Берсерка

Торвейг и Рансу любили бродить по лесам, зачастую возвращались затемно. Приносили травы, ягоды и грибы. Вместе лазили по скалам за птичьими яйцами, связавшись одной веревкой. Рагнар позволил им брать из конюшни лошадей, Торвейг любила ездить верхом и посмеивалась над Рансу, когда та судорожно вцеплялась в конскую гриву. Финка говорила, что на родине она пасла оленей.

Раз девушки пришли в конюшню ночью, когда солнце давно уже скрылось за горизонтом: Торвейг не спалось. Однако Серый, ее любимый конь, ласковый и послушный обычно, вдруг бешено прянул в сторону, стоило хозяйке сделать шаг к нему. Тревожно заржал Хуги, широкогрудый жеребец Рагнара, признанный вожак всех лошадей Винтерхейма.

– Чего это они? – Торвейг повернулась к подруге.

– Зверя чуют, – тихо ответила финка, блеснув глазами.

– Какого еще зверя? – Дочь Рагнара тоже понизила голос.

Рансу вдруг цепко взяла ее за плечи обеими руками, развернула к окну, заглянула в лицо, освещенное лунным светом. А потом решительно схватила за руку.

– Побежали!

Они помчались через двор. Торвейг неслась вихрем, финка тяжело дышала, но старалась не отставать. Правду сказать, угнаться за берсеркой было делом совсем не легким. Девушки выбежали в поле, рыжие волосы Торвейг плескались по ветру, она перестала заплетать косы и завязывать волосы в узел, как делала раньше. Рансу носила платок.

– Куда… бежим-то? – выговорила Торвейг. – Долго еще?

Рансу не хватило воздуха, чтобы ответить. Она закашлялась, попыталась вдохнуть… и почувствовала в своей руке вместо крепкой ладони Торвейг звериную шерсть! Финка споткнулась, упала, поспешно вскочила… Прямо на нее медленно шла медведица: рыже-бурая шкура, острые когти и… синие глаза. Глаза не изменились. Рансу окаменела. Она была готова к чему-то подобному, она загодя почувствовала. Но все равно было очень страшно. Шаман, случалось, рассказывал про оборотней: девицу, способную превращаться в тюленя, охотника, умеющего становиться быстроногим оленем. Маленькая Рансу мечтала: вот бы научиться! Как братья Рагнарссоны, завидующие сестре оттого, что она берсерка. Рансу слышала, как Вигмарр, которому крепко досталось от Торвейг деревянным мечом, высказал брату, что, мол, справедливые боги явно по недосмотру наделили сестру силой. Могли бы получше подумать, кому родиться берсерком: храброму воину или сопливой девчонке. Осторожный Виглаф не стал спорить. Если бы братья узнали, что Торвейг еще и оборотень…

Финка неуверенно подняла руку. Зверь замер на месте, вздыбив шерсть на загривке. Только бы не бросилась!

– Торвейг, это я, Рансу! – Девушка с трудом унимала дрожь в голосе. – Торвейг, возвращайся! Возвращайся обратно!

Медведица глухо заворчала, ее мышцы напряглись, когти ушли в землю. Рансу не выдержала, зажмурилась. А когда открыла глаза, ее подруга была уже в человеческом облике. Голая, растрепанная. И плакала.

Возвращались молча. Торвейг, кутаясь в плащ финки, зло утирала слезы, шмыгала носом, ругалась вполголоса. Потом откашлялась, тряхнула рыжей гривой, высморкалась в два пальца.

– Рансу, я тебя так и не спросила… Почему ты так не хотела к ярлу Сигвату? Ведь не он напал на твоих родичей, это сделал мой отец. Сигвата матушка принимает, он в свое время сватался к ней.

– Духи сказали мне, что Сигват злой человек. Он богат, знатен и уважаем, но его сердце точит обида и зависть.

– Какая обида?

– Я не знаю, – развела руками финка.

– Рансу. – Торвейг вздохнула. – Если хочешь, возвращайся домой. Отец попросит какого-нибудь купца, что пойдет в ваши края, отвезет тебя. Видишь, как я…

– Торвейг. – Финка остановилась. – Я сирота. И родных не осталось.

Не осталось никого, так говорили люди. Сколько Рансу себя помнила, она жила у старика-шамана, высокого, худого как щепка, с длинными седыми волосами. Шаман говорил непонятное, но был добр к Рансу. Когда девчонка подросла, старик стал учить ее говорить с духами, разбираться в рунах, а самое главное – смотреть и слушать. Море, людей, деревья и скалы.

– Я не хочу домой. Я хочу следовать за тобой, куда бы ты ни отправилась, я хочу увидеть мир. И потом… не у каждой финской девчонки в подругах берсерка-оборотень.

Торвейг возмущенно сверкнула глазами, а потом рассмеялась в голос. Они долго сидели на траве, глядя в высокое летнее небо. Звезды сверкали остро и холодно, как клинки валькирий, пахло вереском и свежескошенной травой. Торвейг думала о том, как изменилась ее жизнь за последние полгода. Совсем скоро отец снарядит боевые корабли… может быть, Рагнар не откажется взять ее в поход? Он прикажет Торгриму с Эгилем выковать Торвейг доспехи и меч, а когда начнется морской бой, девушка первая спрыгнет на палубу чужого корабля. Даром, что ли, каждый день отцовские воины гоняют ее по бревну, заставляют по сто раз спрыгивать с него и запрыгивать обратно? Она будет неукротимой и отважной, как настоящая валькирия, получит свою долю военной добычи, а потом все скальды будут петь у очагов о подвигах дочери Рагнара… А потом – не скоро, конечно же! – когда придет время умирать, Торвейг встанет у ворот Вальгаллы, где, наверное, уже будет пировать отец, встанет, как равная. И улыбнутся ей красавицы-валькирии, сам Один, верно, ухмыльнется в бороду и даст ей место за своим столом рядом со славными воинами.

Рансу спокойно сидела рядом, подобрав под себя ноги. Когда Торвейг пыталась так сидеть, у нее затекали все мышцы, а финке хоть бы что. Подруг у Торвейг никогда не водилось: в Винтерхейме почти не было девочек ее возраста, только рабыни. С Мерет дочь Рагнара так и не поладила, к вящему огорчению матери. Мерет была веселой и подвижной, как солнечный зайчик, весело смеялась, плясала до упаду. Ей все улыбались, даже вечно хмурый Вигмарр. Да что греха таить, даже Гуннхильд как-то сказала Силье, что, мол, дочери не помешало бы брать пример с Мерет, глядеть повеселее, с замужеством бы быстрее сладилось. Торвейг слышала. Но это давно было, еще до того, как она стала берсеркой.

После того подслушанного разговора Торвейг на цыпочках вышла во двор, ушла в кузницу и долго-предолго смотрелась в отполированный шлем, сравнивая себя с дочерью Сигвата. Повздыхала, поплакала немного. Мерет обладала удивительными зелеными глазами, которые на солнце казались совсем светлыми. Когда она опускала ресницы, на нежные щеки ложилась тень. Еще у Мерет были медового цвета косы, стройный стан и легкая поступь. Торвейг ничем таким похвастаться не могла. Дочь Рагнара была рослой, как он сам, широкой в кости, с буйной гривой вечно встрепанных рыжих волос и громким голосом. И она была скорее задумчивой, чем веселой.

Совсем худо стало, когда девочки выросли. У Мерет отбоя не было от женихов, но Сигват-ярл не спешил отдавать дочь, она так и жила в Винтерхейме. Близнецы Рагнарссоны наперебой дарили Мерет украшения и нарядные платья, отец не препятствовал. Похоже, он был бы не против женить одного из них на дочери своего друга и доброго соседа. С Торвейг же братья общались мало, Вигмарр так вообще ее не замечал. До того самого дня, когда появилась Рансу. Хорошо все же, что она появилась.

– Рансу?

– А?

– Мы ведь не расстанемся?

– Нет, – просто ответила финка. – Я буду лечить твои раны и хранить тебя. Я увижу нож, нацеленный тебе в спину, разгляжу отраву в кубке. Пока я рядом, с тобой ничего не случится, Торвейг. Мы всегда будем вместе. Если ты меня не прогонишь. Трижды отведу от тебя Калму-смерть.

– А потом?

– А потом увидим, – вздохнула финка.

– Откуда ты знаешь?

– Так, – задумчиво сказала Рансу. И взглянула в лицо Торвейг: – Веришь мне, берсерка?

Домой они вернулись под утро, шли босиком. Гуннхильд тоже не спалось до рассвета, она сидела у окна. Увидев дочь, покачала головой. Учится сражаться, всю ночь пробегала по лесу с этой финкой, будь она неладна. Эх, вернуть бы то время, когда Торвейг смирно сидела за прялкой. Как теперь выдавать ее замуж? Слух о юной берсерке уже пошел по северным землям. Надо поговорить с Рагнаром, завтра же. Точнее, уже сегодня.

Еще финка эта, непонятно откуда взявшаяся, дочь с ней не расстается, за стол ее с собой сажает, даже спят вместе. И чаще спят на сеннике, чем в доме. Но это ладно, как похолодает да заморозки ударят, вернутся под общую крышу, к очагу. И попробуй что скажи своевольнице: сверкнет глазами, мотнет головой и замолчит, а сделает все равно по-своему, упрямой стала. А еще гордой и неуступчивой, смотрит свысока. Одеваться начала в холстину да вареную кожу, от людей стыдно, последняя рабыня носит платья наряднее. И на все упреки у вздорной девки один ответ: я, мол, берсерка, богами отмеченная, мне можно. Рагнар только посмеивался в ответ на жалобы жены. Гуннхильд отступилась было, но сейчас твердо решила настоять на своем.

Найдется ли хороший жених для Торвейг? Все же ярлова дочка, за простого воина ее не отдашь… Жаль, что Торвейг не так красива, как Мерет, вот дочь Сигвата уж точно выйдет замуж за достойного человека, знатного и доблестного. Не исключено, что за Вигмарра или Виглафа. Все свободное время близнецы проводили с Мерет, рано или поздно ей придется выбирать. Гуннхильд задумалась: она любила своих сыновей одинаково. Но Виглаф был спокойным и рассудительным, люди называли его добрым. А Вигмарр… Вигмарр был выкован из стали, схваченной крепким морозом: неистовый и беспощадный в бою, скорый на гнев и на расправу. Рагнар подумывал передать близнецам один из своих кораблей и поставить Вигмарра вождем. Но Гуннхильд казалось, что люди охотнее пойдут за Виглафом.

В соседнем фьорде стоит двор Хродмара Гудмундсона, а у того есть сын, Кетиль, прозванный Книжником. Сам Хродмар, бывший некогда храбрым викингом, неохотно покидает двор, донимают старые раны. А вот семнадцатилетний Кетиль уже объехал полмира с торговцами, говорит на нескольких языках, даже по-ромейски разумеет. За то и кличут его Книжником. Год назад Гуннхильд видела парня на тинге, он ей понравился. Держится с достоинством, но просто, собой хорош, высокий, кудрявый, опять же, единственный наследник. Тем летом в вик ходил, взял добычу немалую. Хродмар тогда обещал прислать сватов, но что-то не шлет.

Задумано – сделано. Торвейг явилась перед Рагнаровы очи, встала у порога, скрестила руки на груди.

– Звал, отец? – спросила почтительно, наклонив голову.

– Ты вот что, Торвейг. – Рагнар встал, нахмурился. – Хоть ты и берсерка, а все ж над тобой моя воля. Моя и матери твоей. Слово мое такое: по осени принимай сватов и жениха выбирай. Неволить тебя не буду, кто понравится – за того и пойдешь. Главное, чтобы род был добрый.

Рагнар покосился на дочь. Торвейг упрямо наклонила голову:

– Нет.

– Чего – нет? – Рагнар рассердился. – А ну, говори толком!

Торвейг молчала.

– Это не твои слова, ярл, – донеслось от порога.

Оглянулись одновременно: Рагнар потянулся к мечу, а Торвейг – к ножу у пояса. Финка Рансу смирно сидела, скрестив ноги, у бревенчатой стены. Как, откуда?! Торвейг вошла к отцу одна…

– Не твои слова, – повторила Рансу, – а госпожи Гуннхильд.

– Как ты сюда попала? – свел брови Рагнар. – Через закрытую дверь?!

– Нет, – безмятежно ответила финка. – Вместе с Торвейг вошла. Я тебе глаза отвела. Первый раз получилось!

Торвейг хихикнула. Рагнар хотел разозлиться, но не смог. Гуннхильд не понять, но дочь-берсерка нравится ему больше просто дочери. Как будто у Рагнара не два сына, а три. Ярл встал, потрепал девушку по рыжей макушке, мимолетно отметив, что та почти с него ростом…

Сговорились так: все остается как было, но сватов Торвейг принимает, матери не дерзит, ведет себя скромно и почтительно, когда надо, надевает платье, а не портки мужские. Заплетает волосы и делает все, что положено делать ярловой дочери. В остальное время она вольна вести себя как угодно – есть из одной миски с рабыней, лазить по скалам, махать топором и бегать по бревну, бродить по лесу и плавать в море. Торвейг угрюмо кивала, Рансу улыбалась.

По осени Рагнар снарядил корабли. Торвейг умоляла отца взять ее с собой, но получила отказ.

– После возьму, – сказал Рагнар. – Когда еще чуть подрастешь. И сватов уже прими, уважь мать.

И уплыл. Торвейг долго стояла на берегу вместе с Гуннхильд, до тех пор, пока полосатые паруса не скрылись на горизонте. Впрочем, сыновей Рагнар тоже оставил дома и часть хирда оставил. Вик обещал быть коротким, к зиме вернутся.

Шли осенние дни, похожие один на другой. Торвейг и Рансу каждое утро вставали на рассвете и шли к морю. Торвейг раздевалась донага и входила в обжигающе холодную воду, плавала и ныряла, потому что берсерка не должна бояться холода. Рансу ждала на берегу, кутаясь в плащ, зевала, терла глаза кулаком. Финка помогала дрожащей Торвейг натянуть одежду на мокрое тело, и девушки во весь дух мчались обратно. Как всегда, Рансу отставала.

Торвейг все свободное время проводила во дворе, упражняясь с оружием. Мечу она предпочитала старый тяжелый топор, который отыскала в оружейном доме. Держала его сначала двумя руками, потом стало получаться одной. С ладоней не сходили мозоли, но Торвейг это не тревожило, скорее даже радовало. Лезвие топора тускло посверкивало синеватой сталью. Немногие из отцовских воинов могли принять на щит удар берсерки, а из юношей против Торвейг рисковал выходить только Торгрим, кузнецкий сын. Он проигрывал три боя из четырех, но раз за разом поднимался и шел прямо под удар топора. Такое упорство страшно злило Торвейг: всем было ясно, что она, берсерка, лучше, почему же Торгрим никак не хочет этого признавать? Дочь Рагнара не жалела своего товарища, стараясь ударить его посильнее, но парень не сдавался. Раз Торгрим даже выбил топор у нее из ладони, вокруг закричали, Торвейг еще ни разу не выпускала оружия из рук! В ярости девушка ударила ногой в нижний край щита Торгрима, рывком наклонилась за топором, кузнец наступил на рукоять. Щит разбил ему губы, Торгрим жутковато ощерил зубы в кровавой улыбке. Торвейг двинула ему кулаком в лицо, но парень толкнул ее щитом и сам бросился сверху, выпустив меч, сбил с ног. Торвейг ударила Торгрима коленом, он в ответ вывернул ей руку, вынуждая закусить губу от боли.

Растащил их Олаф, один из хирдманнов Рагнара, оставленный в Винтерхейме залечивать досадную рану: на охоте Олафа угораздило свалиться с коня и сломать ногу, он не пошел в поход и злился на всех вокруг. Воин закатил Торгриму такую затрещину, что у того зазвенело в голове. Вздернув парня на ноги, Олаф занес руку для нового удара:

– Смотри, с кем дерешься, сопляк!

Торгрим, утирая разбитые губы, круто повернулся, сплюнул и пошел прочь.

Торвейг медленно поднялась, пригладила растрепанные волосы. Ей не надо поблажек! Рука болела, на глазах закипали обидные слезы. Не хватало еще разреветься при всех! Хотелось убить Торгрима, вцепиться ему в горло, разорвать на части, все кости переломать… зуб она ему, похоже, вышибла, а может, и два… никто еще не сбивал Торвейг с ног. Жалели? Дрались не в полную силу? Да нет, не может быть. А этот, щенок! Торвейг прислушалась к себе: не накроет ли берсерочье боевое безумие? Зажмурилась, постояла… нет, ничего. Но ярость никуда не делась.

Он даже не воин, он кузнец, и воином не будет, будет всю жизнь гнуть спину над наковальней и махать молотом, никогда не ступит на палубу драккара, не ощутит на лице соленый ветер, что пахнет боем и кровью, дальними странствиями и славой… и в Вальгаллу уж точно не попадет, туда отправляются лишь те, кто умер с оружием в руках. Торгрим будет ковать оружие и доспехи для воинов, хирдманнов и ярлов. Для таких, как Рагнар, Виглаф и Вигмарр. Для таких, как Торвейг. Незавидная судьба, что и говорить! А она, Торвейг, еще дружила с ним, постоянно пропадала в кузнице… Было больно, чего уж там. Оставалось надеяться, что Торгриму досталось еще сильнее.

– Не связывался бы ты с ней, – посоветовал Эгиль, неодобрительно глядя на сына из-под седеющих бровей. – Зачем на рожон лезть?

Торгрим умывал разбитое лицо морской водой. Щипало крепко, он задерживал дыхание. Один зуб скололся в том месте, куда пришелся удар окованного железом щита.

– Что ж теперь, – невнятно проговорил парень, осторожно ощупывая губу, – с ней и не драться, если берсерка? Сразу убегать?

– Сражаться ты выучился, Торгрим, себя оборонить сможешь. Хочешь учиться еще – учись, я не препятствую. Только куда еще дальше? Или ты в викинги податься решил? Ремесло я тебе зря передаю? – Кузнец зашелся тяжелым кашлем.

– Не зря. – Торгрим выпрямился. – Только… если нападут? Такие, как Торвейг?

– Таких, как Торвейг, может, больше и нет в мире.

– Все равно, – упрямо мотнул головой Торгрим. – Я не побегу. А ты, отец?

– Я тоже, – усмехнулся старый кузнец. – С моей ногой далеко не убежишь.

И вздохнул. Вырос сын, еще выше его будет. Мальчишка еще, пятнадцать лет, но плечи широкие, руки бугрятся мышцами от работы тяжелым молотом. Что ему те мечи?

Торгрим и правда заметно возмужал, уже догнал ростом близнецов Рагнарссонов, даром что те старше. А вот Эгиль стал сдавать. По утрам у кузнеца, случалось, немело все тело. Прежняя сила будто уходила из рук – пальцы не слушались, и хватка слабела. А ведь бывало, без устали ворочал тяжелым молотом от самой зари и дотемна.

В сумерках в кузницу постучали. На пороге стояла Мерет, закутанная в узорчатый плащ, схваченный у горла золотой фибулой: змея с рубиновыми глазами кусает себя за хвост. Начало и конец всему.

Эгиль отступил на шаг: дочь Сигвата-ярла ни разу не удостаивала его своим приходом. Мерет ласково улыбнулась ему и присела на грубо сколоченную скамью. Тонкие пальцы расстегнули плащ, Мерет потупила взор, отбросив за спину медовые косы.

Торгрим тоже молчал, только смотрел на красавицу. Мерет не Торвейг, с ней не поговоришь запросто. Правду молвить, воспитанница Рагнара до сего дня как будто не замечала его существования. А тут вдруг шагнула на порог: и закопченную кузницу будто озарило сияние.

– Мне говорили, что ты искусен, хоть и молод, – сказала Мерет, – и еще говорили, что ты можешь сделать тонкую работу.

– Да, могу, – сказал Торгрим охрипшим от волнения голосом и зачем-то дотронулся до рассеченной губы.

Это было правдой. Эгиль стал слаб глазами, у сына же его было зрение сокола.

– Сделай мне пряжку, – девушка положила золотого змея на наковальню, – вроде этой, только из железа.

– Из железа? – тупо переспросил молодой кузнец, чувствуя себя дураком. – Но зачем?

– Иногда железо дороже золота, – мелодично рассмеялась Мерет. – И милее. Ты уж постарайся, кузнец.

– Сделаю на совесть, – пообещал Торгрим.

Девица запахнулась в плащ и ушла, но на пороге обернулась: Торгрим так и стоял, сжимая в руке золотую вещицу.

Однажды утром Торвейг открыла глаза и привычно протянула руку, чтобы разбудить Рансу, но ее постель была пуста. Девушка села, недоуменно протирая глаза: финка ускользнула совсем беззвучно, будто растаяла в сером утреннем свете. Торвейг пошла к морю одна. Туман накрыл берег густой дымкой: вытянешь руку, и дальше локтя не видно. Берсерка скинула одежду, разложила ее на плоском камне, вошла в обжигающе холодную морскую воду. На белой коже темнели синяки, но это ничего. Берсерка не боится холода. И боли не боится. И вообще ничего не боится – Торвейг нырнула до самого дна, нащупала там камень, зачем-то принялась выкапывать его из песка. Камень был шероховатый, весь в водорослях. Отфыркиваясь, Торвейг вынырнула, не выпуская камня из рук, пошла к берегу, внимательно вглядываясь в туман. Порты и рубашка исчезли. Камень был, а одежды не было. Торвейг ошеломленно захлопала ресницами. Как такое возможно? Кто посмел?!

Она стояла на берегу нагая, дрожа от холода. Длинные рыжие волосы прилипли к спине. Она узнает, кто это сделал, и жестоко расправится с ним. Узнать бы… Торвейг стучала зубами, мысленно посылая проклятия неведомому вору. Да кто вообще осмелился так шутить с ней?! Братья? Да зачем бы им – Вигмарр ни за что не поднимется на рассвете ради глупой шутки, а Виглаф слишком осторожен, да и побаиваются ее близнецы, это точно. Может, кто-то из трэлей? А может, Торгрим? Не сумел одолеть Торвейг в бою, так решил ее опозорить? Не может смириться с тем, что девчонка сильнее его?

По песку зашуршали шаги. Торвейг вздрогнула и занесла было камень, но, узнав походку Рансу, шумно выдохнула. Финка подошла к самой воде.

– Торвейг? Одевайся, уже синяя вся!

Торвейг мрачно сжала губы и шагнула на песок, обтирая себя ладонями, так же молча выжала волосы. Рансу покрутила головой, все поняла и тоже разделась, отдала подруге рубашку, еще хранившую тепло, шерстяной платок, накинула ей на плечи плащ, сама же натянула платье на голое тело.

– Побежали?

– Да погоди ты, – отмахнулась от подруги берсерка. – Кто?! Кто это сделал?

Рансу пожала плечами. В Винтерхейме вставали рано, с петухами: работники трудились, хозяйку Гуннхильд ждали хлопоты по дому, оставшиеся дома хирдманны Рагнара поутру с хохотом обливались водой из колодца. Вот что-то выкрикнул рыжий Олаф, вот один воин закатил другому звонкую оплеуху…

Торвейг внимательно осматривала берег. Никаких следов, нигде. Земля не первый снег, чтобы на нем любой след отпечатывался. Девушка разочарованно вздохнула, но от намерения отыскать обидчика не отступилась. Решительно сдвинула брови и пошла во двор. Рансу потрусила за подругой.

Все бы, наверное, обошлось, если бы Рансу не обратила внимания на Торгрима, который, стоя на пороге кузницы, недоуменно вертел в руках… да-да, кожаную безрукавку, которую Торвейг любила надевать поверх рубахи. Один раз, еще летом, она даже напялила ее на голое тело, выставив на всеобщее обозрение налившиеся силой руки и плечи, но Гуннхильд, увидев дочь, так ее отчитала, что берсерка не рискнула прекословить и быстренько переоделась.

Финка замедлила шаг, присматриваясь, Торвейг проследила за ее взглядом… и молча бросилась к кузнице. Платок свалился, льняная рубашка Рансу, изрядно тесная, облепила мокрое тело, но Торвейг ничего не замечала. Торгрим успел шагнуть назад и захлопнуть дверь. Загремел засов.

– Убью!!! – завопила Торвейг, наваливаясь на дверь плечом. – Отворяй!!!

Дверь затрещала. Рансу увидела, что от колодца, торопясь, хромает Олаф, бегут еще воины. Она попыталась схватить Торвейг за руку, но не смогла удержать, подруга снова ударила в дверь. Еще пару таких толчков – и засов не выдержит.

– Выходи, Торгрим! – орала Торвейг, тряся мокрой гривой. – Я тебе кишки выпущу! И кузницу твою по бревнышку раскатаю!

– Что тут происходит?!

Торвейг обернулась, растрепанная, красная. На рубашке проступила кровь: берсерка рассадила плечо, когда ломилась в кузницу. Внезапно дверь распахнулась. Торгрим спокойно шагнул через порог, держа в руках одежду Торвейг.

– Ты унизил меня, – прошипела девушка. – Ты украл мою одежду с берега! Трус!!!

Молодой кузнец слушал ее, склонив голову к левому плечу. Непохоже было, что он боится. Синие, почти как у самой Торвейг, глаза были грустными.

– Я не делал того, в чем ты меня обвиняешь, и готов в этом поклясться. И если бы ты была мужчиной, я вызвал бы тебя на поединок.

– Но-но, – проворчал Олаф, очень довольный, что на этот раз обошлось без ран, – ты, парень, полегче…

Рансу вовремя заметила, как у Торвейг стекленеет взгляд, как бешено раздуваются побледневшие ноздри. Она вцепилась в подругу, обхватила ее за плечи, изо всех сил сжала руки… Помогло. Торвейг осталась стоять, где стояла, Рансу даже через мокрую ткань чувствовала, какая горячая у нее кожа, будто из самого нутра поднимается пламя.

– Нет, Торвейг, нет! Смотри на меня!

Торвейг встряхнулась, как мокрое животное, но послушалась, опустила глаза.

– Я нашел твою одежду у двери, Торвейг, – негромко сказал Торгрим. – Я не воровал ее. Я… у меня… мой отец умер этой ночью.

Берсерка молча взяла свою одежду, недоуменно потрогала разбитое плечо и пошла восвояси. Торгрим скрылся в кузнице, а Рансу присела на порог – ее не держали ноги. Обошлось. Пока что обошлось. Приглядевшись, финка заметила на пороге мелкую жемчужину с обрывком красной нитки. Она сама показывала девушкам хитрый двойной узел, которым следовало крепить речной жемчуг, если желаешь, к примеру, расшить плащ. Рансу морщила лоб, пытаясь вспомнить, не видела ли она на ком красного плаща с жемчужным узором. Видела, определенно видела… Да, точно. На госпоже Гуннхильд. Ну да это ничего не значит. Совсем ничего.

Торгрим устроил своему отцу погребальный костер на морском берегу, ведь Эгиль в свое время плавал по морю. Да и вообще любил, бывало, побродить по берегу, слушая резкие крики чаек, вглядываясь в синюю даль. Вроде не жалел, что сменил воинскую долю на кузнечное ремесло, опять же, какой из одноногого воин… А может, и жалел, только никогда не говорил об этом. Как бы то ни было, Торгрим весь день рубил деревья, колол дрова и носил их на берег. Теперь он остался один в этом мире, нет за спиной могучего рода (да и не было никогда), вообще никого нет. Только боги.