Тарикат
– Э-э-э…
– Я уже все подготовил, живо собирайся!
– Но завтрак… – начал было я.
– О Аллах, когда ты успел стать таким прожорливым? – изумился Хасан, и я не понял, шутит он или нет. – Сапарбиби собрала нам немного еды. Поедим в дороге.
***
Густой аромат мясной похлебки и жаренных на огне лепешек бесцеремонно ворвался в мои воспоминания и выдернул в реальность. Я вылез из-под навеса и обвел взглядом стоянку: то тут, то там поднимались к небу сизые дымки от очагов, разносясь по округе щекочущими ноздри запахами готовящейся пищи. В животе призывно заурчало, а рот наполнился слюной.
– Слышу глас истинного батыра!
Я обернулся. Улыбающийся во весь рот Хасан как раз вынырнул из-за кустов, таща полные бурдюки.
– Держи, герой! – дядя протянул раздутый прохладный на ощупь мех.
Я сделал несколько жадных глотков. Холодная свежая влага чудилась мне божественным нектаром, волной расходящимся по телу, наполняющим и возвращающим стремление к жизни.
– Пришел в себя, я смотрю? – хитровато уставился на меня Хасан. – Тогда своди на водопой верблюдов. А я пока займусь ужином. Клянусь Аллахом, такой вкуснятины ты еще не пробовал!
– Ловлю на слове, – подмигнул я дяде и, отвязав верблюдов, повел их к бассейну с водой.
После сытного ужина, которому могли позавидовать сами джинны пустыни, я вытащил матрас из палатки и устроился возле еще теплого очага. Хасан уснул в палатке, время от времени разрывая ночную тишь рокочущими руладами.
Амир аль-Хадж, по-видимому, намеренно сделал стоянку продолжительной, чтобы люди и животные восстановили силы перед ночным переходом. Когда я поил верблюдов, кто-то из паломников обмолвился, что отрезок пути между Забалой и Файдом, который нам предстоит вскоре преодолеть, самый пустынный и опасный на всем маршруте Зубайды. Хоть дорога из Куфы в Мекку считалась самой благоустроенной, а вожаки влиятельных бедуинских племен были задобрены звонкой монетой, нет-нет да и случались наскоки на паломнические караваны – лакомую добычу для кочевников.
Лагерь мирно дремал в наступающих сумерках пустыни. Стихли торгаши, пересчитав выручку и теперь блаженно посапывая с чувством выполненного долга. Угомонились подростки, вволю наплескавшись в бассейне и получив нагоняй от старших. Вымотанные жарой и дорогой, а сейчас вкусившие свежей воды и горячей пищи, люди отдались объятиям пустынных грез. Время от времени перекрикивалась стража, что, впрочем, не разрушало покой сонного царства.
Я перевел взгляд на гаснущее небо. То здесь, то там загорались слабые искорки звезд, словно пробившиеся из-под снега первые цветы. В центре небосвода восседал серп полумесяца, распыляя серебро над пустынным простором. Рядом с его заостренными «рожками» мерцала звезда. Яркая, крупная, она держалась особняком от сестриц, подчеркивая свой королевский статус. Полумесяц будто вел звезду за руку, поддерживая и в то же время восхищаясь красавицей. Я буквально утонул в их мистическом танце, забыв обо всем. Казалось, между нами протянулась тончайшая серебристая нить. Я скорее чувствовал, нежели видел ее. Она выходила из центра груди – из того места, где висел оберег с волшебной косточкой – и устремлялась ввысь к неразлучной сияющей парочке. Зацепившись за кончики полумесяца и обвиваясь вокруг лучей звезды, нить утягивала меня в какие-то немыслимые дали и состояния, для которых мне трудно подобрать слова. Я продолжал оставаться собой и в то же время стал всем: и мерным дыханием пустыни, и разливающейся небесной синевой, мельчайшей песчинкой и громадным воздушным простором, и каждым ударом бьющихся людских сердец, нашедших временный покой в этом океане песка.
Протяжный надрывный звук нахально вклинился в наше со светилами общение. Я попытался отмахнуться от нарушающего магию негармоничного звучания. Но звук все усиливался, захватывая мое сознание. Вспышка раздражения окончательно развеяла мистический морок, и я осознал: кричат люди. Надрывные, обжигающие болью вопли доносились из разных концов лагеря.
– Хасан! – я вскочил на ноги, озираясь по сторонам. – Хватит спать, что-то случилось!
Дядя не ответил.
Крики множились, набирали силу, сплетаясь в холодящий душу вой. И тут грянули барабаны. Дум-ду-дум, дум-ду-дум – разрывали ночь резкие быстрые удары, и это был отнюдь не сигнал сбора. Тревога!
Я метнулся к палатке Хасана и отдернул полог. Пусто. Ватный матрас да небрежно брошенное одеяло были единственными обитателями.
Как заведенный я начал метаться по стоянке в поисках дяди, не в силах поверить, что это не очередной из его дурацких розыгрышей. И лишь обшарив все кусты и перевернув все тюки, я осознал: Хасана здесь нет. Отчаяние постучало меня по плечу. Не в силах сдерживаться, я завопил:
– Хаса-а-а-а-ан! Хасан-ама-а-аки-и-и!
Не дожидаясь ответа, я побежал к центру лагеря, где располагались колодцы и бассейны. Может, Хасан ушел за водой, и я перехвачу его по пути.
Вынырнув из кустарника, я замер, повинуясь внутреннему чутью. И тут же мимо, в шаге от меня, пронесся верблюд, оглашая ночь жалобным ревом. Животное оказалось лишь первой ласточкой. Следом, чуть отставая, хаотичной оравой галопировали его собратья. Напуганные верблюды, не разбирая дороги, неслись прямо на палатки паломников. Позади и по бокам табуна с улюлюканьем скакали всадники на лошадях, не давая животным разбегаться в разные стороны. Я пригляделся: длинные свободные плащи, платки-куфии на головах, в руках копья, коими всадники подгоняли верблюдов. «Бедуины!»
Затаившись, я пропустил мимо шумную процессию и продолжил путь. Слева, откуда прибежали верблюды, творилось нечто невообразимое. Полыхали навесы и палатки, в панике метались паломники, сталкиваясь друг с другом, крича и ругаясь. А меж ними разъезжали бедуины, хватая добычу, топча копытами нерасторопных и изредка отмахиваясь саблями от особо ретивых. Источники с водой находились как раз позади участка, подвергшегося наскоку кочевников, и я не раздумывая бросился вперед. Вдруг Хасан тоже попал в переделку?
Повернув направо, чтобы миновать сердцевину столпотворения и избежать внимания бедуинов, я перебегал от куста к палатке, от палатки к брошенным мешкам. Сердце отчаянно бухало в груди, мысли носились всполошенными птицами, но тело словно жило отдельно от моих чувств, шаг за шагом приближая меня к цели.
Я уже различал проступающий из темноты силуэт сардоба. Вокруг почти не было народа, основная толпа после нападения бедуинов ринулась в противоположную сторону. Оставалось лишь преодолеть открытую площадку, залитую пламенем горевших палаток, – и я у заветного входа. Еще раз оглядевшись, я побежал через освещенный участок.
Но передо мной, словно шайтан, выскочил всадник. Лошадь гарцевала, преграждая путь, а рука бедуина уже тянулась в мою сторону. Но я крепко ухватил эту руку и резко вывернул ее в сторону – кочевник вылетел из седла и, пролетев добрых пять локтей, тяжело бухнулся оземь. Да так и остался лежать. Я в недоумении переводил взгляд с бездыханного мужчины на свои руки и обратно, пытаясь понять, что произошло. Тело снова среагировало быстрее мысли и само все сделало. Как тогда, в Баланжое… Но откуда, Всевидящий, я это умею?! Кто я, разрази меня гром?..
Сзади раздался топот. Я мгновенно среагировал и обернулся. Три бедуина застыли, впившись в меня глазами. Один из них изумленно вскрикнул, указывая на поверженного товарища. И тут же двое оставшихся рванули ко мне, на скаку поднимая копья. Но мое тело само собой отклонилось в сторону, и копье просвистело на волосок от шеи. А я, не теряя времени и решив не испытывать удачу повторно, сбежал от них.
Огибая пылающие палатки, я то и дело натыкался на человеческие тела, застывшие в лужах крови. Рядом со многими валялось оружие, а чьи-то омертвевшие руки так и не выпустили саблю. Здесь паломники оказали бедуинам сопротивление: среди трупов попадались и тела в куфиях. Некоторые завалились в огонь, и воздух наполнился тошнотворным смрадом горящей плоти. Сдерживая рвотные позывы, я плутал в этом адском лабиринте, пока не вышел к невысокому заграждению из сырого кирпича. В нескольких шагах слева открывался провал входа, и я не думая нырнул в него.
Прислонившись к холодной поверхности, я прислушался: преследователи, слава Аллаху, потеряли меня. Немного отдышавшись, я направился к бассейну, видневшемуся чуть поодаль. Здесь было не так светло, как в лагере, но редкие факелы, установленные в специальных подставках, разгоняли мрак. Перегнувшись через бортик, чтобы зачерпнуть воды, я так и застыл, не донеся руку до поверхности. Прямо подо мной в воде покачивалось тело. Взглянув на лицо мертвеца, я невольно вскрикнул и отпрянул назад: широко распахнутые, застывшие в неестественном покое, на меня смотрели глаза Хасана.
Глава 7
598-й год Хиджры
Возле еще теплящегося очага на бисате31[31], скрестив ноги, сидел человек. Он держал в руках четки из черного агата. Они обвивали его длинные пальцы словно неведомая змея. Взгляд, спокойный и всеобъемлющий, был устремлен куда-то за горизонт. Крупный прямой нос и пышная с проседью борода придавали облику незнакомца благородный и величественный вид. Белоснежный тюрбан и такого же цвета просторный плащ, казалось, светились в густой темноте.
За пределами светового пятна, отбрасываемого очагом, притаилось два просторных шатра. Слабое тепло догорающих углей было бессильно перед подступающим холодом пустыни, но мужчину это не беспокоило.
«Преславен Аллах», – пальцы прошли полный круг, перебрав все тридцать три бусины.
«Хвала Аллаху», – следующий круг замкнулся.
«Велик Аллах», – прозвучала завершающая формула.
Мысль, сердце и тело действовали в едином порыве, словно безупречно отлаженный механизм. Священные имена сами рождались внутри него, минуя усилия разума. Даже не рождались, а всегда были в нем. В дыхании, оживляющем его тело. В биении сердца, качающего кровь по сосудам. В голосе, движениях, взгляде. Аллах везде и во всем – сначала ты принимаешь это сердцем. А затем тебе открывается подлинное видение. И это уже не вера, это знание и присутствие. Божественное присутствие.
Глаза мужчины продолжали обозревать пустыню, а сознание в этот момент пребывало в ином мире. Он парил птицей в ослепительно-белом сияющем пространстве. Свет был повсюду, и не было ему ни конца ни края. Но самое поразительное: свет был в нем самом. Мужчина с удивлением разглядывал собственные крылья, лучившиеся белесой субстанцией. Она сочилась из его груди, когтистых лап, тянулась шлейфом за хвостом.
Он охватил взглядом все пространство и обомлел: тысячи птиц – таких же, как он сам, – парили в этом пространстве жидкого свечения. И все лучились этим светом. «Светом Аллаха», – осознал он внезапно. Задохнулся от озарения и тут же вернулся обратно в тело.
Откровение распирало мужчину, словно переполненный водой бурдюк. Он вспомнил Аль-Халладжа32[32]и мысленно воздал хвалу великому предшественнику. Сам же, разомкнув пересохшие губы, еле слышно прошептал:
– Я – Истина.
– Вот и ты стал презренным богохульником, Мухйиддин, – услышал он вкрадчивый шепот за спиной.
Вытянутая черная тень упала на очаг.
Только теперь Ибн Араби заметил, что что-то не так. Угли в очаге застыли мертвыми кубиками, не переливаясь и не издавая тихого треска. Воздух стал вязким и тягучим, точно смола. Сомнений быть не могло – его снова почтил присутствием…
– А ты оказался куда сдержаннее бедняги Мансура, – иронично протянул незнакомец, обходя сидящего Ибн Араби. Усевшись прямо на песок напротив шейха, продолжил: – Оно и к лучшему: спящие паломники вряд ли оценили бы твои экстатические вопли.
Мухйиддин насилу оторвался от созерцания тени, разросшейся до неимоверных размеров и поглотившей пятачок света, испускаемый очагом. Медленно перевел взгляд на нежданного гостя. Все те же зеленые плащ и тюрбан, кожаные сандалии с приподнятыми носками, загорелое, без определенных признаков возраста лицо и глаза… будто заполненные жидким изумрудом. Сейчас, в темноте, они приглушенно мерцали, вызывая у шейха оцепенение. Вроде должен был уже привыкнуть – ан нет…
– Приветствую тебя, Аль-Хадир, – шейх приложил правую ладонь к сердцу и слегка склонил голову в знак почтения. – Чем смиренный раб Аллаха может быть полезен Покровителю?
Зеленый продолжал буравить взглядом Ибн Араби. Затем он хмыкнул, слегка улыбнувшись.
– Знаешь, что мне нравится в тебе, Мухйиддин? Ты все тот же мальчишка, которого я впервые встретил тридцать лет назад в Мурсии.
– Признаюсь, господин, ты смутил меня своим заявлением. Означают ли твои слова, что я так и остался несмышленым шалопаем?
– Безусловно, – без тени улыбки отозвался Аль-Хадир. – Мелкий сорванец, которому не сиделось на месте и который хотел знать все на свете. Всевышний уже тогда смотрел через твои глаза, и я просто не мог пройти мимо. Я рад, что спустя столько лет ты остался верен себе и Ему.
– Мое сердце ликует, – Ибн Араби вновь прижал руку к груди. – Аллах всегда был для меня путеводной звездой и светочем в царстве мрака.
– Послужи и ты проводником одному юнцу, которому Вседержитель доверил аманат.
– Почту за честь.
Аль-Хадир поднялся и жестом пригласил шейха следовать за собой.
– Сегодня хорошая ночь для небольшой прогулки. Тебе доводилось бывать в Ираме?
Едва мужчины ступили за круг света, слившись с ночью, мир тут же сбросил незримые оковы, сковавшие биение его сердца: зашелестел в ветвях кустарника ветерок, затрещали догорающие в очаге угли, забормотал спящий в шатре Абу Бакр аль-Хассар, спутник Ибн Араби. Мир пришел в себя.
***
Утро застало паломников из Дамаска в пути. Ибн Араби вместе с Аль-Хассаром, ученым мужем из Фесса, расположились в голове каравана среди знати и зажиточных купцов. Шейх, вопреки невыносимой жаре, был бодр и словоохотлив, развлекая спутника историями из собственной жизни.
– Ужели солнце и пустыня не властны над тобой, почтенный Мухйиддин? – не выдержал Аль-Хассар. – Я вот-вот превращусь сушенный финик, а ты бодр и свеж, точно омылся в Каусаре33[33].
Ибн Араби лукаво взглянул на математика, а затем широко улыбнулся.
– Твоими устами говорят ангелы, Абу Бакр. На закате мы прибудем в Медину, и близость святых мощей Посланника будоражит меня и наполняет особенной благодатью.
– Увы, – вздохнул Аль-Хассар. – Все, что ощущаю я, – проклятый вездесущий зной.
– Терпение, мой друг, и больше веры. Всезнающий указал нам путь, это ли не высшая милость?
– Да, но…
– Тебя мучают сомнения, – мягко прервал ученого Ибн Араби, – оттого, что ты не ведаешь замысла Всевышнего.
Аль-Хассар утвердительно кивнул.
– Помнишь историю о Мусе и безымянном рабе Аллаха из восемнадцатой суры Курана? – неожиданно спросил шейх.
– Смутно.
– Тогда позволь освежить твою память и заодно раскрыть некоторые нюансы трактовки тех событий.
«Однажды, когда Муса читал проповедь сынам Израилевым, его спросили:
– Кто из людей является самым знающим?
– Я, – без тени сомнения заявил Муса.
Всевышнему не понравился ответ пророка, и он упрекнул его:
– Муса! Ты говоришь, что являешься самым знающим, однако в месте слияния двух морей живет мой раб, которого я наделил куда большими знаниями.
– О, мой Господь! Как мне найти этого раба? – взмолился пророк, уязвленный откровением.
– Возьми с собой в дорогу рыбу. Там, где рыба оживет, а ты этого не заметишь, и будет место, где ты встретишь этого человека.
Последовав наставлениям Создателя, Муса отправился в путь, прихватив своего племянника Юшу ибн Нуна – рассеянного, но доброго человека. После долгого пути они остановились под большой скалой у берега моря и заснули. Они не подозревали, что уже достигли того самого места, о котором говорил Всемогущий. Под скалой таился источник живой воды. Его брызги волшебным образом проникли в сумку Мусы, где лежала рыба. Та ожила, выпрыгнула из сумки и скрылась в море. Свидетелем этого удивительного события был только Юша ибн Нун, который как раз проснулся в этот момент. Но по своей рассеянности он забыл рассказать об увиденном Мусе.
Вскоре Муса проснулся, и они продолжили свой путь. Прошагав несколько часов, путники проголодались, и Муса велел племяннику достать рыбу, которую они с собой взяли.
Тут Юшу ибн Нуна осенило, и он поведал:
– В месте под скалой, где мы отдыхали, я видел, как рыба в сумке ожила и бросилась в море.
– Так это и было нужное нам место! – воскликнул Муса, и стремглав бросился обратно к роднику.
У скалы сидел человек, закутанный в зеленого цвета плащ.
– Приветствую тебя, Муса, сын Амрама! – спокойно промолвил незнакомец.
– Откуда ты знаешь меня? – опешил Муса.
– Всезнающий предупредил меня о тебе и твоем визите.
Муса поклонился незнакомцу и попросился в ученики.
– Я не против, однако у тебя не хватит терпения долго следовать за мной.
Муса заверил незнакомца, что будет всецело предан и послушен ему.
– Тогда ты не должен задавать мне вопросов, пока я сам не решу заговорить с тобой.
Муса согласился, и они двинулись в путь. Юшу ибн Нуна пророк отправил обратно домой.
По дороге они набрели на старое кладбище, где было множество черепов и костей. Незнакомец указал на семь черепов и назвал их имена, поведав, что при жизни они были братьями. После черепа подтвердили свои имена и рассказали о своей прошлой жизни. Увидев все это собственными глазами, Муса проникся необычайными познаниями спутника.
Вскоре они вышли на берег моря. Неподалеку стоял корабль, и они договорились с капитаном, чтобы он взял их на борт. Когда судно подплывало к берегу, незнакомец взял топор и сделал пробоину в днище корабля. Муса был поражен выходкой спутника и не смог сдержать негодования:
– Капитан был очень добр и даже не взял платы за проезд, зачем ты так поступил?
– Я же предупреждал, чтобы ты не задавал вопросов, – напомнил мужчина.
Муса извинился за свою несдержанность и заверил, что это больше не повторится.
Сойдя на берег, они продолжили свой путь пешком и вскоре пришли в деревню. В поисках еды и отдыха путники обошли дома, однако никто из жителей деревни не накормил их и не предоставил ночлег. Голодные и уставшие, они были вынуждены покинуть негостеприимную деревню. Дойдя до окраины, они увидели кривую каменную стену, которая вот-вот обрушится. Незнакомец подошел к стене и стал ее укреплять, пока она не сделалась прочной и ровной. Видя все это, Муса снова не выдержал:
– Никто из жителей этой деревни не дал нам и куска хлеба и не приютил, а ты починил им ветхую стену. Было бы справедливо взять с них плату.
– Разве я не говорил, что у тебя не хватит терпения странствовать рядом со мной? – отозвался незнакомец. – Ты вновь нарушил обещание. Если это повторится – мы расстанемся.
Муса горячо извинился и заверил, что впредь будет нем как рыба.
На окраине следующей деревни путникам встретилась компания резвящихся мальчишек. Незнакомец схватил одного из них и свернул ему шею. Вне себя от ужаса, Муса воскликнул:
– Господь Всемогущий, что ты наделал?! Зачем убил невинного ребенка?!
Незнакомец повернулся к Мусе и со вздохом сожаления ответил:
– Ты трижды нарушил мое условие, и теперь мы расстаемся. Но прежде я все-таки открою тебе истинную суть моих деяний.
Корабль, в котором я сделал пробоину, принадлежит благочестивым людям, которые с его помощью зарабатывают себе на хлеб. Однако местный правитель задумал военный поход и дал указ отбирать у народа все годные корабли. Сделав в судне дыру, я спас владельцев от потери корабля. Стражники, заметив пробоину, не отнимут его. А через некоторое время война закончится, хозяева починят судно и вновь займутся перевозками.
Стена на краю деревни находится на земле, принадлежащей двум сиротам. Их отец был благочестивым человеком. Под этой стеной он спрятал сокровища для своих детей, вверив их сохранность Аллаху. Если бы стена обрушилась до того, как эти сироты вырастут, то жители деревни растащили бы клад. Всевышний же пожелал, чтобы эти дети достигли совершеннолетия и отыскали свое наследство.
Мальчик был сыном праведных родителей. Однако в будущем он стал бы закоренелым грешником и мог сбить с пути истинного мать и отца. Поэтому я и пресек его жизнь. Взамен Всевышний дарует этим людям благочестивого ребенка, и они утешатся.
Все, что я сделал, было для этих людей величайшей милостью Аллаха. И действовал я не по своей воле, но выполнял волю Господина нашего. В этом и кроется истинная суть моих деяний.
Муса понял, что перед ним величайший праведник, и мысль о разлуке опечалила его.
Вдруг появилась птица и, чирикая, закружилась перед ними. Затем она села на гладь озера, сунула клюв в воду, встряхнулась и улетела.
Праведник жестом поблагодарил птицу и обратился к Мусе:
– Знаешь, что сказала нам эта птица? Она напомнила, что, несмотря на все наши знания, твоя и моя мудрость по сравнению с мудростью Всевышнего все равно что капля воды в океане.
Муса проследил взглядом за птицей. А когда повернул голову – незнакомца и след простыл».
Какое-то время они ехали молча. Аль-Хассар был настолько впечатлен историей, что не нашелся что ответить. Ибн Араби, зная, что творится в душе спутника, оставил того в раздумьях.
– Почтенный Мухйиддин, мне не дает покоя один вопрос: кем был тот праведник, кого Аллах наделил столь великим знанием?
– Аль-Хадир, покровитель и наставник суфиев, – как ни в чем не бывало отозвался шейх.
– Но откуда тебе известно? – изумился ученый.
Ибн Араби поравнялся с верблюдом собеседника и, склонившись, таинственным голосом произнес:
– Зеленый сам сказал мне об этом.
***
Убитый горем, не в силах пошевелиться, я так и сидел возле злополучного резервуара, пока на меня не наткнулись стражники амира. Сухими, без единой слезы глазами я уставился во тьму, отрешившись от всего мира. Сердцем я понимал, что Хасан мертв, разум же отказывался это принимать. Внутри меня словно что-то оборвалось и безвозвратно скрылось в широко распахнутых стеклянных глазах дяди.
Что-то тяжелое легло на мое плечо и слегка сжало. Я дернулся и резко обернулся.
– Свои, – успокоил меня воин в шлеме, с копьем и щитом в руках. – Ты не ранен, идти можешь?
Я молча кивнул.
– Общий сбор в центре лагеря, – стражник махнул рукой, указывая направление. – Бедуины ушли, шагай спокойно.
Но я и не думал вставать. Как я мог оставить тело Хасана, не предав его погребению?
– Чего застыл? – подстегнул второй стражник. – Или хочешь остаться тут на поживу шакалам?
Я медленно поднялся, повернулся в сторону бассейна, и, опершись на бортик, заглянул вниз. Тело Хасана никуда не делось. Сглотнув комок, я еле слышно произнес:
– Там мой дядя, его нужно похоронить.
Стражники поравнялись со мной, бросили взгляд на воду.
– Аллах, прими душу раба Твоего, он погиб за правое дело! – тихо промолвил тот, что первым обратился ко мне. Затем повернулся и взглянул на меня. Жесткие черты его лица смягчились.
– Мы соберем тела и сделаем общую могилу. Никто не останется забытым, – пообещал мужчина. – Ступай.
И тут незримая преграда дала трещину, и я ощутил, как глаза наполняются влагой. Я благодарно кивнул, отвел взгляд и бросился прочь, не желая проявлять слабость на глазах воинов.
***
– Медина!
– Лучезарная!
– Пристанище Посланника!
– Хвала Вседержителю, мы добрались!
Народ вокруг пришел в возбуждение, загомонил, засуетился.
Я же пребывал на грани между забытьем и бодрствованием, поэтому не обратил на воодушевление паломников ни малейшего внимания. Терзаемый головной болью после очередного кошмара и удрученный гибелью Хасана, я еле держался в седле. В глазах стоял туман, в голове шумело. Время от времени я выходил из полуобморока, и тут же перед глазами вставал образ десятков завернутых в саван покойников на дне огромной песчаной могилы, а в ушах звучали слова «Йа Син», произнесенные муллой:
«Воистину, Мы оживляем мертвых и записываем то, что они совершили, и то, что они оставили после себя. Всякую вещь Мы подсчитали в ясном руководстве Хранимой скрижали.
Сегодня ни одной душе не будет причинено никакой несправедливости, и вам воздастся только за то, что вы совершали.
Воистину, обитатели Рая сегодня будут заняты наслаждением.
Милосердный Господь приветствует их словом: “Мир!”»
– Эй, брат, – кто-то пихнул меня в бок так, что я едва не вывалился из седла, – просыпайся, мы подъезжаем к городу Пророка! Какая радость, слава Аллаху!
Я насилу разлепил глаза, нащупал горлянку и щедро плеснул себе на лицо. Солнце только-только приподнялось над горизонтом, и его беспощадные лучи еще не успели превратить воду в мерзкую теплую жидкость. Кожа мгновенно впитала вожделенную прохладу, и стало значительно легче.