал ровно, но внутри всё сжималось, как пружина. — Раньше твари выходили раз в неделю, может, реже. Теперь — почти каждый день. На границе народ гибнет толпами. Не только стражники. Все, кто оказывается рядом. И нас отправляют туда уже через неделю.
Он помолчал, давая ей переварить, хотя знал, что она и так всё понимает. Нета была не из тех, кому нужно разжевывать очевидное.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он тихо. — Мы едем туда не на прогулку. Не на экзамен. Мы едем в место, где умирают. Каждую неделю. И мы — первый курс. Мы не умеем ничего. Мы не готовы. Мы просто мясо, которое пропустят через эту мясорубку.
Нета смотрела на него, и в её вертикальных зрачках дрожало пламя свечи, и от этого её взгляд казался ещё более чужим, чем обычно. Она молчала, и он знал, что она думает о том же, о чём и он: о лесе, который её ждёт, о старейшинах, о планах, которые она строила годами, о том, что всё это может оборваться в один момент, в одной стычке, в одной случайной ошибке.
— Я не хочу умирать, — сказал он, и это было честно. — Не от клыков твари, которую я даже не успею разглядеть. Я хочу увидеть мир, обойти всю сушу. Хочу вернуться домой с историями, а не по кусочкам. Мне страшно.
Она молчала. Он видел, как она борется с собой, как внутри неё сталкиваются два желания — остаться и уйти, — и как ни одно из них не может победить окончательно. Он знал, что она скажет «нет». Знал почти наверняка. И всё равно ждал.
— Я не могу уйти, — сказала она наконец. — Это нарушение. Если нас поймают — нас отчислят. Да и даже если не поймают, то рано или поздно нашу пропажу заметят и все равно отчислят.
— Если нас не поймают — мы выживем, — сказал он. — А если останемся, то с большей долей вероятности умрём. Ты это знаешь не хуже меня.
Она отвела взгляд. Долго смотрела в окно, где за стеклом чернела ночь и где-то далеко горели редкие огни академии. А потом, спустя долгую, мучительную паузу, она кивнула
Одно короткое движение головой. Но этого было достаточно.
***
Стена академии была старой, замшелой, и в темноте казалась живой — как будто дышала под их пальцами, пока они взбирались по выщербленным камням. Рейес лез первым, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что Нета не сорвалась, и каждый раз, когда он видел её лицо в тусклом свете луны, в груди у него что-то сжималось. Она лезла молча, сосредоточенно, и он знал, что она думает о том же, о чём и он: что делать дальше, куда идти, как жить, и что будет, если их поймают.
— Кстати, тебя каждый раз ловили при побеге. Неужели не грозились отчислить? — спросила она, будто прочитав его мысли.
— Не-а, директор уже перестал пытаться. Он просто пьет успокоительное каждый раз, когда я в его кабинете, — сказал он, стараясь говорить легко, хотя голос предательски дрогнул. — Ну, поругают, накажут, заставят мыть полы. Не в первый раз.
— Тебе не в первый, — заметила она. — А мне в первый.
Он усмехнулся. Хотел пошутить, что это даже полезно — разнообразие, опыт, всё такое, — но слова застряли в горле. Он смотрел на то, как она поднимается по стене, как ветер путает её зелёные волосы, как она старается не смотреть вниз, и вдруг понял, что не может больше молчать. Что если он не скажет это сейчас, то, может быть, не скажет уже никогда.
— Нета, — позвал он.
Она остановилась и подняла на него взгляд, и в её глазах был вопрос.
— Ты мне кстати нравишься, — сказал он. И, поняв, что это прозвучало слишком просто, слишком буднично для того, что он чувствовал, добавил: — Давно. С самого начала. Ты, наверное, думаешь, что я просто приставучий идиот, который не знает, чем себя занять. Но я просто не могу иначе. Наверное я выгляжу как идиот в твоих глазах?