– Талант – это способность переводить образы изнутри во вне, – произнёс он, наконец.
– Неплохо, молодой человек, неплохо, и вполне в контексте нашей беседы. Моё определение таланта совсем короткое: талант – это энергия. Произведение искусства – воплощённая энергия. И, вложенная в произведение, энергия эта совершает работу, не теряя силы своего воздействия с течением времени. Кстати, время тут тоже важный показатель, очень важный. Вот вам уже две характеристики! Сила воздействия и время воздействия… Да, возвращаясь к делам насущным, я распорядился повесить в боксе у Лизы несколько картин… Это работы моей жены. Думаю, что результат не заставит себя ждать… Знаете, Витя, может быть наша долгая память и любовь к гениям – это реакция благодарного человечества на этот род подвига. А это подвиг, да… Как они мучаются, бедные, живя среди нас, – Владимир Николаевич на миг прикрыл глаза рукой. Виктор хорошо знал этот его жест – в иные моменты доктор бывал очень чувствителен. – Я знаю, я видел… существа без кожи, существа странные, нередко бисексуальные, переживающие комплексы присущие и женщинам, и мужчинам, какой-то третий пол; существа, несущие в себе вселенскую скорбь, пропускающие через себя токи высшего напряжения, болезненные и опасные для физической составляющей человека, существа одновременно и очень сильные, и совершенно беспомощные, хрупкие и выносливые, вынужденные хранить свою совесть в чистоте, иначе замутняется их «воспринимающее» устройство… Вот что такое, Витя, дар Божий. Хотите иметь такой дар?!
Но собеседник потрясённо молчал. Сказать «да» было боязно, потому что в голосе профессора прозвучал пафос такой силы, точно он был уполномочен в ответ на это «да» произнести: «Возьмите!»
7
– Оля…
– А я не хочу отвечать ни на какие вопросы. Не хо-чу!
В квартире был беспорядок. «А может быть, порядок. С этими детьми ничего не поймёшь», – размышляла молодая женщина, остановившись перед зеркалом и рассматривая собственное отражение. На ней была мужская рубашка с завёрнутыми рукавами, короткие спортивные штаны, в левой, вытянутой полководческим жестом руке, половая щётка, а короткие светлые волосы были приподняты со лба закрученной жгутом косынкой. Она задумала уборку и, не откладывая в долгий ящик, занялась ею, продолжая размышлять: «Вон у соседей только двое, а когда ни зайдёшь, такое творится, что лучше вообще не заходить. А если уж зашла, смотри в оба и не забудь прикрыть руками голову, а то того и гляди что-нибудь свалится. В прямом смысле, без аллегорий, как говорит муж». Так ведь и случилось однажды, когда Оля зашла к ним узнать точное время, потому что дома остановились все часы. А ведь утром в семь ноль-ноль и не кому-нибудь, а ей: мужа накорми, детей в школу собери, младшего одень и с мужем в садик отправь, себя в порядок приведи и на работу, хоть там делать нечего, опоздать ни-ни. А тогда был вечер, телевизор уже не работал, да и время такое, когда добрые люди уже спят. Но соседи – другое дело. Так вот, зашла она к ним, а дочка их младшая, Наташка, за матерью в коридор выползла, забралась под вешалку, дёрнула за какую-то верёвочку, и тут на ничего не подозревавшую Ольгу слетела металлическая коробка с клубками и торчащими во все стороны спицами – плечо и руку оцарапало, по голове бабахнуло, спасибо хоть глаза не выкололи. Ну, то что из брызгалки пару раз полили, да ещё тогда, когда в выходном платье была, и считать не стоит. Однако с тех пор, заходя к соседям, Оля была осторожной.
Итак, беспорядок, беспорядок… а день – суббота. В воскресенье обычно свекровь в гости появляется на своей машине. Хорошая женщина, только если в квартире что-нибудь не так, она едва порог переступит и в комнату не войдёт, и на диван не сядет, если разглядит хоть мусоринку. Конечно, кто ж ездит к родным – к собственному сыну! – в таких роскошных туалетах? Ай, ссор с некоторых пор не устраивает, на подарки не скупится, с внуками иногда соглашается посидеть, деньги со скрипом, но даёт… Чего ещё надо?
А надо было Оле ликвидировать недельную неразбериху, приготовить для мужа что-нибудь вкусненькое к чаю, да и себя в порядок привести. Мужа с детьми отправила к друзьям, наказав до вечера не возвращаться. Сама она по преимуществу домоседка. Вот так, в спокойной обстановке, побыть дома одной, подумать, включить музыку, не торопясь, вычистить, вытрусить всё до блеска, потом принять ванну, без суеты проделывая операцию за операцией и, когда, наконец, всё наносное схлынет, и ты покажешься самой себе путь немного усталым, но совершенством, – одеть на себя что-нибудь необычное, сесть с книжкой в уголке мягкого громадного кресла под торшером… Ух ты! Даже дух захватывает! И почему бы им не приехать завтра утром?
Оля размышляла, автоматически делая привычное дело. Постепенно приняла нормальный вид детская, за ней – большая комната. Остались спальня, коридор и кухня.
Самое невообразимо-мусороное место во всей спальне, да, пожалуй, во всей квартире, – это рабочий стол мужа, этакая огромная куча разнородного хлама. Оля принялась методически разбирать бумажки, раскладывая их на три стопки, одной из которых надлежало отправиться в мусоропровод, в другой оказалось то, чего нельзя было касаться «под страхом смерти», как любит повторять Андрей, в третью она складывала всё, с чем не знала, как поступить. Вообще-то ей и самой не была присуща та степень аккуратности, которую она требовала от мужа и детей, и раньше, особенно в юности, она умела устраивать беспорядки не хуже маленького Сережки, и существовала в них неделями, а то и месяцами. Но если теперь в большой квартире на четырёх гавриков не будет ни одного аккуратиста, то что же вообще получится? Короче, пришлось менять установившиеся привычки – семья есть семья.
О, а это что за бумажка? Ни о чём не подозревая и всё ещё пребывая в прекрасном настроении, Оля развернула розовый, со странным, чуть уловимым запахом клочок бумаги и, пробежав глазами, отшвырнула, будто обожглась. Ой! Надо же, что время делает! Она совсем забыла… И это верно, верно, потому что – хватит уже с неё! И кроме того… Оля даже руку ко лбу прижала, усиливаясь вспомнить: ну, конечно же, она так и видит, как опускает эту бумажку в мусорное ведро и прикрывает крышкой. Как же эта негодная писулька могла оказаться на столе Андрея? Не могла же она сама оттуда выскочить? Да и этот запах, хоть и выветрившийся, но вполне узнаваемый запах помойки. Фу! Может, дети? Но почему записка очутилась на столе у Андрея? Ведь детям «под страхом смерти» запрещается подходить к столу и что-либо здесь трогать… Ладно, но видел ли её Андрей? Что, если прочёл?.. Ай, видел – не видел, какая разница? Хватит уже всех этих глупостей!
Оля подняла записку, поставила ногу на стул, расправила бумажку на коленке и ещё раз спокойненько перечитала. Там было всего две строчки, написанные мелким, ничуть не изменённым временем почерком: «Оля, я здесь, но скоро уезжаю. Возможно, далеко и надолго. Прошу, зайди попрощаться. Адрес прежний». Вот и всё. И подпись.
Оля ещё долго рассматривала этот более ничем не примечательный обрывок чего-то чужого и ненужного, даже враждебного, и как будто надеялась, что сейчас буквы переменятся местами, построившись в слова более-менее привычные и не требующие никаких перемен. А в этих было беспокойство. Ну, зачем, зачем? Жили себе – не тужили, и вот на тебе! Оля сложила записку и сунула её в карман. Что толку снова её выбрасывать? Ну, я узнаю тебя! Ладно, приду, раз ты этого хочешь. Только смотри, не пожалей!
8
– Нет, вы только представьте…
– А сколько ей было лет?
– Восемнадцать. Свет, да ты ж её знала. Помнишь, ты ещё сказала: «Ах, какая лапочка! Если б была парнем, влюбилась бы в момент!»
– Помню, помню, – подхватила Света, отжимая тряпку уже на пороге. Пол блестел как зеркало. – И что?
– Так вот я и рассказываю… Поехала она, значит, в Адлер с матерью, братом и бабкой, а бабка в прошлом – известная личность, актриса, между прочим. И вот эта девочка познакомилась там с какими-то, ну, ничего и ничего, сначала, нормальные ребята, а потом! Проиграли её в карты и убили, представляешь! Она пошла купаться, и под водой…
– Ой! какие страсти!
– А брат её этот на берегу ждал, ну, этот, он же хилый такой, почти уродец, вся красота сестре досталась. Ждёт её, ждёт, а она нырнула и не выныривает. Её под водой убили.
– Кошма-ар!
– Вот так-то, что делается… а вы – что это? Чему улыбаетесь? Думаете, вру? – обе девушки с недоумением уставились на больную.
– Нет, Вера, не беспокойтесь.
– Так что же здесь смешного? Человека убили, это, по-вашему, смешно?
– Не смешно и не ужасно. Просто жизнь.
Девушки переглянулись – Светлана растерянно, а Вера возмущённо – и вышли из палаты.
– Видела? – тут же заговорила Вера. – Извергиня! Такая сама убьёт, кого хочешь и глазом не моргнёт. Вот попомни моё слово – все мы тут дураки! Её, небось, давно уже разыскивает интерпол или кому там следует, а мы ей тут – укольчики, музычку, то да сё, а она над нами же и смеётся. И Володя, между нами, ведёт себя очень подозрительно. Не первый день здесь работаю. У меня на такие дела – нюх! И я даже не удивлюсь, если здесь какая-нибудь государственная тайна. Может, она международная шпионка?
До этого момента Света слушала, открыв рот, но тут не выдержала:
– Да ну тебя, Верка, у тебя все – то воры, то жулики, теперь уже и шпионки появились!
– А почему, думаешь, Володя просил быть с нею осторожными и всё ему докладывать? Даже, что во сне шепчет. А она, между прочим, ничего и не шепчет – то ругается, то кричит, как резаная. А ещё, – тут Вера перешла на шёпот, и Светино невинно оттопыренное ухо припало к самым её губам, – однажды ночью она всё кого-то уговаривала, что б не умирал, и повторяла: это не я! это не я!
Света чуть не вскрикнула, но вовремя прижала к губам ладонь. Она работала здесь недавно, но уже усвоила, что кричать, громко разговаривать или смеяться работникам здесь не полагается.
– Ой, мамочки! А я же в ночь! Верка, зачем только сказала!
– Никакие не мамочки, такая наша работа, то ли ещё терпеть приходится! Но главное, я тебе скажу, ты швабру позади себя не оставляй и спиной к ней не поворачивайся, держи, значит, в поле зрения… Да и зачем мы ей? Ну, ладно, я домой пошла. А ты зайди к Володе и всё ему перескажи! Ну, всё, счастливо!
– Вер, а как же я ему перескажу, ну, мы такие разговоры завели – при больных такие ведь не положено?
– Ладно, сама расскажу. Ты Володю не бойся! У него вид строгий, но он всё-ё понимает, душа-человек. Вот только врать ему не стоит – всё равно всё узнает, как было. А так – так простит. Мы ж тоже люди, не роботы!
9
– Я для себя делал кое-какие записи, в основном, специального характера, но вскоре появились и другие. Вот, прочтите, это может вас заинтересовать.
Из записок врача:
«У Лизы нет заметной реакции на людей. Она со всеми разговаривает так, как будто это один и тот же человек. Беда, что все мы для неё «чужие», а своих посетителей у неё так и нет.
Недавно спросил: «У тебя были галлюцинации?» Она сразу ответила: «Нет!», но я заметил, что ей очень не понравился мой вопрос. Похоже, я что-то подцепил, сделал шаг в нужном направлении. Эту женщину мучает что-то более осязаемое, конкретное, чем набор отвлечённых «не». Все мы чего-то не хотим, не может, не желаем: но, если б каждый из нас по поводу своего фатального «не» принимал бы такие решительные меры, люди вымерли бы, как мамонты».
– Во-первых, надо говорить: «Здравствуйте»…
– И до свидания.
– Лиза, это грубо.
– Ах, скажите! Ладно, извините. Глупость. Всё время забываю, что вы на работе, а не у меня в гостях. Надоело мне делать то, что нужно! Служебный интерес…
– И это вам неприятно? Считайте тогда, что вы у меня в гостях. Давайте-ка я вас послушаю.
– А почему меня не переводят в общую палату? Сижу тут, как в одиночной камере. Я что – плохо себя веду? Делаю что-то не так?
– Лиза, не смотрите на меня так, как будто я вам враг на всю жизнь. Видите, даже на меня – здорового и подготовленного человека – ваши слова, поступки, взгляды оказывают воздействие, которое положительным никак назвать не получается. А у нас здесь больные, нервные, раздражительные, чувствительные люди.
– Это всё? Я исправлюсь, моментально. Мне надоело моё заточение. Я хочу, чтобы вокруг были люди! Чтобы они ходили, смеялись, говорили, да, я хочу!