Тарикат

Говорил он по-арабски довольно чисто, но с интонациями, свойственными его родному языку, растягивая слова и повышая тон к концу фразы, что было непривычно, но не мешало понимать его.

Вот как, люди не живут в могилах. Будто я и сам не знал, что такого не бывает. Но поскольку я не помнил, как там оказался, то стал сочинять историю налету:

– Я там не жил, а спрятался от… смерчей. А потом заснул, и ветер засыпал меня песком. А ты разбудил.

Втайне я очень надеялся, что Азиз не успел увидеть меня в том прежнем виде – с отросшими ногтями и волосами, стелющимися по земле. И я появился перед его глазами уже отмытым и остриженным. Скорее всего, так и было. Ведь этот трус сразу же убежал в шатер и носа оттуда не показывал. И только когда меня принялись угощать, он выглянул и что-то крикнул отцу. Мне очень хотелось узнать, что же такое он тогда сказал, ведь эти слова могли оказаться ключом к его последующему поведению. Поэтому я собрал все свое мужество и впервые обратился к нему сам:

– А что ты тогда обо мне сказал? Ну то, самое первое, когда меня только увидел?

– Сказал «шайтан». А что?

– Нет же, после этого, возле шатра.

– А-а-а… Сказал, что кожа у тебя как брюхо у рыбы. Но ведь это же правда!

Мне стало смешно. Пока мы шли через пустыню, кожа моя потемнела под солнцем, а на щеках появился румянец. Теперь я ничем не отличался от Азиза, разве что был чуть повыше и пошире в плечах. Но уж точно больше не был похож на покойника. А это значит, что он почти две недели избегал даже смотреть на меня.

Уже стемнело, и Сапарбиби позвала нас в дом, чтобы накормить. Мы пошли бок о бок, трусливый мальчишка больше не убегал, хотя и старался особенно не приближаться. Но первый шаг навстречу был уже сделан, и это меня успокоило.

Через пару дней мы отправились в Самарканд. Часть товаров осталась в лавке Карим-ата, где заправлял отец Сапарбиби – сумрачный старик с глубоко посаженными глазами. Все называли его дедушкой – «бобо». Другую часть мы погрузили на верблюдов, которых оставили всего двенадцать. Остальные были возвращены хозяину в его стадо. Для обслуживания такого маленького каравана не требовалось много людей, но Карим-ата во что бы то ни стало требовал, чтобы я пошел с ними. Тут же и Азиз вцепился в отца, уговаривая взять с собой и его. Ну а дяди Хасан и Хусан никогда не расставались, но были опытными погонщиками, поэтому их оставить дома нельзя было ни при каких обстоятельствах. Кроме того, Азиз захотел взять с собой и Рамади.

– Пара мальчишек с ослом – небольшая обуза, – посмеялся отец. – Только, пожалуйста, берегите своего осла, осматривайте копыта, ведь мы пойдем через перевал по горной тропе. Не приведи Аллах, еще поскользнется и упадет в пропасть.

Мы заверили, что все будет в порядке, и договорились, что ехать на осле будем по очереди. Теперь, когда у меня появился друг, жить стало намного веселее. Хотя иногда он замыкался и я снова улавливал его странный взгляд, похожий на взгляд испуганной землеройки; но скоро это проходило, потому что как бы пытливо он ни всматривался, ничего, что отличало бы меня от других людей, не находил. Конечно, я был взрослее, спокойнее нравом и, наверное, рассудительнее, чем он. Ну так что же? Разве это все признаки шайтана?

Путь в Самарканд оказался легким и приятным. Мы с Азизом двигались в самом конце каравана, и поскольку не было необходимости постоянно держать веревку, которой были связаны верблюды, мы могли позволить себе развлекаться сколько душе угодно. Пески закончились и началась степь, покрытая скудной растительностью. И где-то далеко в голубой дымке виднелись горы, пока только самые их вершины – скалистые и голые. Но Карим-ата нам сказал, что на вершины мы не полезем, а пойдем по предгорьям, через пастбища, и только в Самарканде увидим их вблизи.

А пока мы гонялись за сусликами и ловили огромных желтоватых богомолов. Главное было не наступить на ядовитую змею, которые водились здесь во множестве. И однажды я даже увидел такую издали, она лежала, свернувшись кольцом, и серая кожа ее была разрисована черными узорами. Азиз сказал, что это мисбош, и он очень ядовитый и быстрый, поэтому при его появлении следует замереть, и тогда он проползет мимо. Змеи не видят неподвижные предметы.

Играли мы и с тряпичным мячом в прохладном сумраке сардобов, которые попадались все чаще и были все роскошнее. Их купола сияли на солнце, выложенные гладкой керамической плиткой – белой и голубой.

В многочисленных караван-сараях, где приходилось останавливаться, Карим-ата обязательно вел меня в общую комнату, держа за руку. Он надеялся, что кто-то из этих вечно кочующих людей узнает меня и хотя бы назовет по имени. Но все было тщетно – меня никто не знал, и я продолжал оставаться Бахтияром, хотя так и не смог привыкнуть к новому имени.

– Вот придем в Бухару, – говорил он, – я повожу тебя по базару. Там собираются разные люди. А вдруг кто-то окажется из твоих мест?

Я молчал, потому что сам не знал, где родился и рос. Но почему-то очень боялся, что какой-то посторонний человек вдруг начнет предъявлять на меня права. А вдруг я был рабом? И разве не сам Карим-ата рассказывал мне, что в Бухаре самый большой рынок рабов? Не приведи Аллах, чтобы такое случилось. Само название «Бухара» вызывало во мне такую враждебность, что я твердо решил уговорить всех не останавливаться надолго в этом городе, а скорее убраться оттуда. Я даже договорился с Азизом, что он будет говорить то же самое – мол, здесь плохая вода, плохая еда и у нас болят животы. Это была простодушная хитрость, но что я еще мог придумать? И Пророк говорил, что можно солгать для спасения своей жизни, а значит, это было бы не самым большим моим прегрешением.

Мы благополучно миновали Бухару, дошли до Самарканда. И Карим-ата тут же начал переговоры с купцами. Караван-сарай был переполнен. Караванов прибыло множество, шли они разными путями, но все прибыли сюда, словно мелкие ручьи, вливающиеся в большую реку. От разнообразия и пестроты товаров болели глаза. Казалось, что все земные сокровища свезены вместе: ткани, посуда, драгоценности, сладости. Могу сказать, что из всего перечисленного нам с Азизом больше всего нравилось последнее, мы объедались халвой и леденцами, потому что каждый купец обязательно приносил пару горстей лакомств к общему дастархану, накрытому в просторной чайхане. Говорили здесь в основном на фарси и местных наречиях. Как я понял, это были местные диалекты турецкого языка, которого я не знал. На арабском только молились, но не пользовались им в общении. Фарси я знал неплохо, хотя понимал, что это не мой родной язык, а когда-то выученный. Но меня устраивало и это – все лучше, чем вообще ничего не понимать.

Сначала было интересно и весело, но потом появилась скука. Теперь нас с Азизом манило другое. Мы видели и со двора караван-сарая, и с базарной площади горную гряду, похожую на темную стену. Казалось, что она находится совсем рядом и мы вдвоем просто смогли бы сбегать туда и вернуться до заката. Но отец строго-настрого запретил нам одним выходить за пределы городских стен.

– Вы здесь ничего не знаете – можете заблудиться или набрести на лихих людей, – говорил он. – Подождите, пока мы закончим все дела, и потом уже прогуляемся все вместе.

Он планировал провести в городе несколько недель. Это целая прорва времени, и куда было деваться? К торговле нас не подпускали, за пределы города выходить было нельзя, караван-сарай надоел хуже некуда. В нем постоянно толпились люди и стоял неумолчный гвалт. В таком шуме даже себя не услышишь.

Через пару дней Карим-ата заметил наше уныние, но лишь покачал головой. А еще через день привел с собой низкорослого широкоплечего человека с круглым лицом.

– Вот вам проводник, – сказал отец. – Его зовут Сарымсак, и он живет в горном кишлаке Баланжой.

Услышав имя, Азиз хихикнул и тут же зажал рот рукой. Но незнакомец не обиделся и просиял в ответ щербатой улыбкой:

– Да, господин, – сказал он. – Это прозвище, смешное прозвище. В кишлаке меня называют Сарымсак-ука. И все потому, что я очень люблю чеснок. Вот и называют – «младший брат чеснока». Чеснок-то все-таки старший, ну а я его младший брат.

– Он привез овечью шерсть на рынок, – добавил отец. – Вы с ним завтра и отправитесь. И дядю Хусана прихватите. А то он своими шуточками вечно собирает толпу и всех отвлекает от дела. И вам защита.

– Господин Карим, – обратился наш проводник к отцу, – вы можете того, чего не жалко, в кишлак отправить. Людей у нас немного, но один богатый человек очень любит красивые вещи и платит хорошо.

Отец развел руками:

– Я не могу дать вам верблюда, отвечаю за них головой. А осел у нас один, много не увезет.

– Есть у меня ишак. А мой ишак и ваш ишак – это уже два ишака. Соберите немного чеканной посуды, пару ковров, украшения для женщин – у него полный дом: четыре жены, множество служанок. Им и платья из чего-то шить нужно. Сами знаете, каждое дело должно иметь свою выгоду. Да и люди обрадуются.

– Далеко до кишлака?

– Полдня пути, господин. У меня заночуют, а завтра сами вернутся по той же дороге.

Отец согласился и, провожая Сарымсака, сунул ему в ладонь несколько дирхемов. Плата была щедрой, она намного превышала положенное за услуги проводника и предоставление ночлега. Но Карим-ата был умным человеком и превыше всего ценил надежных людей. Проводник принялся его благодарить, но тут отец дал ему еще столько же:

– А это твоему ослу за труды.

И легонько подтолкнул онемевшего проводника к выходу, будучи уверенным в том, что теперь с нами точно ничего не случится.

Наутро он свернул несколько паласов и молельных ковриков из Герата, собрал в мешки простую медную посуду со скромной чеканкой, которую делали в Мерве. Горсть женских браслетов, украшенных фирузе и малахитом, и прочую мелочь. А еще несколько штук однотонной хлопковой ткани и неокрашенного желтоватого шелка. Всего получилось четыре мешка и две свертки паласов. Как раз поклажа для двух ослов.

И мы отправились в Баланжой. Сначала казалось, что это самая приятная прогулка, какую только можно себе представить. Но потом Сарымсак-ука вдруг запел. Он вел своего ишака и орал во весь голос, никогда мне еще не доводилось слушать подобного пения. Это было что-то похожее на вой шакалов вперемешку с кашлем подавившейся лошади.

– О чем он поет? – спросил я Азиза.

– «Лепешка, круглая как солнце, лепешка, желтая как солнце», – перевел тот.

– Нельзя ли заставить его замолчать? – спросил я.

Азиз ухмыльнулся.

– Эй, Сарымсак! – крикнул он.

Проводник с готовностью откликнулся:

– Да, господин, мои уши слушают вас.

– Расскажи что-нибудь про свой кишлак, – приказал Азиз. – Что у вас там происходит? Как люди живут?

– Вам повезло, господин, вы на праздник сейчас попадете.

– На какой праздник? – удивился дядя Хусан. – Нет сегодня никакого праздника.

– Э-э-э… Завтра на рассвете богатый господин Нуруддин-ака казнит за измену свою жену – Джаннат. Всю ночь будет угощать соседей. Праздник. На празднике и расторгуетесь, люди в такие дни много чего покупают. Нуруддин-ака столы во дворе поставит, десять женщин прислуживать будут – все жены уважаемых людей. Ай, плов какой будет… Лучший ошпаз готовить будет.

Мне стало не по себе. Я переглянулся с Азизом, и мы оба уставились на Хусана.

– А потом ее сбросят с минарета, как и положено, – продолжал Сарымсак. – В назидание всем другим женщинам. В прошлый раз мы были очень довольны.

– В прошлый раз? – удивился Хусан. – У вас такое часто происходит?

– Нуруддин-ака – благочестивый мусульманин. Он знает, что положено иметь четыре жены, а не пять. А тут поветрие: одна за другой изменяет. Приходится брать новую. Он уже и устал жениться, а что делать?

– Да, – согласился Хусан, – тяжело ему.

Он умолк, но я заметил, как побледнели его щеки, что случалось всегда, когда он злился. Обычно свою злобу Хусан ни на кого не изливал, но, улучив момент, высмеивал провинившегося на людях. Все боялись с ним связываться. А уж если рядом был Хасан, так любого бы довели до греха. Вместе они представляли одно большое чудовище, к которому не подступиться ни с каким оружием.

Добираться пришлось по узкой горной тропе, но, к счастью, недалеко. С одной стороны зияла неглубокая расщелина, поросшая деревьями, с другой – отвесная скала. Сделав несколько витков, мы вышли на небольшое плато.

Кишлак встретил нас глухими глинобитными стенами. В узких проходах, которые трудно было назвать улицами, бродили бараны. Если бы не пробивающаяся кое-где трава, кишлак казался бы совсем бесцветным. Даже деревянные двери были сколочены из простых досок и уже потемнели от времени, а кольца, заменяющие ручки, стали совсем черными.

Домик Сарымсака находился с самого краю. Стена, огораживающая его, крошилась и просела. Было похоже, что ее никто никогда не обновлял. Двор тоже был не выметен, и украшала его лишь супа26[26], застеленная рваным паласом. Через двор протекал арык с чистой и холодной водой.

Сарымсак предложил отдохнуть и умыться.

– Жены у меня нет, – сказал он, – лепешек испечь некому. Вы отдохните, а я сбегаю к соседу, может, раздобуду что-то поесть.

Мы слонялись по пустому двору, не решаясь войти в дом, потому что нас никто туда не пригласил. Азиз засмотрелся на перепелку в плетеной клетке и даже потыкал в нее палочкой. Но ленивая птица не отозвалась на его приставания, а продолжала смотреть куда-то поверх его головы.

– Скажи «пытпылдык», – не унимался он. – Бедана, скажи «пытпылдык».

– Она не разговаривает с глупыми мальчишками, – Хусан лег на супу и закрыл глаза. – Замолчи уже. Дай отдохнуть.

Прошло совсем немного времени, когда вернулся Сарымсак. Он притащил лепешки и пучок редиски.

– Вот, перекусите, а потом пойдем к Нуруддину. Там уже дым видно. Готовятся.

– А скажи мне, Сарымсак-ука, далеко ли до того минарета?

– Что вы, господин, совсем рядом. Как выйдете из дома и вон по той дорожке, что в другую сторону. Вот там он и стоит. Кишлак когда-то большим был, да только произошел обвал. Мечеть в ущелье рухнула, а минарет задержался на краю. Хорошее место для казни, удобное. Прямо в пропасть… И убирать ничего не надо.

– А эта женщина, – осторожно спросил Хусан, – она сейчас где? Она тоже будет на празднике?

– Джаннат? Не-е-ет, – рассмеялся Сарымсак, – и что ей там делать? Во дворе у Нуруддина-ака есть специальная комната, отдельная. Только для виноватых жен. Сейчас ее охраняют.

– Запомни, – прошептал мне Хусан по-арабски, – устроим им праздник.

Я кивнул. Было ясно, что он что-то задумал. Но нам он лишь сказал, чтобы слушались его во всем, когда придем в гости к этому человеку. Очень хотелось узнать, что у него на уме, но расспрашивать я не решился. Хусан задремал, а мы с Азизом решили быстренько сбегать к минарету, потому что ни он, ни я никогда не видели место казни.

Тропинка совершенно заросла травой, той самой травой, что не желала расти на улицах Баланжоя, а здесь словно вырвалась на свободу. Там и сям торчали грубые стебли хиндибо – совсем без листьев, но усеянные пронзительно голубыми цветками, повторяющими цвет здешнего неба. Да и что говорить, небо словно впитало лед горных вершин и голубизну райских чертогов, оно само было как выточенный полусферой драгоценный камень, прикрывающий эти горы. В доме Карима я видел хрустальный шар, привезенный кем-то из далекой страны, внутри которого был заточен крохотный дворец. А здесь кто-то огромный заточил и эти горы, и кишлак Баланжой, и всех людей в такой же шар, только в очень большой, и я нахожусь внутри, и мне это нравится. Аллах творит удивительные волшебства!

Азиз, однако, моих восторгов не разделял и, заметив мое молчание, звонко хлопнул по плечу с криком:

– Эй, проснись!

Чем сразу же сбил настрой.

– Что ты делаешь? – спросил я недовольно.

– Пытаюсь тебя разбудить, – насмешливо ответил он. – Ты что, стихи слагаешь? У тебя такой вид, словно…

Он не договорил, потому что в этот момент мы дошли до минарета, который представлял из себя старую покосившуюся башню с вылезающими со всех сторон кирпичами. Когда-то она была отделана разноцветной керамической плиткой, от которой остались лишь маленькие островки. Казалось, что башня не сможет выдержать ни одного человека, а сразу рассыплется в пыль. Да и зачем нужно было бы на нее влезать и втаскивать человека, когда она нависала над расщелиной? Сбросили бы с края, и все. Но потом Сарымсак объяснил, что «любая казнь должна происходить по закону». Если сбрасывать с края, то это будет убийство, а не казнь. Воистину, люди этого кишлака почитали Аллаха, как никто другой.

А пока мы стояли перед темным арочным проемом, когда-то прикрытым дверью. От самой двери ничего не осталось, не от кого было запирать башню, потому что никто не рискнул бы подняться на нее без особой на то надобности. Наверх вели широкие каменные ступени винтовой лестницы, а в углу притулился большой глиняный кувшин с двумя ручками, такой неказистый и обшарпанный, что ни один из нищих жителей Баланжоя не соблазнился бы им.

– Полезем? – спроси Азиз и, не дожидаясь ответа, направился к ступеням.

Я последовал за ним с трепыхающимся сердцем и тяжелой душой. Лестница имела всего несколько витков – три или четыре, свет едва проникал через узкие кособокие окна, а вернее, дыры, небрежно пробитые в стенах. Пахло затхлостью и тленом, и это было омерзительно. Особенно после того восторга, который я испытал снаружи.

Мы поднялись на самый верх, туда, где находилась площадка муэдзина. Но теперь она была не огорожена и частично разрушена, поэтому мы не вышли на нее, а остановились на самой последней ступеньке. Оттуда было видно ущелье. Оно было настолько глубоким, что я не видел его дна, хотя Азиз уверял, что по дну ущелий обычно текут реки, созданные тающими ледниками. Не было видно никаких рек, только струилась синеватая дымка, как заблудившиеся облака. А почти отвесные стены поросли карагачами и еще какой-то растительностью, которую невозможно было различить с такой высоты. Я ухватился за стену, чтобы увереннее себя чувствовать, мне казалось, что первый же порыв ветра снесет меня с этой башни, и я рухну в бездну. Закружилась голова.

– Идем отсюда, – сказал я Азизу. – Мне нехорошо.

Он удивленно посмотрел на меня, но возражать не стал. Да и зачем? Сам он тоже выглядел непривычно притихшим и потрясенным.