– А какая одежда? – Прохоров напрягся, чтобы не выдать охотничьего ликования: вот оно!
– Джинсы, футболка, толстовка с капюшоном… И кроссовки тоже, он прямо все вместе сунул, я ему потом еще говорила, что так нельзя, кроссовки нужно стирать отдельно… А что, это важно?
– Любая деталь важна, Наталья Сергеевна. Большое спасибо за то, что вы рассказали.
Наташа поерзала на стуле и спросила:
– Значит, на этом все? И что теперь будет?
– Пока все, Наталья Сергеевна. Я буду держать вас в курсе дела.
– Вы ведь узнаете про обратный билет, да?
Прохоров постарался ничем не выдать своего скепсиса:
– Да, конечно. Сделаем запрос в авиакомпанию.
– У нас свадьба должна быть в сентябре. Время еще есть…
Наташа говорила слабым голосом, и Прохорову хотелось взять ее за плечи, встряхнуть и сказать: «Да не будь ты такой курицей, ты себя в зеркале видела? Ты красотка, молодая, неглупая, зачем тебе этот жулик, который от тебя сбежал?»
– Наталья Сергеевна, не расстраивайтесь. Среди погибших человека с такими приметами нет. Значит, он жив, а это главное. Мы все выясним. Если что-то еще вспомните, пожалуйста, дайте мне знать.
Подождав, пока за девушкой закроется дверь, Прохоров отправил короткое сообщение, вздохнул и покачал головой.
Глава 9
Пухленькая Соня азартно жевала бутерброд, и мелкие хлебные крошки белыми мушками приставали к ее атласным щекам.
– Надя Юрьевна! А что вы будете делать, когда мы все уедем?
– Не знаю пока, Сонечка. А ты как думаешь? – рассеянно откликнулась Надя. Она оторвалась от разглядывания утреннего тумана, окутавшего кусты и деревья в старом саду, и глотнула кофе из большой асимметричной кружки.
– Я думаю, вы будете писать картины и делать выставки, – в Сониных глазах светилось такое веселое и яркое обожание, что смотреть на нее без улыбки было совершенно невозможно.
– Выставки бывают только у настоящих художников, – промямлил очкарик Авенир, не отрывая глаз от смартфона.
– А Надя Юрьевна и есть настоящий художник! Что ты вообще понимаешь! – с готовностью завопила Соня.
– Тихо, тихо! Не ссорьтесь! Конечно, Надежда Юрьевна самый настоящий художник, – Светлана искоса глянула на Надю и отобрала у Авенира телефон. – Ешь давай, хватит в экран смотреть.
– У меня там виртуальный тур по Метрополитен-музею! – протестующе заныл мальчик.
– Отлично. Значит, после завтрака мы все вместе сядем в гостиной перед телевизором и посмотрим этот тур, – мягко, но решительно распорядилась Светлана. – Занятий сегодня нет, поэтому сначала у нас будет твоя виртуальная экскурсия, а потом пойдем гулять.
Светлане казалось, что огромный стол, за которым каждое утро собирались маленькие художники, опустел: из девяти воспитанников, живших здесь на пике сезона, к середине августа осталось лишь пятеро. Родители забирали детей пораньше, чтобы успеть свозить их на море или в гости к родным, снарядить к школе и дать заново привыкнуть к городской жизни. Сезон в пансионе оказался короче, чем планировали подруги.
Озабоченно сдвинув брови, Светлана обратилась к Наде:
– Ты когда стартуешь?
– Да уже пора собираться. До Шереметьева ехать часа два, – Надя встала из-за стола и, стараясь не выдавать волнения, приобняла подругу. Почувствовав удушливый запах духов, она напряглась и пристально посмотрела Свете в лицо. Красные глаза, пересохшие губы и опять этот парфюм, от которого Надю почти тошнило. – Свет, ты точно в порядке? Справишься здесь?
– Не говори ерунды, все хорошо.
* * *
Открыв сухо скрипнувшую дверцу шкафа, Надя бегло осмотрела свой гардероб и достала прямые голубые джинсы и белую футболку. В своей прежней жизни она пять дней в неделю носила строгие деловые костюмы по фигуре, а в остальное время – джинсы, футболки и толстовки. Переехав в Кратово, Надя вдруг ощутила острую нужду в чем-то легком, развевающемся и не сковывающем движений. Она купила себе несколько простых разноцветных платьев, с которыми так прекрасно смотрелись украшения, которые она тоже начала носить совсем недавно. Но сегодня ей хотелось быть собранной, а значит, платье не подойдет, нужен лаконичный унисекс.
Быстро одевшись, Надя повернулась к зеркалу и замерла, застигнутая потоком обрывочных мыслей. «Как мы встретимся? Сильно ли я изменилась? Наверняка, просто это ведь не замечаешь за собой. Мы же двадцать лет друг друга не видели… Ну, я не растолстела, и то хорошо… А как мама? Я даже не знаю, сохранила ли она фигуру – или, может, расплылась, погрузнела, или даже ходит с палочкой… Что за бред, – оборвала она себя. – Какая палочка? Марине всего шестьдесят четыре. Для современных женщин это вообще не возраст. Соседка по даче вон замуж выскочила в семьдесят, за мужчину чуть старше, и прекрасно живут уже который год».
Надя подняла тяжелую крышку резной шкатулки, стоящей на столике у кровати, и задумчиво осмотрела утонувшие в бордовом бархатном нутре украшения. Серьги и браслеты, цепи и пояски – пестрая коллекция давно уехавшей за границу Марины – сегодня, в день их первой за много лет встречи, как будто обрели некую самостоятельность. Сейчас Наде казалось, что за каждым предметом в шкатулке кроется особый, неведомый ей смысл, и если она выберет неправильное украшение, мать, перед которой она и так чувствовала себя виноватой, обидится, и долгожданная встреча пройдет как-то не так.
Впрочем, как именно она должна пройти, Надя все равно не представляла. Да и Марина, в общем-то, человек легкий, обидеться на выбор сережек – это не в ее стиле. Надя помедлила и наконец, решившись, вытащила из пестрой горы недорогих украшений самый, как ей показалось, нейтральный предмет: узкую черную бисерную ленточку с цветочками и шариками на концах. Она помнила, что мать любила эту вещь и повязывала на шею, когда одевалась так же незатейливо, как сегодня Надя. Будем считать, ей будет приятно увидеть эту плетеную безделушку на дочери.
Еще раз взглянув на себя в зеркале, Надя отметила морщинку, прорезавшую лоб глубже обычного, и быстро пробежала по лицу кончиками пальцев, чувствуя, как кожа расслабляется и разглаживается от легких прикосновений. Затем взъерошила коротко стриженные светлые волосы и, улыбнувшись себе для настроения, вышла из комнаты.
Доски гаража, плита перед дверью и гравий на дорожке на разные голоса простонали и прохрустели под колесами. Надя, опустив стекло, помахала Свете и детям, высыпавшим ее провожать.
– Надя Юрьевна, мы же еще увидимся? Правда? – Соня сияла глазами, в которых было многовато влажных бликов – похоже, слезы на подходе.
– Конечно, Сонечка! Я приеду сегодня или завтра. Вы даже соскучиться не успеете!
Соня протестующе замотала головой и шмыгнула носом, но Света тут же обняла ее за плечи:
– Счастливо, Надь. Если получится, привози Марину сюда.
Глава 10
Марина летала часто и с удовольствием: она всегда была легкой на подъем, а из Праги да с европейским паспортом было удобно путешествовать куда душа пожелает. В первые три года после переезда она побывала, кажется, во всех уголках Европы, о которых раньше только мечтала.
Но сегодня, входя в гулкий, залитый огнями зал аэропорта, она не чувствовала привычной легкости и душевного подъема. Еще месяц назад, сразу после покупки билета в Москву, она ощутила неприятный комок в груди, и с каждым днем он становился тяжелее и холоднее. Когда нарастающее напряжение стало почти нестерпимым, Марина впервые призналась себе, что ей страшно. Последнюю ночь перед поездкой она провела, лихорадочно перебирая шкафы, в которых и без того был полный порядок, и поминутно теряя вещи, которые лежали прямо перед глазами. Отказавшись от предложенного мужем глотка коньяка, она пожалела, что не держит дома успокоительного, – сейчас пригодилось бы.
Марина машинально проходила привычные контрольные процедуры. Подготовила к досмотру небольшую сумку, заранее сняла шарф и часы, которые все равно заставили бы снять, и даже не забыла вылить воду из маленькой бутылки, которую всегда брала с собой, чтобы наполнить потом в самолете. Но ее лицо напоминало застывшую маску, и реплики, которые симпатичные молодые сотрудники аэропорта адресовали пани, предъявляющей вместе с посадочным талоном чешский паспорт со средневеково сложным гербом, оставались без ответа. Вопреки принятым здесь приличиям, Марина не поддерживала разговор, лишь иногда невпопад кивала. И персонал с привычной, хотя и тщательно скрытой неприязнью констатировал: еще одна русская, которая гражданство получила, а выучить язык так и не удосужилась. У этой пожилой дамы не было ни нелепо нарядной и неудобной обуви, ни яркого макияжа с нарочито темными бровями, ни тщательно подобранной по шаблонам актуальных стилистов одежды с лейблами. Но высокомерное и замкнутое выражение лица выдавало иностранку, пусть и с чешскими документами.
Марина прошла в зал ожидания и уселась, рассеянно глядя на летное поле. Комок страха внутри превратился в камень. Она не видела дочь больше двадцати лет. Обида, разделившая их, была такой огромной и одновременно нелепой, что, казалось, просуществует вечно. И вдруг – это приглашение зятя. А вслед за ним – сообщение от Нади: «Мама, я тебя встречу и размещу. Номер рейса знаю, буду в аэропорту. Удачной дороги. Ждем».
В марте в Москве умерла мать Марины Галина Дмитриевна. Она долго болела, и Марина, гонимая растущим беспокойством, звонила и писала Наде, чтобы узнать, что происходит. Надя долго не откликалась, а потом внезапно позвонила – как оказалось, уже с поминок. Отношения в этом женском треугольнике всегда были сложными, но это все же выходило за все рамки. Марина не смогла ни попрощаться с матерью, ни приехать на похороны. Она впервые за все эти годы по-настоящему обиделась на дочь, хотя раньше в любой ситуации мысленно искала – и неизменно находила – оправдания всем без исключения Надиным поступкам. Дочь как почувствовала, начала сама писать и звонить, но теперь уже Марина не отвечала, чтобы не наговорить лишнего. Потом звонки прекратились. И вдруг ее позвали в Москву.
Она не могла не приехать. За двадцать с лишним лет разлуки Марина привыкла к болезненной напряженности в том месте сердца, где жила любовь к дочери. Она научилась искренне радоваться чужому семейному счастью, заинтересованно беседовать о детях и внуках своих знакомых и не вздрагивать, если вдруг периферийным зрением замечала в прохожих знакомые черты – Надя?! Леша?! Они, конечно, никогда не приезжали в Прагу, но подсознание, настроенное на поиск любимых лиц, упорно отказывалось в это верить. И еще была вероятность встретить дочку и внука в Вене, Берлине, Амстердаме, Париже, Риме – где угодно, сейчас ведь все так много ездят… Часто думая о том, что где-то там, по нынешним меркам не так далеко, живут ее родные, которым она совсем не нужна, Марина уже даже не плакала. Разве что иногда, после возвращения из Москвы, куда она все-таки периодически летала и где могла на несколько часов увидеться с внуком – всегда под присмотром и только в общественном месте, – она внезапно начинала тихо и отчаянно подвывать и всхлипывать, и тогда муж крепко обнимал ее и молча гладил по голове, пока не наступала безнадежная смиренная тишина.
– Пани, вы летите этим рейсом? – Марина Юрьевна вздрогнула и, благодарно улыбнувшись юной сотруднице пражского аэропорта, поспешила к стойке и дальше, по рукаву самолета, к своему месту у прохода.
Обменявшись парой слов со стюардами и соседями по ряду – чешский у нее, разумеется, был вполне приличный, – Марина защелкнула пряжку скользкого самолетного ремня и закрыла глаза. Голова слегка кружилась после бессонной ночи, во рту было сухо, и главное – никак не получалось о чем-то целенаправленно думать. Ей просто было страшно. Сжав подлокотник холодными пальцами, Марина принялась глубоко дышать, чтобы успокоиться. Соседка посмотрела на симпатичную седую пани снисходительно – похоже, та боится летать.
* * *
Марина перестала говорить вслух о дочери и внуке, когда поняла, что никогда не сможет врать о них. Почему – она сама не знала. Жестокость, с которой Надя отрезала ее от своей жизни, поразила Марину на каком-то клеточном уровне. Она никак не ждала, что в дочери так много этой мрачной непримиримости, ледяной решимости резать по живому. Похоже, так проявились бабушкины гены – Галина Дмитриевна всегда гордилась своей так называемой принципиальностью, ради которой не задумываясь жертвовала чужими чувствами, дружбой, покоем в доме и в собственной душе. Она словно питалась негативом и черпала силу в противостоянии всему миру. Но Надя…